Фуэте на Бурсацком спуске

Книга Фуэте на бурсацком мосту Книга Фуэте на бурсацком мосту

Содержание:

  • Аннотация
  • Глава 1
  • Глава 2

Аннотация

В воскресенье, 16 февраля 1930 года, Харьков весь день засыпа́ло снегом.

Драли втридорога не жалеющие лошадей извозчики. Деловито щупали фарами путь редкие авто. Обледеневший внутри и снаружи спецтрамвай, опустив забрало и отчаянно визжа, расчищал рельсы Пушкинской, заодно подвозя ближе к театру горстки благодарных попутчиков. Матерились, но упрямо шли к цели недовольные саботажем погоды начальники. Скользили по протоптанным ими тропам обрадованные негородской белоснежностью романтики. Со всех сторон столицы, нервно заслоняясь от снега или счастливо подставляя ему лицо, оживленно переговариваясь или тихонько нашептывая что-то нежное, толпой, парами или поодиночке почтенная публика пробиралась к Национальному театру оперы и балета.

Долгожданная премьера должна была состояться при любой погоде.

1

Погодите оценивать! Глава, в которой всё выглядит не тем, чем является


Тремя часами ранее директор вышеозначенного театра громко ругался на крыльце служебного входа. Надпись «День открытых ступней» на афише, а также плакатное «Культурный отдых нам всегда множит силы для труда» по стойкому убеждению страдальца должны были свести его в могилу. И это он еще не заметил сюрреалистичную растяжку на окнах: «Рев ревбалета — наша сила! А лебедей — на мыло!»

— Диверсия, — спокойно констатировал главный художник. — Причем, товарищ Рыбак, диверсия с вашей стороны. Это вы привлекли к оформлению служебных помещений невесть кого.

— Ох, да! Ох, да! — хватался за голову директор. — Но что мне было делать? Не мог же я в канун премьеры переключать вас на украшение какой-то про-хо-дной… Вы, товарищ Петрицкий, сценограф, а не про-хо-димец, — внезапный каламбур немного примирил директора с действительностью. — Вот почему я могу талантливо играть словами, а они — нет? В городе полчища литераторов, мы вон целый дом отгрохали и ими заселили…

— Еще не заселили… — все так же флегматично протянул художник. — Котлы отопления не готовы. И, пардоньте, что значит «мы отгрохали»? Партия, конечно, помогла, но все владельцы квартир дома «Слово» в ходе строительства исправно платили паи, причем немалые…

— Простите, — перебил директор совсем не извиняющимся тоном, — я забыл, что вы, Анатолий Галактионович, тоже из этих «словян». Кстати, почему? Вы ведь художник… А, да, паи… В общем, передайте будущим соседям, что во всей столице не нашлось текста для нормального театрального плаката про День открытых дверей.

Сегодня в театре проходил эксперимент. По образцу московского Большого и по совету приехавших оттуда коллег (то есть в совершенно обязательном порядке) перед премьерой балетного спектакля проводились «открытые танцклассы». Любой желающий мог зайти в театр со служебного входа и посмотреть, как занимаются танцовщики перед спектаклем. Задумывалось это как еще один шаг искусства к массам. Но все пошло не так. Все! От противоречащих понятию «искусство» дурных плакатов до того, что в предпремьерной суматохе забыли кинуть клич по профсоюзам, и на танцклассы собрались лишь журналисты и вездесущие театральные завсегдатаи, которые к «массам» не имели никакого отношения. К тому же задача «сделать балет понятней простым людям» отвлекала артистов, и грандиозная премьера могла провалиться.

— Зачем? Зачем я только согласился на эти глупые нововведения? — всхлипнул директор Рыбак.

— Струсили, — невозмутимо ответил Петрицкий. — Не смогли отказать покровительствующей инстанции. С кем не бывает?

— Р-р-р! Умеете вы, Анатолий Галактионович, утешить впавшего в отчаяние коллегу, — не выдержал Рыбак. Потом поднял голову, с тоской вчитался в растяжку на окнах и чертыхнулся: — Ч-черт! Полный театр разгильдяев! Пойду убью кого-нибудь, может, полегчает…

* * *

Внутри на проходной тем временем царила куда более воодушевляющая атмосфера.

— Грандиозная идея! Легендарная! Неповторимая! — твердила публика на разные голоса. Людей пришло не так уж много, но узкая лестница, ведущая на второй этаж к танцклассам, с потоком не справлялась. Образовалась давка.

— В толкотне, да не в обиде! — авторитетно подбадривал окружающих стриженный ежиком мужчина с повязкой «Корреспондент» на рукаве. — Ничего! Скоро любителям балета не придется тесниться, как сельдям в бочке! Я уже видел подписанный проект! Не сегодня, так завтра город начинает строительство «Театра массового действа». — Рассказчик широко расставил руки, изображая масштабы будущего заведения. — В нем будет и театр, и кинотеатр, и даже цирк! Оперно-балетная труппа обретет, наконец, нормальные гримерные и репетиционные. Зрительный зал вместит, цитирую, «2200 человек живого зрителя»!

— Это так бездушно! — вмешался старческий голос. — Мешать все в кучу можно только в ущерб атмосфере. Гардероб оперного театра и раздевалки в цирке не могут быть одним и тем же местом! А буфет? Хотите, чтоб пирожные с балетного антракта пахли дешевой колбасой из бутербродов кинотеатра? Фи!

— Я лично, может, не хочу. Но архитектор Бекетов считает, что смешение ничего не испортит, — ловко прикрылся чужим авторитетом корреспондент. — Понимаете, дореволюционный бекетовский проект нового оперного театра старые власти откладывали-откладывали, жадничали, как могли… А новые — оп! — и подхватили. Задачу подправили согласно текущим потребностям и выставили на конкурс для доработок. Причем старика, несмотря на его в обед 70 лет и неподходящее происхождение, к конкурсу тоже допускают.

— О! Раз бекетовский проект, то я на все согласна. Мастер, бесспорно, знает толк… Но, позвольте, где же будет стоять этот новый театр?

— Да практически тут. По ту сторону Карла Либкнехта. Вместо Мироносицкой церкви. Приказ о ее сносе тоже уже подписан.

Как типичный диалог в очереди, разговор сопровождался регулярным продвижением толпы на полшажка вперед и постепенно удалялся.

— А вот церковь жаль, — пряча лицо за вспышкой, прокричал вслед переместившимся на лестницу фотограф. — Не как учреждение, конечно, а как память. Черт знает что! Только я смирился, что трамвайщики добились решения о скором сносе Николаевского собора, он вроде действительно лишает поворачивающий трамвай обзора, так теперь и Мироносицкую собираются сносить? Да город облысеет весь без куполов! — Автоматически фотограф чуть заметным движением поправил парик. — Только представьте — промчишься вверх по Гоголя и не выйдешь к ажурным воротам с часовенкой. А если вы, пардоньте, с девушкой гуляете? Как же без лавочек для поцелуев? Где еще в центре встретишь укромное место, скрытое от посторонних глаз свисающими из-за церковного забора ветвями?

— Ну, знаешь ли, приятель! — фыркнул корреспондент уже практически со второго этажа. — Оттого, что тебе негде целоваться, государство не обязано содержать никому не нужные аварийные здания. Церковь все равно стояла бы заколоченной или открывалась бы, как Благовещенский собор, раз в месяц для концертов духовной музыки. Что за вредительство? А новый театр Харькову действительно нужен. Ломать, чтоб строить — это неизбежно. И это правильно! Тем паче, собираются ведь строить театр, а не какой-нибудь дом для партийных начальников.

Речь журналиста так понравилась присутствующим, что даже сорвала овации. Фотограф сделал пару удачных снимков и решил не возражать. Толпа довольно быстро рассосалась, переместившись в танцкласс, но проходную тут же наполнила новая партия посетителей.

— Держитесь рядом, крошки! — громко басила пожилая разряженная дама, обращаясь к двум своим спутницам весьма провинциального вида. — Тетя вас привела, тетя тут все знает, тетя вам все объяснит! — Дама решительно двинулась вперед, собираясь распахнуть небольшую дверь, расположенную прямо по курсу.

— Простите, вам туда нельзя! — Между дамой и дверью, переместившись ловким стремительным прыжком, возник высокий голубоглазый блондин с мягким голосом. — Эта дверь ведет в предбанник сцены, за кулисы. Там сейчас ничего нет. А классы проходят на втором этаже. Прошу туда! — Он указал на лестницу, где уже снова толпилось несколько человек.

Дама окинула советчика недобрым взглядом, но послушалась, резко развернувшись.

— Не будем терять время на осмотр сцены, — сказала она спутницам. — Нам нужно поскорее попасть в танцкласс. Это такой зал с зеркалами и станками, вы же понимаете? Я слышала, что сам Асаф Мессерер приехал из Москвы смотреть премьеру и проведет сегодня разминку с кордебалетом. Что? Что такое станки? Кто такой Асаф Мессерер? — Повторяя вопросы своих спутниц, она то и дело с ужасом всплескивала руками. — Поверить не могу! Вы что, серьезно? Станки я покажу, ну а Мессерер, это… Это новатор, гений, постигший все секреты мастерства, хотя начал учиться балету в том возрасте, когда балеруны обычно уже выпускаются из училища. Всего за два года этот самородок достиг такого уровня, что был принят на работу в Большой театр! И сразу внес огромный вклад в развитие советского балета!

Даму с большим интересом слушали уже не только ее сопровождающие, но и вся проходная.

— До 1922 года балет был совсем не таким, — рассказчице явно нравилось быть в центре внимания. — Тогда танцоры мало танцевали, но очень много говорили жестами. Буквально сделал пару па, потом стандартной примитивной пантомимой объясняет, что имел в виду. Например, в «Лебедином озере» мать принца выходила на сцену и вместо танца излагала речь руками: «Ты уже вырос (махала вверх), тебе двадцать лет (два раза поднимала руки с оттопыренными пальцами). Ты должен жениться! (Показывала на палец, где носят обручальное кольцо.)» На эти жесты уходило полбалета, пока Асаф Мессерер не плюнул на эти традиции и не стал вести свои партии без жестикуляции, показывая мысли и эмоции танцем. — Рассказчица сделала многозначительную театральную паузу. — И все увидели, как это должно быть, и сразу же признали верховодство нового гения.

— Ну, — вмешался тот самый голубоглазый молодой человек, — все было не совсем так гладко, но в целом вы все верно рассказали.

— Что значит «было не совсем так»? — переспросила рассказчица и, явно разозлившись, перешла в наступление. — Вы по какому праву вмешиваетесь, мальчик? Работаете в театре и думаете, что все о нем знаете? У вас, наверное, и сертификат дипломированного искусствоведа есть?

— Нет, что вы, — «мальчик» улыбнулся. — Сертификата искусствоведа не имею.

— То-то! Охраняете дверь? Вот и охраняйте себе. А балет доверьте профессионалам! — удовлетворенно хмыкнула дама.

Тут со второго этажа, чудом просочившись сквозь поднимающуюся публику, вниз прибежала хрупкая девушка в красной безрукавке.

— Товарищ Мессерер! Товарищ Мессерер, ну что вы застряли тут? Пора начинать разминку кордебалета, потому что скоро уже придут примы. Все ждут, что вы проведете класс!

— Сейчас-сейчас! — прокричал в ответ голубоглазый. — Дайте мне еще пять минут! Так интересно послушать, что говорят люди.

Последней фразой он скорее оправдывался перед ошарашенной дамой, схватившейся за сердце, чем отвечал девушке.

— Нет-нет, вам не туда, танцклассы наверху! Нет, вам туда нельзя! Им — да. Увы, они сотрудники театра. Что? Не грубите, я вас умоляю.

Народ все прибывал, и, шутки или любопытства ради, Асаф Михайлович Мессерер еще пару минут изображал вахтера:

— О! Вам, конечно, можно, — сказал он напоследок и посторонился, пропуская убийцу к сцене.

* * *

В пространстве за случайно попавшей под опеку великого танцора дверью в этот момент тоже кипела жизнь. Управдел Воробьев тщательно изучал полы в предбаннике, пытаясь понять, насколько правдивы жалобы сотрудников, утверждавших, что там всюду торчат гвозди. Он помечал мелом опасные места и сокрушенно цокал языком. Там, где управдел уже прошелся — то есть в данный момент прямо в оркестровой яме, — орудовал молотком и гвоздодером рабочий сцены, с большим трудом стараясь не принижать заслуги Воробьева и устранять не все торчащие гвозди, а лишь те, что пометил Воробьев. На сцене, с ловкостью заправской акробатки балансируя на шатающейся стремянке, колдовала над опущенным занавесом довольно грузная костюмерша.

Беседа костюмерши и рабочего при этом носила, как обычно, отнюдь не бытовой характер.

— А, скажем, Розы Люксембург? — спрашивал рабочий и громко шлепал молотком по очередному гвоздю. — Про нее знаешь?

— Да, Женечка, конечно, — отвечала костюмерша. — Бывшая Павловская площадь. Звалась в честь купца Павлова, который в 1830 году построил первый в городе магазин с твердыми ценами. Переименована в честь зверски убитой контрой Розы…

— Кто такая Роза Люксембург, я и сам знаю, — перебил Женечка. — Я про площадь спрашивал. А, например, Пушкинская?

— Бывшая Немецкая улица. Получила название в честь первых жителей, немецких ремесленников, которых к нам зазвал Каразин в начале XVIII века. К столетию Пушкина, то есть еще до войны даже, городские власти, как чувствовали, переименовали улицу в честь поэта, — монотонно забубнила костюмерша, но вдруг решила перестроиться: — Но вы, Женечка, не о том спрашиваете. Это же всем известные факты — никакого простора для работы историка. Спросите, например, про спуск 12 ноября. Как думаете, в честь чего Советы дали спуску это название?

— Хм… — Женечка как раз столкнулся с особо вредным гвоздем, который ни за что не забивался и даже не поддавался гвоздодеру. — Честно говоря, я думал, это старое название. 12 ноября — это же День Озерянской иконы Божьей Матери, покровительницы Слобожанщины. Даже я знаю, что в этот день икону привозят в Харьков, потому что она якобы дарит страждущим всевозможные исцеления… Крестный ход к храму так и не отменили… — На этих словах он раздробил половую доску в щепки, слишком сильно стукнув молотком. Но беседу не прервал. — Я, только не говорите никому, пожалуйста, сопровождал мать и лично видел, как один крендель стоял в очереди к иконе с партбилетом и умолял, чтобы Божья Матерь помогла ему пройти грядущую партийную чистку. Но официально этого как будто нет, ведь так? К чему бы нашей партии чтить религиозные праздники?

— Еще одна гипотеза! Неплохо! — Костюмерша закончила пришивать стилизованный серебристый серп и молот к одному краю занавеса и, удивительно легко подхватив стремянку, отправилась к другому концу сцены. — Предположение довольно интересно… — рассуждала она при этом. — А еще можно вспомнить, что 12 ноября проходили выборы в Учредительное собрание — чем не памятная дата, а? Сидит себе вредитель в горсовете и переименовывает улицы в честь контрреволюционных сил. А? Или еще Дни милиции можно вспомнить. Сам праздник-то 10-го числа, но празднуют с размахом, до 12 ноября точно не просыхают.

— Хватит ерничать! — обиделся рабочий. — Скажи уж прямо, почему так переименовали? И кстати, какое было прошлое название?

— Ох, молодо-зелено! Мне сложно даже представить, что есть харьковчане, не знающие название Бурсацкий спуск. В честь бурсаков — учащихся бурсы, в здании которой находится сейчас Институт политобразования. Что же касается нового названия, то точно я не знаю, но придерживаюсь теории, что спуск переименован в честь давней забастовки паровозостроительного завода. — Она вновь перешла на интонации экскурсовода. На этот раз восторженного и разгоряченного. — Событие громкое и значимое. 12 ноября 1912 года рабочие паровозостроительного завода объявили грандиознейшую забастовку, которая длилась много месяцев и, чуть ли не первая из всех наших забастовок, закончилась победой рабочих. Все началось с того, что наши рабочие присоединились к всероссийской акции протеста против жестокой расправы над большевиками броненосца «Иоанн Златоуст», — не прекращая лекции, костюмерша переставила стремянку и набросилась на новый кусок занавеса. — Губернатор Харькова психанул и арестовал предводителей акции. Тогда-то рабочие и отказались выходить на работу. И грозного «ах так, ну значит вы уволены!» не испугались, потому что весь мировой пролетариат, оповещаемый о происходящем подпольной газетой «Правда», почти два месяца передавал бастующим средства. В итоге арестованных отпустили, а хозяева завода согласились не чинить никаких репрессий против бастовавших и восстановили всех на работе. Это была звонкая пощечина капитализму и отличная победа!

— Приветствую, Нино́! — В этот момент на сцене появились сразу две звезды — солистка оперы и прима-балерина. Похожая на неспешный мощный ледокол богатырша и юркая гибкая малюсенькая лань. Контрастируя друг с другом, они казались еще ярче и еще значительнее. Говорила та, что покрупней. — Душа моя, у вас так интересно! Смотрю, не зря вы ведете эту свою секцию краеведов-любителей. Найди я время, обязательно записалась бы к вам в кружок.

— Кружок! — нервно хохотнула костюмерша. — Из ваших уст, Мария Ивановна, конечно, любое слово — золото. Но не настолько! Если бы уважаемый господин Розенфельд услышал, он, наверно, вас убил бы! — Она провела большим пальцем поперек горла и устрашающе нахмурилась. — Изначально это были изысканные чайные встречи любителей Харькова. Господин Розенфельд — ну, тот самый, совладелец кучи знаменитых доходных домов города, — коллекционировал истории, факты, легенды и все, что связано с Харьковом. И его отец коллекционировал. И его дядя. У них, у Розенфельдов, это фамильное, — рассказчица поняла, что слишком отвлеклась, и исправилась: — Так вот, он проводил интереснейшие открытые беседы о городе. Встречи эти закончились в начале войны, потому что Розенфельды уехали в Москву. В смутные времена, как вы понимаете, было не до краеведческих историй. Потом жизнь наладилась, я заскучала и попыталась найти кого-то из старых приятелей, интересующихся городом, и… поняла, что нужно начинать все заново. Подала заявку профсоюзу, они идею чайных встреч категорически отвергли, но разрешили открыть секцию при театре. И вот теперь я много лет уже как руководитель «кружка». Но слово это не приемлю.

— Но что же в нем плохого? — спросила стоявшая рядом с певицей балерина.

— Руководитель кружка, плесни-ка ты мне чайка! Для кружка́ кру́жка — лучшая подружка! — прокричал какой-то лысый мужчина, внезапно выскочивший на авансцену.

— О, нет! Мелехов! — простонала костюмерша Нино́. — Ты и так довел всех до белого каления похмельными текстами на плакатах об открытых дверях. Кто просил тебя врать, будто тебе поручено писать тексты? А теперь ты еще и про меня что-то сочинять начинаешь?

— Да не пил я! — отмахнулся мужчина. — Просто иногда мятежной творческой душе нужны просторы для реализации! И вообще я тут по делу. Должен сделать объявление. Граждане и товарищи, будьте осторожны, сцена закрывается! Директор велел зачистить территорию и закрыть дверь от греха подальше. В театре полно постороннего народу, а на сцене дорогие декорации.

— Я не уйду! — немедленно отрезала Нино́. — Мне еще изнанку занавеса почистить надо. Один рабочий сцены с похмелья нес макет универмага и перепачкал мне всю ткань!

— Да не пил я! — опять начал Мелехов.

— А я универмаг не носил, — невинно улыбнулся Женечка и переключился на дело. — Я б с радостью ушел, но ты договорись, чтобы товарищ Воробьев меня отпустил.

— Я здесь и я все слышу! — Управдел направился в оркестровую яму. — Сейчас проверю, что ты там наделал, и будем уходить. Ты, Мелехов, дай нам еще минуток 10.

— Прекрасно! — тут же сориентировалась певица. И пояснила явно для Нино́: — Мы как раз распевочку пройдем. Валентина берет у меня уроки пения, и нам важно почувствовать сценическое пространство. Десять минут, это, конечно, ничто, но за неимением лучшего…

Но десятью минутами дело, конечно, не ограничилось. Сначала бедняга Мелехов просто пытался всех призвать к порядку, потом стал грозиться выключить свет.

— Зря я, что ли, в осветительном цехе вести спектакль помогаю? Не только потому, что мятежной творческой душе нужны просторы, но еще и для того, чтобы кое-что узнать. Знаю, где ключ от щитка лежит, знаю, за каким щитком рубильник. Предупреждаю! Даю вам еще пять минут и устраиваю полное затемнение!

В ответ Нино́ по ту сторону занавеса грязными словами прокричала нечто про грязный низ занавеса, а певица с балериной, проигнорировав обращение, снова начали петь, переделав слова грустной арии Гальки из одноименной оперы на угрожающее: «Ах, если выключишь ты свет, считай, тебя, мой птенчик, больше нет!»

Но Мелехов тоже был упрямым. Ровно в десять минут шестого он действительно выключил свет. Наполненное мощным пением и мерцающим светом от то и дело зажигаемых спичек пространство сцены выглядело совершенно сюрреалистично. Еще минут через пять присутствующие сдались. Пение стало приближаться, и затаившемуся за кулисами Мелехову, от греха подальше, пришлось просочиться в предбанник и вжаться в стену, чтобы остаться незамеченным. Мимо прошел Евгений с керосиновой лампой, которая хранилась в оркестровой яме со времен массового и внезапного отключения электричества. Любезно освещая путь, он выводил всех остальных на проходную. Точнее, Мелехов думал, что всех. Пересчитав выходящих, он убедился, что нарушители покинули помещение и, закрыв дверь изнутри, включил освещение и отправился поднимать занавес. Будучи уверен, что рядом нет ни одной живой души, он набрал полные легкие воздуха и хорошо поставленным голосом пропел припев из «Дубинушки», ассоциирующейся исключительно с запрещенным Шаляпиным.

Технически Мелехов был абсолютно прав. Ни одной живой души рядом не было. Была лишь мертвая: распластанное меж софитов тело с невидящими выпученным глазами и искривленном в немом крике ртом зависло прямо над головой поющего.

* * *

В двух кварталах от здания оперного нетерпеливо пританцовывала у бабусиного подъезда семилетняя Ларочка. Чтобы не замерзнуть окончательно, она выделывала ногами что-то вроде чечетки, а руками изо всех сил била себя по бокам. Ой! Нога попала в скользанку и чуть не укатила вниз к дороге! Ближайшее окно тотчас громко и возмущенно затряслось. Бабуся Зисля, не открывая форточки, чтобы не напустить в кухню холод, грозно тарабанила по стеклу и жестами сообщала, что свернет внучке шею, если та ушибется, и вообще, если немедленно не прекратит теребить единственное свое пальто и не начнет вести себя как правильная барышня. Именно «барышня». Бабуся Зисля была добрая, веселая, но ужасно старомодная.

Ларочка послушно выпрямилась и даже сделала книксен, за что сразу была прощена и одарена беззвучными застекольными аплодисментами. Огромная оконная рама состояла из небольших разнокалиберных прямоугольничков, поэтому хлопающая в ладоши бабуся смешно распадалась на кусочки, напоминая рисунки из клетчатого блокнота тети Нино́.

Ларочка счастливо вздохнула, подумав о предстоящем спектакле. Балет — это ужасно красиво! И интересно! Если, конечно, знаешь сюжет. А Ларочка знала. Ведь тетя Нино́ — друг Ларочкиного отца, волшебница и костюмер оперного театра — рассказывала о будущей премьере много раз. Верней показывала. Прежде чем герои выступлений — и опер, и балетов, и обычных концертных номеров — появлялись на сцене, тетя Нино́ обязательно зарисовывала их. И «любопытный маленький Ларусик», рассматривая клетчатые листочки блокнота, все знала наперед о постановках.

— Хватит мечтать, беги! — Над ухом Ларочки раздался мягкий голос Сони — маминой младшей сестры и всеобщей любимицы. Соня была красоткой, а это, как говорила мама, ко многому обязывает. Прежде чем показаться на улице, Соня всегда подолгу возилась в комнате у зеркальной дверцы шифоньера. Затягивала пояс, перевязывала пуховый платок, доставшийся в наследство от какой-то из прапрабабок, посылала отражению загадочную полуулыбку и томный взгляд Веры Холодной, тщательно укладывала кудри, чтоб те небрежно падали на лоб… И лишь потом, наконец, выходила.

— Опоздаешь! — будто не сама была причиной задержки, весело прикрикнула Соня, и Ларочка, набрав полную грудь воздуха, помчалась вверх по родному Классическому переулку.

Это был всегдашний, проделанный уже миллион раз перед встречей с отцом ритуал. Сначала Ларочку вели к бабусе Зисле, кормили и расспрашивали про успехи. Потом, под надзором стоящей у подъезда Сони, отпускали бежать до ближайшего перекрестка. Там Лара поворачивала налево, глазами находила спешащего по Рымарской улице отца и принималась махать руками. Один взмах предназначался Соне — мол, все в порядке, папа уже идет за мной, можешь заходить в дом. Все остальные — отцу: мол, здравствуй, я снова пришла первая, и я уже лечу навстречу нашим новым приключениям. Без приключений ни одна встреча с отцом, разумеется, не обходилась.

Вот, например, — Лариса вспомнила, потому что как раз пробегала мимо желтой двухэтажки с малюсенькими окнами и крышей набекрень, — отец отыскал и открыл харьковчанам дом Врубеля. Сейчас, конечно, тут жило множество других людей. Прошли те времена, когда одна семья могла заграбастать в пользование целый дом! Но в прошлом, еще до Великой Октябрьской революции и даже раньше, второй этаж здесь занимала семья художника Врубеля. Его жена — известная оперная дива — целый сезон блистала в харьковском театре. Она исполняла партию Татьяны в «Евгении Онегине», и Врубель — вот что значит художник, оставшийся без дела! — переиначил весь ее костюм. Тетя Нино́ уже тогда отвечала головой за одежды артистов, потому заработала из-за экспериментов художника первую взбучку от начальства и первые седые волосы. Больше про Врубеля тетя Нино́ ничего не знала и знать не хотела. А вот Ларочкин отец — хотел. Исшагав вместе с дочкой весь город, опросив старожилов и затребовав в библиотеке никому не нужные подшивки древних газет, он раскопал про жизнь художника в Харькове тысячу интересностей. И про роспись с драконами на фасаде домика за «вафельной» церковью (такое имя церковь получила от Лары, потому как куда больше напоминала бутафорию с витрины кондитерской, чем грозный оплот старого режима). И про портрет купчихи Хариной, который Врубель писал-писал, да так, негодник, и не выписал (отец заступался за художника, но Ларочка считала, что тут оправданий быть не может). И про почтенного врубелевского папеньку, который целых 13 лет работал в Харькове и постоянно зазывал сына к себе, а тот не ехал (вспоминая этот факт, Ларочка всегда горячо заверяла отца, что она бы в такой ситуации приехала незамедлительно). И, наконец, про двухэтажный домик по адресу Классический переулок, 6. Узнав, как важен этот дом, Ларочка уговорила соседку по двору поговорить с отцом. Та (зря, что ли, бабуся Зисля всю жизнь делилась с ней местом на дворовой бельевой веревке?) даже согласилась пустить отца внутрь. Там он, бедняга, сильно сокрушался и немножечко скандалил, узнав, что предметы прежней обстановки пустили на растопку еще десять лет назад. В результате всех этих приключений у отца написалась большущая, интересная и, как говорили взрослые, «нашумевшая» статья. Он дал ее в красивый толстый журнал, и многие знакомые до сих пор частенько о ней вспоминали в разговорах.

Да что там этот стародавний Врубель? Про современность отец тоже вечно что-то «выхаживал и раскапывал». И дочка ему помогала. Взять хотя бы вот это здание, глядящее сейчас на Ларочку тускло освещенной дверью служебного входа и парочкой окон, заклеенных плакатами. Это тыльная сторона знаменитого театра украинской драмы. Тот самый «Березиль»! Для похода на здешние спектакли Ларочка была еще мала, но твердо знала, что Лесь Курбас — грандиозный режиссер. Однажды для статьи о нем отцу понадобилось тайно побывать на репетиции. Да, тайно! Не как знакомому всем театральному критику Владимиру Морскому, а незаметно. Да, на репетиции! Не на подготовленном прогоне, куда всегда охотно звали прессу, а на внутреннем, закрытом занятии актеров, которое отец смешно называл «сырым тестом, из которого все равно неумолимо проступают очертания будущего вкусного спектакля». И что вы думаете? Призвав на помощь Ларочку и тетю Нино́ (они забирали вещи отца за углом театра, а потом к нужному времени приносили их обратно), хитрец разделся, оставшись лишь в тельняшке и трико, измазал лицо толстым слоем грима и уверенно отправился к черному ходу «Березиля». Вахтер впустила его, растеряв всю бдительность. Ведь человек, разгуливающий в мороз по улице в таком виде, не мог прийти издалека, а значит, действительно только на секунду выскочил с репетиции через центральный вход театра, чтобы купить газетку, а теперь спешит обратно в зал.

— Ла-а-риса, где ты? — раздался издалека взволнованный голос Сони, и Ларочка опомнилась, побыстрее выскочив на освещенный трехглавым фонарем перекресток.

— Вот она я! Сонь, не волнуйся!

Пришло время махать руками. Отцовский силуэт в длинном пальто и в ненавистной маме летней шляпе, уворачиваясь от ветра и, как обычно, будто не касаясь ботинками земли, мчался к дочери от дома писателя Миколы Хвылевого. Про его творчество отец говорил так много, что Ларочка почти ничего не запомнила. Лишь то, что в комнате у Хвылевого постоянно гостит десяток начинающих эссеистов и сто поэтов, что он ужасно популярен и часто пишет про Москву.

«Кстааати!» — Лариса вспомнила, о чем собиралась попросить, и побежала к отцу с удвоенной силой.

* * *

— Папа Морской, папа Морской! — требовательно затараторила дочь после положенных приветственных объятий. — Скажи, 800 километров — это много или мало?

«Смотря куда, — прикинул Морской. — Если на запад — бесконечно много. На северо-восток могло б быть и побольше». А вслух сказал:

— А почему ты спрашиваешь, дочь?

— Я та-а-к хочу в Москву! — зажмурившись, Лариса поделилась сокровенным.

— Вот это номер! — Морской сперва, конечно, огорчился. — И ты туда же, детка? — но вспомнил, сколько Ларе лет, и заговорщически подмигнул: — Открою-ка я тебе секрет! У нас тут тоже пролетарская столица. И звезд ничуть не меньше, чем в Москве. Вот, например, балет. Я сам недавно слышал, как режиссер, а у нас еще и балетмейстер, Фореггер звонил жене. — Намеренно кривляясь, Морской принялся цитировать: — «Родимушка моя, не бойся, приезжай! На променаде тут буквально вся Москва, и дух провинции совсем не ощутим».

Лариса засмеялась.

— Вот так! — Морской завладел вниманием и кинулся в наступление. — Видала задаваку? Жену свою этот напыщенный павлин мечтает вывести у нас в спектаклях оперетты. Но, если честно, тамошняя труппа на уровень сильней его жены. — Морской забылся и, говоря с дочерью, одновременно примерялся к тексту будущей статьи, обещанной редакции газеты «Пролетарий». — Немного истории. Четыре года назад, командированные Наркомпросом «усилить и наладить культурное дело на Украине», в Харьков прибыли Асаф Мессерер и Владимир Рябцев — два опытнейших московских гения-танцора с большим педагогическим азартом.

— Пап, — осторожно перебила дочь, — ты же про них уже писал!

— Но то был творческий портрет, а сейчас — совсем другое, — парировал Морской. — Напишем краткую историю балетной труппы, чтоб подвести к сегодняшней премьере.

— Ну ладно, — согласилась Лариса, вздохнув. — Если хочешь, то напишем.

Морской благодарно кивнул и снова заговорил бодрым тоном из передач про успехи пятилетки.

— С собою Рябцев и Мессерер везли вагон реквизита, костюмы и лучших выпускников балетных училищ Москвы и Ленинграда. Причем, везли далеко не на пустое место — за полтора года официального существования харьковского балета и за почти полвека жизни постоянной оперной антрепризы с неизменными танцевальными сценами театр уже успел встать на ноги. — Морской, иллюстрации ради, приподнялся на цыпочки, чуть не упал и решил сбавить градус восторженности. — Не на пуанты, конечно. Но все же материал для работы Мессереру с Рябцевым достался превосходный. Через пару лет, сделав три масштабных постановки, учителя окончательно вернулись обратно в Большой театр, а харьковская труппа — 120 сплоченных и окрыленных любовью к балету талантов — не замерла, а стала развиваться. Захаров, Герман, Дуленко, Лерхе вот недавно приехала…

— Онуфриева, — запутавшаяся в чужих фамилиях, Лариса вставила хоть кого-то знакомого.

— Ирина Онуфриева — особая статья, — улыбнулся Морской. — Как минимум, она не из приезжих. Воспитанница нашей балетной студии Тальори, ты же знаешь. Одна из тех, кто подавал надежды, но не уехал доучиваться, потому что — из огня да в полымя — сразу окунулся в профессию. Верней, одна из всех. — Морской уважительно цокнул языком. — Не знаю никого другого, кто выбился б в ведущие танцовщицы всего лишь после обычных — ну, хорошо, необычных, а изысканных и знаменитых — студийных курсов. Балет же не завод, чтобы учиться прямо у станка… Но у Ирины, ты же понимаешь, свои законы и свой путь. Ее упрямству все вокруг подвластно…

— Она чудесная! — подхватила Лариса, — И балет чудесный. И Харьков.

— То-то! — подытожил Морской, — А что же мы стоим? Вперед! Нас ждет прекрасный вечер и конфеты из буфета!

Морской подхватил дочь под локоть и понесся с нею к театру, не забывая прокатить девочку на каждой встречной скользанке.

— Ботинки расскользим! — ворчала Ларочка, подражая бабусе Зисле, но весело смеялась и петляла в поисках новых полосочек льда.

Морской, параллельно с игрой, мысленно рассуждал о театре. Болезненная московская тема давно уже была как банный лист: прицепится, не отлепишь. «Конечно, мы Москве как инкубатор, — думал он. — Всех, закаливших свой талант, угнали. — Вспомнилось, как радовалась балерина Инна Герман, когда их с певицей Злотогоровой пригласили работать в Большой театр. Как спасавшаяся в харьковской опере от неприятностей, вызванных бегством ее учителя Михаила Мордкина в Америку, успевшая уже стать примой Ляля Одаровская был прощена, вызвана обратно в Москву и умчалась, признавшись напоследок, что счастлива «покинуть этот нетопленый зал и холодные гримерные». Или с каким воодушевлением уезжал блестящий Ростислав Захаров, получивший полномочия «поднимать» киевский балет. Морской переосмыслил и исправился: — Ну не угнали, а сманили — один черт. Утечка кадров организована нарочно и успешно. — Тут взгляд журналиста упал на верхушку торчащей из сугроба афишной тумбы, и настроение его улучшилось.

Приободрившись, Морской снова принялся за свое:

— Давай-ка, дочь, писать статью о премьере. «Режиссер Фореггер — хорошо зарекомендовавший себя в Москве советский постановщик-авангардист, трудящийся у нас сейчас как главный режиссер и балетмейстер…»

— Который задавака и павлин? — вмешалась Ларочка.

— Да, но талантливый павлин! — парировал Морской. — Невероятно яркий и умеющий закрутить такое, что всем нам и не снилось.

Задумавшись в поисках подходящей цитатки — без правильных цитат теперь статьи не принимали, — Морской, скосив глаза, глянул в лицо дочери. Какая она все-таки умничка! На девочку влияет сразу все — и мать, и радиоточка, и подружки, и эти странные уроки политинформации, которые с некоторых пор взялся проводить в «красном уголке» Ларисиного дома поступивший в университет сын дворничихи… Но Лара все равно остается папиной дочкой: пропускает мимо ушей обывательщину и действительно «интересуется интересным». И очень компетентно рассуждает о будущей статье и о спектакле.

Морской тут же мысленно высмеял свою недавнюю реакцию на слова девочки про Москву. «Чем плохо, что ребенок хочет путешествовать? Ты сам в семь лет мечтал то о Париже, то о Петербурге. И о Берлине тоже бы мечтал, когда бы не бывал там раз в полгода… И никакой коварной подоплеки! Пойми ребенка, похвали, и пусть общение будет дружным!»

Тут Морской как раз удачно выудил из памяти нужное высказывание:

— Придя в наш в театр на втором году пятилетки, Фореггер сказал: «В текущем сезоне оперу нужно перевести на военное положение! Наше наступление обещает быть дружным!» Сказал и сделал: мы первые даем премьеру «Футболиста». — Морской назидательно поднял вверх указательный палец и продолжил: — Хочу заметить, что московский Большой театр покажет этот балет лишь к концу марта. С большим размахом — тракторы на сцене, рекордное количество гимнастов и футболистов. Но все это будет только через полтора месяца. Итог напряженного соцсоревнования за звание постановщика первого по-настоящему пролетарского балета подведен — Харьков победил.

Разноголосица толпы, занявшей небольшую притеатральную площадь, грозилась заглушить дальнейший диалог, поэтому Ларочка ждать больше не могла и громко выпалила:

— Но, ЛЕНИН, папа! Премьера, театры, люди — я согласна, но Ленина-то здесь я не увижу. В нашем Харькове нет Мавзолея, папа Морской!

Тут 31-летний Владимир Морской — матерый газетный волк, много чего в жизни повидавший и много что нарочно не заметивший, уйму всего знающий и массу всего умеющий описывать не зная, — растерялся и не нашелся, что ответить. Только поплотнее обнял дочь, защищая от современных веяний, преднамеренных козней и дурных случайностей.

2

Случай на премьере. Глава, в которой тайное становится явным. Но не всё


Прохладная реакция отца на мечты о Москве привела Ларису в недоумение. Такой умный, а ничего не понимает! Ведь все хотят в Москву! Вот Ксюшеньку из первого подъезда родители уже туда возили. С тех пор и взрослые, и дети во дворе — все беспрерывно расспрашивают про Кремль и про поход в Мавзолей. Лариса во дворе сказала робко о будущей премьере, но это никого не заинтересовало. Верней, заинтересовало только Ксюшу. Та сразу стала просить родителей повести ее в театр. А папочка ее — серьезный человек, работающий прям в самом Госпроме на самом небоскребном этаже, — не смог достать билеты и сказал, что правильные дети в театр не ходят. И Ксюшенька при всех сказала Ларе, мол, враки это все, не может быть, чтоб в театр брали семилетнюю девчонку. Лариса разобиделась, конечно. И тут же Ксюше крикнула в ответ, что враки — это то, что вечно Ксюша всем про свою учебу говорит. Она и правда говорила дурость! Все дети с восьми лет пойдут учиться в нормальную советскую школу, а Ксюша утверждала, что уже в этом году поступит в удивительное место, где все учителя будут говорить только на немецком. В СССР — вся школа на немецком? Лариса раньше, может, сомневалась, но теперь, когда Ксюша не поверила про театр, окончательно убедилась, что немецкая школа — выдумки. Такое было приключение. С Ксюшей тогда рассорились навек, но быстро помирились. А в Москву все равно очень хотелось!

Вспоминая эту историю, Ларочка крепко держалась за руку отца, пробираясь сквозь наполнившую театральную площадь толпу к зданию с гордой надписью «Опера» на фасаде.

— Разрешите! Извините! Я с ребенком! Я при исполнении! Сами вы «куда прешь»! Уберите руки, или вы их больше не увидите! — Зажав портфель одним локтем и активно работая другим, папа Морской пробирался под козырек входа.

— Аааа, — зловеще сощурился и без того сморщенный старик, проверяющий билеты в дверях, — опять пользуетесь служебным положением, товарищ?

— Михаил Александрович, дорогой! — улыбнулся в ответ папа Морской. — Как не пользоваться, если советское учреждение для того меня и назначило уполномоченным от редакции, чтобы я мог первым оказаться на месте событий.

Он уже пихал под нос билетеру свое удостоверение и контрамарки, одновременно ловко выуживая из кармана свернутый трубочкой еще пахнущий типографской краской экземпляр газеты «Коммунист». В продажу номер должен был поступить только утром, но папе Морскому, как автору колонки об искусстве, разрешалось брать первые экземпляры.

— Уже разворовали! Вот вредители! — с восхищением сказал старичок и, прижав газету к груди, пропустил Морского с дочерью внутрь. — Проходите!

Позади загалдела возмущенная очередь, но они уже не слышали этого, помчавшись к гардеробу. Там тоже была очередь, но тех, кто брал напрокат бинокль, обслуживали сразу.

— Фух! Прорвались! — сказал папа Морской наконец. — Предлагаю хорошенько осмотреться. Вон там есть место, где тебя не затолкают, — он показал на маленький покрытый со всех сторон мрамором островок между этажами. Оттуда Ларочка отлично видела верх публики с первого этажа и низ тех, кто дефилировал этажом выше по балконам. Отец курил, облокотившись о перила, и обменивался кивками со знакомыми. Что бы там он ни говорил, премьера намечалась не особенно важная: Ларочка насчитала всего с десяток «голых» платьев. На прошлых балетах даже к такому, как сейчас, времени — полчаса до начала спектакля — роскошных, длинных до пола юбок и обнаженных спин было куда больше. Когда спины окончательно покрывались пупырышками от холода, дамы накидывали шарфы, шали и меха, но перед этим по параду голых спин можно было судить о значимости спектакля.

Вдоволь насмотревшись на шестимесячные завивки и платья жен ответственных работников внизу, Ларочка задрала голову. Зато по части лакированных туфель на высоких каблуках этот спектакль бил все рекорды!

Ларочка с завистью вздохнула. После того, как отчим Яков достал для мамы и для Сони фетровые боты — такие милые, со змеечками и с полыми каблуками, — Лариса поняла, почему взрослые не носят в театр сменку, но все равно оказываются в туфлях. Боты надевались прямо на туфли! Благодать! А для детей таких не шили. Непорядок!

— Я наконец-то вас нашел! — вдруг загорланил кто-то совсем рядом. Лариса вздрогнула и отскочила на шаг назад. С отцом здоровался за руку странный большущий лохматый парень в толстой вязаной кофте вместо пиджака. Лицо у незнакомца было удивительным. Если папа Морской, как говорила тетя Нино́, весь состоял из тонких штришков, словно эскиз (всё простым карандашом, а глаза синим), то незнакомец был будто вырезан из камня или высечен из дерева топором. Размашисто, мощно, но все равно красиво.

— Задание выполнено! Я сделал это, товарищ Морской! Ровно в пять часов. Следил за ней, как вы и поручили. Шпион из меня вышел первоклассный! А дальше…

— Тсс! — Папа Морской сделал страшное лицо и приложил палец к губам.

Незнакомец перешел на шепот:

— А! И у стен есть уши? Понимаю…

— Не знаю, как у стен, а у детей есть точно, — вздохнул папа Морской и показал на Лару. — Знакомьтесь, Николай, это моя дочь — Лариса.

— Во как! — оторопел парень. — Ребенок. Здравствуй! Извините, не заметил…

Зато Лариса заметила все, что было нужно:

— Папа Морской, ты за кем-то шпионишь? За кем? Зачем? И почему без меня?

— Поговорим позже, — сквозь зубы прошипел Морской, обращаясь сразу и к дочери, и к парню. И добавил, меняя тон и тему: — Ларочка, это Николай… Мой… э… ученик… Я могу вас так называть?

— Можете, — парень горячо кивнул, и Ларочке показалось, что прядь челки больно ударила его по носу. — Только я вам не «вы»! Я — «ты»! «Ты» и никаких гвоздей! — а дальше улыбнулся для Ларисы: — Про гвозди, это я не сам придумал, это Маяковский так сказал в одном стихотворении. О-о-о! — Парень снова переключился на папу Морского. — Кстати, о стихотворении! Я должен вам признаться, наконец, за что меня отчислили с рабфака. Я раньше не хотел вам говорить, ну а сейчас, когда все разрешилось…

— Что ж, признавайтесь, — согласился папа Морской.

— Был выгнан на национальной почве! Я украинец! А парторг — скотина!

Насладившись произведенным эффектом (а папа Морской явно удивился, причем не только из-за грубого словца), Николай продолжил:

— Сейчас объясню. Я на завод зачем в 17 лет пошел? Чтобы не сидеть у матери на шее тоже, но вообще, потому что от завода на рабфак посылают, а после рабфака прямая дорога в институт, а оттуда, как мать мне всю жизнь говорила, «в люди». Очень она хотела, чтобы я в институте учился. Не подводить же. Два года у станка отработал и попросился учиться. Год рабфака отсидел как шелковый, — на шелкового Николай был совершенно не похож, но не перебивать же. — Учиться, кстати, даже интересно. Еще чуть-чуть, и я студентом в Технологический пошел бы. И тут — на́ тебе! — инцидент. Вызвал меня к себе на заводе парторг и говорит, мол, надо для стенгазеты заметку про рабфак написать. В стихах и на украинском языке. Я честно говорю, мол, всегда готов в стихах, но украинского не знаю. А откуда? Да и зачем? Всю жизнь без него жил…

— Тссс, молодой человек! — поморщился папа Морской. — Чему вы учите ребенка? Вы же хотите выйти в журналисты? Чем больше языков, тем больше возможностей. Я вот, помимо украинского, русского, идиш и немецкого, пишу еще и на газетном, что в корне отличается от всех вышеперечисленных языков. И знаю также редкий вымирающий язык журнала «Сельский театр», что бесценно…

Ларочка поняла, что папа шутит, и засмеялась, а Николай, кажется, обиделся.

— Вам лишь бы шуточки шутить! — перебил он.

— Ну не рыдать же над таким конфузом… Запомните, мой друг, пренебрегать каким-то обучением — все равно, что воровать у себя…

— Да не пренебрегал я! — выпалил Николай. — Что вы налетели? И не дослушали к тому же! Так вот! Узнав, что я не владею украинским, парторг давай кричать: «Ты что это мне и товарищам голову морочишь? Мы тебя от завода на рабфак отправляли как украинского рабочего. Нам в рамках коренизации под украинцев места для обучения выделили! А ты, выходит, не украинец? Обмануть советскую власть вознамерился?» Тут я разозлился, — вот разозлившимся гиганта-Николая представить было просто. — Это как же я не украинец, если Горленко? — продолжил он. — Все предки матери испокон веков тут, на Слобожанщине жили. А отец из Луганской области. В родительском доме у отца, кстати, все на украинском говорили, но нам это уже не передалось. А вот национальная гордость — передалась. Да, говорю на русском, но это ж не значит, что я не украинец? А парторг такой: «Значит-значит!» Не выдержал я, расстроился, съездил парторгу по физиономии. Ну и сразу с рабфака вылетел. Пострадал за свою любовь к Украине. А с завода уже сам ушел, уж больно обидно стало за себя и за Родину…

Прозвенел звонок, и Николай был вынужден прерваться.

— Пойдемте в зал, — скомандовал Морской.

Тут Коля неожиданно замялся.

— Я, это… Ну не очень про балет. Я за последние двадцать лет — то есть за всю свою жизнь — был на балете всего однажды. Нам на рабфак пришла разнарядка, надо было выделить представителей… Меня и выделили. Только я заснул. Прям на спектакле. Я после работы, уставший, а они танцуют… Позору было — до сих пор краснею! — Тут Николай и правда покраснел.

— Вот и отлично! — обрадовался папа Морской. — Раз так, то сейчас вы тем более должны пойти с нами. Будете проверочной группой. Новый балет призван будоражить массы и не усыплять! Вот и проверим.

— Ладно. Только все ж я — «ты»!

Пройдя в первый ряд партера, папа Морской поворчал про то, что прессе вечно выделяют не лучшие места, усадил Ларочку и Николая и, к великому удовольствию дочери, тихонечко спросил:

— Скажите, а почему про отчисление с рабфака вы не рассказывали раньше? Вы начали историю со слов «могу все рассказать теперь, когда все разрешилось»…

— Ах, да! — вспомнил Николай. — Уйдя с завода, я думал, что моя жизнь кончена. Посадят за драку же, как пить дать, посадят! Я так страдал, что окончательно заделался поэтом. Теперь пишу стихи без остановки, а раньше только, если просят для газеты.

— Прочтете?

— Что вы! Даже не просите. Сказать по правде, нечего читать. «Писать» это не значит «написать», все новые вещи только в стадии задумок. А старые, признаться, никудышны.

— Товарищ, тише! — возмутилась какая-то дама со второго ряда. — Вы не на трибуне! Мешаете настроиться на искусство! Не даете подготовиться к восприятию!

Николай перешел на шепот, который почему-то зазвучал в два раза громче.

— Так вот! Про то, как дело разрешилось. Сегодня утром дядя Илья сказал, что парторг хоть и свинья, а жаловаться в милицию не станет. Видать, понимает, что получил за дело. Оклеветал трудовой элемент — получай в рыло! — Николай угрожающе показал кулак пространству. — А может, ничего не понимает, а просто испугался моего дядю. Мне очень повезло, что мать когда-то случайно встретила в городе дядю Илью. Он моему покойному отцу приходится родным братом, но все следы затерялись, и мама долгое время даже не знала, что дядя Илья в Харькове. А когда узнала, дядя Илья пообещал взять меня под крыло. Ну и взял. И вам отдал, когда услышал, что парторг у нас скотина, а я уже всерьез пишу стихи.

И уже после третьего звонка, одновременно со вступлением оркестра и мягким затемнением, Лариса с Колей в один голос задали вопросы:

— Как думаете, я ребенка заболтал? Я молодец, что перестроил тему?

— Папа Морской, так ты за кем шпионишь?

* * *

«Вот вам и “Танцевальный октябрь!”» — растерянно думал Морской к концу первого отделения, вспомнив броский термин из теории танца Фореггера.

Все в целом правда было грандиозно. И сцена, превращенная в стадион, — каким-то чудом художник Петрицкий визуально увеличил пространство раз в пять. И чарльстон отрицательных героев — Николай на нем так оживился, что стало страшно: не уйдет ли в подтанцовку. И все эксперименты с освещением — до этого все в Харькове привыкли, что есть всего два театральных спецэффекта (зеленая подсветка для обозначения ночи и красная — для вечера), а в «Футболисте» свет, как в добалетных цветомузыкальных представлениях XVIII века, был полноправным действующим лицом.

Но — увы и ах! — все вместе это было не спектаклем, а распадающимся на куски набором из концертных номеров. Из-за кулис отчетливо веяло киевскими каштанами: то есть тем временем, когда Фореггер только начинал и ставил в Киеве в своем первом театре, именуемом «Интимный театр», прекрасные концерты из миниатюр. Большие полотна требуют совсем другой работы… Быть может, стоило плюнуть на соревнование и прорепетировать еще пару месяцев? И, кстати, хваленая революционность подхода пошла во вред: убрали привычную для балетного спектакля структуру — сюжет рассыпался, запретили главной героине танцевать классические па — артистка потеряла в технике, которой славилась и которой могла бы поразить…

О главной героине — речь особая. Сюжет спектакля был нарочито примитивен: юные Метельщица и Футболист чуть не расстались из-за козней нэпмановских франта и дамы. Ситуация понятна для простого зрителя и, главное, в достаточной степени смешна, чтобы было что играть. Увы, Уборщица-Метельщица, а точнее исполнительница этой роли Ирина Онуфриева, смеяться была не намерена. Она как королева — горда и полна внутренних трагических переживаний. Красивая? Да, глаз не оторвать. Точеные черты, ресницы-крылья… Но тут же не обложка журнала, тут театр! Уборщица с «лица нездешним выраженьем» смотрелась абсурдно. Неясно, отчего же Футболист предпочитает эту хладную Жизель заводной и полной западного шика Даме — в исполнении характерной прима-балерины Дуленко образ вышел более чем привлекательный.

Известно, что на премьере Метельщицей должна была быть Галина Лерхе, специально выписанная режиссером из Ленинграда. Но все произошло, как когда-то в 1877-м, — при первой постановке никому еще не известного, пробного для композитора Чайковского балета «Лебединое озеро»: прима повздорила с режиссером, и он назло ей наскоро ввел в спектакль первую попавшуюся замену, которая неожиданно оказалась так хороша, что танцевала на премьере, несмотря на готовность раскаявшейся звезды вернуться в труппу. В случае с «Лебединым озером» была Полина Карпакова, станцевавшая Одиллию, которую писали для прославленной Анны Собещанской. В случае с «Футболистом» вместо репетировавшей в первом и основном составе Галины Лерхе премьеру отдали харьковчанке Ирине Онуфриевой.

Морской про все это думал-думал-думал. И утешал себя, что все равно спектакль вышел яркий и масштабный. Действительно про быт советских граждан, про спорт, про дружбу… И все равно во всех энциклопедиях запишут, что Харьков первый в мире его поставил. Припишут, ясное дело, мол, неудачно. А сам Морской корректно промолчит: его положение осложнялось тем, что исполнительница роли Метельщицы, та самая Ирина Онуфриева, уже три года как была его женой.

— А что? Мне нравится! — перекрикивая овации, выпалил Николай, когда украшенный странным узором из серебристых серпов и молотов, занавес харьковской оперы начали опускать, чтобы подготовить сцену для второго акта. — Футбольная команда у них, конечно, никуда не годится. Мы бы такую и школьным классом вздули бы. Но зато пляшут хорошо. А про Привидение и говорить нечего. Повезло вам с женой, товарищ Морской! Такая красавица! Только я не понял, призрак кого она изображает?

— Какое Привидение? — Ларочка первой догадалась, что Николай не шутит. — Ты что, либретто не читал?

— М-м, — Николай отрицательно помотал головой, похлестав себя челкой по вискам. — Из всего театрального я читал только немного Шекспира. До Либретто пока руки не дошли.

— Ооох! — Ларочка спешно кинулась образовывать нового знакомого.

— Товарищи! Товарищи, уймитесь! — Дама со второго ряда снова была недовольна. — Вы же в театре! Тут нельзя шуметь! Вы мешаете мне насладиться антрактом…

— Пойдемте! — громко зашептал Морской сквозь смех. — Тут люди наслаждаются антрактом, а сам спектакль для них повинность, на которую надо настраиваться. Нам здесь не место! Перейдем в буфет! Я, Николай, вас угощу! Я ваш должник.

— Он — «ты»! — поправила Лариса тоже громким шепотом.

— Ребенок дело говорит! — зашипел и Николай. — Но только это, угощать не надо. Я угощенья очень не люблю! Чай, не бездельник, стало быть, накормлен. — В животе его именно в этот момент предательски громко заурчало. Парень покраснел и объяснился уже менее строго: — Я не за угощения ведь выполнял задание, товарищ Морской! И вообще мне вот только глаза на театр открывать начали, а вы увести меня хотите. Рассказывай, ребенок! Я внимаю!

— Да! Слушай, значит, про либретто! — торопилась Лариса. — Пап, а сколько будет длится антракт? О! Я еще про вариации успею рассказать!

«Что ж, дети явно спелись!» — хмыкнул про себя Морской. Он с удовольствием остался бы послушать Ларочкино понимание балетных терминов, но обещание, данное жене и редакции, обязывало проследовать в фойе и буфет, чтобы прочувствовать атмосферу и отследить реакцию публики по свежим следам.

* * *

Пробираясь к выходу из зала, Морской то и дело оглядывался. Лариса с явным энтузиазмом что-то говорила Николаю, а тот смиренно слушал. Странно, но Морской с первой же встречи умудрился испытать к этому забавному парню дружеское расположение. Весь этот неподдельный интерес к миру, энергия молодости, цитаты современников не к месту и полное незнание классики, смех над собой… Все это Морского не раздражало, а забавляло. Даже несмотря на весьма красноречивые обстоятельства знакомства.

Появился Николай в жизни Морского неделю назад, когда в редакцию внезапно позвонили. В редакцию! Внештатному сотруднику, имеющему возможность теоретически находиться где угодно, позвонили именно в ту газету, в которую он без всякой предварительной договоренности решил зайти. Телефонировал Илья Семенович — улыбчивый, смешной чернобровый и лысый высоченный детина, не слишком значимый начальник в кожаной куртке, который 10 лет назад с шутливой грозностью распекал за излишнюю, по его мнению, грамотность Морского, служившего тогда писарем (Илья с издевкой называл его «товарищ писа́рь») при секретариате наркомфина. «Диктую: «ихний», значит, так пиши! Говорю: «стулка» — значит, так и надо. Мне важно мысль передать, а не в бирюльки про правила языка играться. И поправлять не надо — не дорос еще. Ты мысль испортишь, кто за это сядет?» Морской мысленно хихикал и исправно записывал все эти «изъяв со склада задержанное, к удовольствию трудящихся, мы обули две бригады». На удивление, не сел тогда никто.

Илья не появлялся много лет, а теперь оказался в рядах НКВД на какой-то сложновыговариваемой, но явно начальственной должности. Представившись по всей форме (звучало что-то про активный отдел уголовного розыска НКВД), Илья заставил Морского испытать омерзительный приступ неоправданного страха, явно насладился произведенным впечатлением, а потом очень вежливо и на «вы» попросил об услуге. О глупейшей услуге:

— Племянник у меня, понимаете ли, стихи пишет. Устроится со временем в газете. В какой? Да я еще не думал. В какой-нибудь. Ну а пока пусть учится у вас. Чему? Да вот всему, что вам знакомо. Вы сделали хорошую карьеру. Уверен, мальчишке ваше шефство будет в пользу.

По всему выходило, что к свободолюбивому Морскому, замеченному в нетипичных методах работы и интересных связях, решили, даже не слишком-то таясь, приставить соглядатая. Но, вопреки всякому рационализму, Морской действительно проникся к Николаю симпатией. И Лара явно тоже.

Морской еще раз обернулся на дочь, а потом, устав аморфно болтаться в едва движущемся потоке выходящих из зала зрителей, он рванул к выходу.

— Простите-извините-очень надо! Фуух!

По коридору и фойе фланировала оживленная публика. Из-за наплыва зрителей в основном буфете площадки для продажи лимонада и конфет расставили и между этажами. А места все равно не хватало. Несмотря на все достройки и реконструкции театра было видно, что по своему первичному предназначению это был вовсе не театр, а зала «коммерческого клуба», в которой иногда давались представления.

Морской свернул в закуток, занимаемый главным театральным буфетом, и сощурился. Вот уже действительно как у Маяковского: «Дым табачный воздух выел». Вентиляция тут работала странным образом: самопроизвольно копила дым в буфетном закутке, не выпуская его дальше в фойе. Несмотря на невозможность дышать, у каждого круглого столика стояла целая толпа, а вокруг двух прямоугольных столов с сидячими местами собралась двурядная очередь. Граждане, тем не менее, вели себя спокойно и раскованно.

— Как хорошо, что у нас есть балет! — оглядывая со всех сторон песочное пирожное с зеленым кремом, басила дама с короткой стрижкой, восседающая за столиком, во вторую или третью очередь к которому пристроился Морской со своей пол-литровой бутылкой лимонада. Хотелось не столько посидеть, сколько послушать, поэтому он и выбрал самый людный стол. — А то ведь в драме — ужас, что творится! — продолжила гражданка. — Ни одного русскоязычного театра в таком большом городе! Подумать только! Принципиально не хожу на драмспектакли с тех пор, как у нас закрыли русскую драму.

— Закрыли? Ах! — перепугалась спутница рассказчицы. — Я и не знала. Что? Уже давно?

— Совсем не стыдно это не заметить, — вмешался седовласый мужчина в хорошо сохранившемся фраке явно с чужого плеча. — Нет русских театров? Верно! С сентября по апрель. А с апреля по сентябрь — в период гастролей — только русские театры и есть! Я лично видел в Малом театре Мейерхольда. А в «Березиле» летом был с гастролями Вахтангов.

— Вахтангов умер восемь лет назад, — поставила обидчика на место стриженая гражданка.

— Вахтангов-театр, я имел в виду….

— Гастроли ни о чем не говорят! — Женщина вернула разговор в свои руки. — Русские театры закрыты — это непреложный факт и перегибы националистов. Балет — вот место всей прогрессивной общественности. Тут уж ничего не украинизируют! Зоологическое русофобство тут не разведешь, не накурбалесишь!

Последние предложения — слово в слово — Морской совсем недавно читал в каком-то журнале. К счастью, рядом — как всегда вовремя — оказался Гриша Гельдфайбен — замзава по культуре. В подобных случаях он всегда бывал великолепен:

— Неправильной дорогой идете, гражданочка! — громко чеканя слова, проговорил Гриша. — Я тоже это читал. Да вот эту статью, которую вы нам тут сейчас процитировали. Так вот, ошибочка вышла. Микитенко в «Гарте» уже дал опровержение. Разъяснил, что товарищи погорячились, спорить с намеченной товарищем Сталиным политикой коренизации не хотят и верят в светлое будущее украинских театров.

— Я думала, ты сама такая умная, а ты цитируешь «Гарт»? — Спутница стриженой гражданки расплылась в широченной улыбке. — Слава октябрю! А то я уж совсем идиоткой себя чувствовала. А ты, выходит, слова запомнила, а опровержение не углядела? Ха-ха-ха! Дезинформатор!

Скорее всего, опровержения в «Гарт» никто не давал — такой поворот Морской не пропустил бы. Но, как известно, на войне все средства хороши, а долг каждого порядочного человека защищать «Березиль» от мещанства. Пока Морской мысленно аплодировал Гельдфайбену, Григорий уже умчался. А жаль — вот чье мнение про «Футболиста» действительно интересно. Гриша, хоть и вошел в профессию лет на пять позже Морского, успел уже стать профи и вдобавок ненавидел формальный подход, всегда стараясь докопаться до сути. Многих это обескураживало. На вопрос «Как дела?», например, Гриша часто отвечал: «Да что-то не очень» и с явной издевкой смотрел на сбитого с толку собеседника, собиравшегося услышать положенное «Не дождетесь» и промчаться мимо.

Морской хотел разыскать приятеля, но тут неподалеку от стола прогремело чье-то развязное:

— Да ладно! Вся эта коренизация — неловкая подачка для народа и западных газет. Их украинизация — лишь способ выявить всех нас, украинцев, а потом уничтожить всех вместе, чтобы и духа нашего на земле не осталось. Предупреждаю!

На миг в буфете повисла тишина, а потом все, резко вспомнив о делах, куда-то испарились.

— Ба! Саенко! — Морской не ушел только потому, что лично знал говорящего. Степан Афанасьевич Саенко, в хорошем костюме и с зализанной на бок челкой, по-хозяйски расставлял салфеточки с конфетами на освободившемся столе и жестом предлагал Морскому присесть.

— Здравия желаю, товарищ Морской! — хмыкнул он в усы.

— Вы провокатор, Саенко! Распугали всех! И чем? Цитатой из кулишовской пьесы. Это мы с вами знаем, что «Мина Мазайло» — вещь правильных взглядов, разрешенная к постановке без всяких претензий и лишенная всякого злого умысла. Мы знаем. А люди?

— Это называется — зачистил территорию, — подмигнул Саенко. — Безотказный прием. В трамвае тоже действует. Как начнешь какую-нибудь антисоветчину вслух бубнить — глядь, а уже и давки нет, и места вокруг освободились. И ни одна зараза не доносит! — На этот факт он вроде даже обижался. — На кого угодно строчат, а на меня — ни строчечки. Не знаю уж, что у меня такого на лбу написано, но не доносят гады. Не тот нынче народ пошел! Не та нынче бдительность! Даже вот цитату из спектакля не узнали. Ишь, театралы!

Степан Саенко был головной болью и, в то же время, воплощением кое-каких надежд Морского. Знаменитый герой военного Харькова. Настоящая легенда! Чекист, в одиночку спасший город от бандитизма в лихие послевоенные годы. В 1924-м он заявил, что Харьков от контры и бандитов очищен, а значит лично он, Саенко, может жить, как обычный простой человек. И исчез. Газеты быстро забыли про героя, а Морской, одержимый идеей очерков о выдающихся харьковчанах и знаменитых гостях города, конечно, не забыл. Он отыскал Саенко на заводе «Серп и Молот». Герой революции превратился в героя труда и делал вид, что лишился памяти. На все вопросы Морского Саенко отвечал, мол, вы, товарищ, навыдумывали себе невесть чего. «Я простой однофамилец. Ни о каком ЧК и не мечтал. Всю жизнь трудился в Кривом Рогу забойщиком, а сейчас вот подался в Харьков. Для улучшения собственной матбазы». И как Морской ни строил разговор, с какой бы стороны ни цеплялся, все равно Саенко делал вид, что он — не он. Журналист даже подумывал уже, что и впрямь ошибся, но все равно не упускал случая, чтобы не поставить рабочего Саенко в положение, где тот может раскрыться. Например, вчера Морской вручил ему контрамарку на премьеру и на открытые танцклассы перед ней. Не всякий пролетарий оценил бы и далеко не всякий бы пошел. А вот известный всему Харькову слабостью к театрам чекист Саенко — другое дело. Соответственно, то, что хитрющий Степан Афанасьевич сидел сейчас перед Морским и прихихикивал, можно было назвать выходом из подполья. В конце концов, кто, как не прославленный чекист, может позволить себе столь вызывающие разговоры?

— Ты на меня так даже не смотри! — не оправдал доверия собеседник. — За контрамарочки спасибо, я в долгу! Я театр с детства ужас как люблю. И даже в самодеятельности участвовал у нас в Кривом Рогу. Но и не думай даже, что это значит, будто я твои сказки про войну поддерживать стану. Не был я в те годы в вашем Харькове. Спроси у кого хочешь на моей шахте в Кривом Рогу. Или, вон, Марьивановну спроси из нашей рабочей поликлиники. Она одна знает про мою грыжу криворожскую, в юности приобретенную. Такие грыжи в вашем ЧК не заработаешь.

Ну что ты будешь делать? Морской снова почувствовал, что рыба ускользает. Больше из упрямства, чем ожидая результат, он дежурно предложил выпить:

— А может, коньячку? Тут на витрине нет, но если попросить…

— Вот ты зверь-человек, — возмутился Саенко. — Не пью я! Сколько тебе говорить? Лечился я, и с тех пор, того-этого, ничего такого не употребляю ни капли и ни грамма! Нельзя мне! Гробом это пахнет! Не веришь? Марьивановну спроси из нашей рабочей поликлиники.

Попытки напоить его и разговорить тоже не проходили.

Раздался первый звонок, и пора было идти. Саенко распрощался и отправился наверх, занимать свое место на галерке.

— Художнику отдельное мое горячее человеческое спасибо! — воодушевленно шептала совсем юная девушка подруге, пробегая мимо Морского. — Так выверены сцены! Такое внимание к каждой детали! Ты видела куклу, висящую на прожекторах на самом верху? Уверена, это аллюзия, но пока не понимаю на что…

* * *

Антураж второго акта привел зал в ажитацию. Сцена превратилась в универмаг. Выставленные на всеобщее обозрение витрины поражали хорошо знающую отечественные прилавки публику ассортиментом. Метельщица была на сцене одна и, превратившись из отрешенной и возвышенной химеры в реального человека, играла в хозяйку магазина. Похоже, это был специальный ход — на публике Уборщица ступала всей стопой, почти не танцевала и грустила, а наедине с собой или с любимым Футболистом оживала и парила в воздухе, демонстрируя всю технику высокого балета. Хорошая идея, между прочим. И номер в целом выглядел прелестно. Как ни крути, Ирина молодец.

Однако и тут случился один казус. Уставшая быть лектором Лариса хоть и старалась смотреть во все глаза, но все же на секунду расслабилась и… мигом уснула, свернувшись в кресле уютным калачиком. Морской тронул за рукав Николая, с улыбкой показывая на спящую девочку. Против времени не попрешь! Обычно на балетах в первом антракте Морской отводил Ларочку к бабусе Зисле, а сам возвращался к третьему акту. Но тут такая важная премьера, тем более, нежданно-негаданно, с Ириной в главной роли.

Оркестр в одном месте даже затянул кусочек, потому что Ире пришло в голову накрутить лишний оборот. Морской всегда поражался дирижерам харьковской оперы. Будь то кто-то из приглашенных да или сам, родной Арнольд Эвадьевич Маргулян, танцор всегда, вопреки всем правилам спектакля, мог рассчитывать на поддержку оркестра, если бы вздумал вдруг что-нибудь сымпровизировать. Морской не слышал и не читал ничего о подобных вещах в других театрах: дирижеру положено смотреть в партитуру и на свой оркестр, артисту — выполнять все строго по сценарию. Но, тем не менее, в Харькове сложилось удивительное братство танцовщика и дирижера.

В спектакле как раз назрел напряженный момент. Универмаговская гармония влюбленных Уборщицы и Футболиста, согласно либретто, разрушалась появлением разъяренной Дамы. Оркестр дал барабанную дробь, усиливая гротескное напряжение музыки. Свет замигал, и штанкета с потолочными софитами стремительно рванула вниз, усиливая ощущение наступления вселенского зла.

«Хм, мощно! Ого! Не зря про куклу говорили. Неужто Дама спустится к нам с потолка? Отличный акробатический прием…» — Мысли Морского еще искали логичное оправдание происходящему, а сердце уже бешено колотилось, и в легких все холодело, будто падал он сам, и не от предчувствия, а от ужасного осознания — силуэт был слишком знаком, траектория полета слишком однозначна. Морской вскочил в тот самый миг, когда падающая вниз «кукла», окончательно оторвавшись от шарфа, соединявшего ее с опускаемой вниз штанкетой софитов, врезалась в край универмаговской витрины, оставила на ней рваные куски ткани и плоти и, источая крупные кровавые кляксы, свалилась в оркестровую яму. Оркестр замолчал. За две секунды до истошного крика и бегства оркестрантов Морской с дурацким: — Я медик, пропустите! — подскочил к боковым ступенькам и практически спрыгнул к телу.

Сомнений не было. Нино́. Мертва. Совсем. Окоченение. Кровь почти густая. Нино́!

Прекрасно понимая бесполезность своих действий, Морской принялся звать подругу по имени и трясти за плечи. Жуткий шрам от удушения поделил ее шею на две неестественно торчащие в разные стороны части. «Как так вышло? Шарф!» — Морской поднял голову и понял кое-что ужасное. Болтающийся на штанкете огрызок шарфа был ему очень хорошо знаком. — «О господи! Убита!» Он громко закричал: — Тут убийство!

Краем глаза Морской заметил людей в форме, которые пытались спуститься в яму, пропуская общий поток людей. Умницы-музыканты в панике взбирались по ступенькам вверх и никого не хотели пропускать. Поняв, что надо действовать, Морской подтянул высокую тумбу к краю ямы, взобрался на нее, вцепился в бордюр, подтянулся сам и завопил что есть силы:

— Эй, Николай, да где же вы?! — К счастью, парень уже давно стоял у ямы и следил за действиями учителя с большим интересом. — О́тлично! Телефон на вахте служебного входа! Бегите! Товарищу Гопнер! Вы вчера знакомились! Немедленно! Сообщите! Убийство во время премьеры! Костюмер Нина Ивановна Толмачева! Верой и правдой с начала работы театра! — Это Морской кричал уже на ходу, когда двое служивых, стащив его с тумбы, волокли под руки за кулисы, а мужественный Коленька, в полпрыжка оказавшийся рядом, старался запомнить нужные слова. — Убита! Задушена сегодня! В пять часов!

За кулисами Морской наконец освободился от служивых, встал на ноги, развернулся и брезгливо отряхнулся:

— Я сам пойду! Ну что вы, в самом деле!

За сценой, перегородив путь, эту процессию остановила Ирина:

— Стойте! Куда вы? Я жена…

— Свидетель, показания, приказ начальства, так надо… — забасили служивые, смущаясь. — Вы не переживайте, гражданочка. Велено просто пригласить на беседу.

Поклонники, коллеги и доброжелатели уже со всех сторон звали Ирину. Кто-то заботливый — не Нино́! Как может быть, что это не Нино́? — набросил дрожащей балерине на плечи пуховый платок. Ирина не двигалась, прямая, как струна, с немым вопросом глядя на мужа. Он коротко кивнул, мол, да, убита. И сжал кулаки у груди, показывая жестом, мол, держись. Ирина молча опустила веки. Слеза оставила полосочку на гриме, скатившись к платью, про которое Нино́ вчера сказала «праздник поломойки».

— Как жалко! — еле выдохнул Морской. А громко сказал:

— Дружок, там в зале спит Лариса.

И вслед крикнул:

— Вы были молодцом! Премьера удалась, не огорчайтесь… Я скоро буду дома, я уверен!

3

Верный помощник. Глава, в которой Коля всех спасает


Давно известно: хочешь что-нибудь сделать — делай сразу. Получив указания от товарища Морского, Коля, вместо того чтобы кинуться к телефону, оглянулся назад. И понял, что никуда сейчас не побежит. В зале включили свет. Зрители, перепуганные грозным: — Оставайтесь на своих местах и сохраняйте спокойствие, — ломились к выходу из зала. Музыканты бежали из оркестровой ямы, несколько дежурных милиционеров, напротив, спешили к ней. То тут, то там, раздавалось хриплое и издаваемое как бы на одном вдохе: — А-а-а! Убили! — Проснувшаяся среди всего этого Ларочка выглядела настолько ошарашенной, что Коля не смог уйти. Он успокоил ее, как умел — правдой: ничего особенного не случилось, убийство, взрослые заняты, товарищ Морской помогает милиционерам, а он, Коля, посидит пока с Ларой, хотя должен бежать сейчас к телефону, чтобы через прессу оповестить общественность о вопиющем происшествии.

— Убийство? — Девочка сначала даже не поверила. — И кого убили?

— Нина Ивановна Толмачева, — ответил Коля, все время повторявший это имя про себя, чтоб не забыть. Лариса вздохнула:

— Тетя Нино́ расстроится! Она всех в театре знает.

Ларочкино упоминание о тете навело Колю на мысли о дяде Илье. Отдав племянника под опеку Морскому, он просил не пропадать и сообщать обо всем интересном. Коля с этим, сказать по совести, не спешил. Но если истории о личных делах Морского или обо всякой там газетной текучке с легким сердцем можно было считать неважными, то про убийство, как ни крути, доложить следовало. Как инспектор, курирующий безопасность театра, дядя Илья о таком происшествии, ясное дело, должен был узнать как можно скорее. Нужно было идти звонить. И дяде, и в редакцию — по просьбе товарища Морского. А вместо этого Коля стоял, как истукан, выискивая взглядом хоть кого-нибудь, кого бы оставить с Ларой. Но увы…

На сцене, поочередно падая в обморок, выглядывали из-за кулис, чтобы рассмотреть труп, взволнованные артисты. В оркестровой яме копошились оперативники и медики. Зрительный зал значительно опустел. Лишь в нескольких местах вокруг записывающих показания милиционеров собрались кучки не успевших сбежать или особо ответственных граждан.

— Несчастный случай! — уверенно твердил кто-то. — Женщина протирала осветительные приборы и сорвалась вниз. Подробнее спросите у гражданина из зала, который первым бросился на помощь.

— Я видела в бинокль! Я все знаю! От фонаря отвалилась лампа, упала и убила дирижера! — кричала возле сцены на ухо милиционеру одна взбудораженная гражданка.

— Какая чушь! — перетягивала милиционера в свою сторону другая. — С потолка падала кукла. Сценарная задумка, полагаю. А преступление — дело рук террориста! Беляк из первого ряда воспользовался паникой от куклы, закричал что-то зловещее, прыгнул к оркестрантам и принялся убивать музыкантов. Они, бедняги, так из ямы и посыпались! Я лично видела сорочку скрипача, измазанную кровью!

— Товарищи! Товарищи, тише! Вы мешаете мне настроиться и дать четкие показания! — раздалось со второго ряда.

— Тьфу! — Коля не сдержался и плюнул прямо на пол, как и не в театре.

Лариса — то ли в ужасе, то ли в восторге — всплеснула руками, и Коле стало стыдно. К тому же внезапно он ощутил знакомый аромат. Рванулся, но почувствовал, что поздно. Все внутри, так же, как и сегодня в пять вечера, наполнилось предательским блаженным теплом, и Коля скорее догадался, чем увидел, что к Ларе приближается жена товарища Морского.

— Привет! — Балерина замерла, опустившись на колени перед девочкой.

Ларочка подскочила и с озабоченным видом взяла мачеху за плечи.

— Ирина, ты расстроилась? Из-за премьеры? Ты заплачешь ворот платья, и тетя Нино́ устроит взбучку! Эй! Ты же взрослая! Ну, Ирочка, не плачь! — успокаивая балерину, девочка и сама успокаивалась.

— Не буду, — Ирина заморгала, как будто загоняя слезы обратно под веки.

Балерина с девочкой тихонько переговаривались, а Коля, понимая, что вот уже второй раз за сегодня ведет себя очень не по-товарищески, таращился, не в силах оторвать от них взгляд. Черт знает почему, оказываясь возле особ такого рода (О, эта таинственная полуулыбка и томный взгляд! О, локоны, выбившиеся из общего пучка и небрежно падающие на лоб! О, эта осиная талия и едва прикрытые накидкой хрупкие плечи!), Коля безнадежно терял характер. Еще чуть-чуть, и он забыл бы обо всем на свете, но тут его внимание привлекла… другая женщина, моментально переключившая на себя все Колины мысли. Через перила балкона в глубине зала перелезла высокая суровая гражданка в сером директорском костюме.

— Товарищ Гопнер, осторожней! Товарищ Гопнер, не спешите, я дам вам руку! — громким шепотом причитал копошащийся на балконе грузный мужчина.

Коля не поверил своим глазам! Вот везуха! Гражданка повернулась в профиль, и он уже не сомневался. Перед ним была та самая Серафима Ильинична, про которую Морской столько вчера рассказывал и которой попросил сейчас позвонить. Редактор Гопнер собственной персоной! Будто только вышла из своего кабинета во Дворце Труда. Вся как вчера: та же тяжелая коса с проседью, те же острые скулы, усталый, но пронзительный взгляд.

— Зачем же вам на сцену? — шипел спутник товарища Гопнер. — Там труп! Вас вытошнит! Останьтесь на балконе!

— Когда работаешь в газете, — через плечо отругивалась главный редактор, — все нужно видеть собственными глазами!

— Ребенок, мне пора! — кинул Коля, на радостях оправившись от балерининых чар и решив действовать. — Товарищ Серафима Ильинична! — уже кричал он, мчась по диагонали сквозь зал и перепрыгивая через спинки кресел, словно участник гонки по бегу с препятствиями.

Товарищ Гопнер остановилась, характерным жестом резко опустив руку в карман: — Слушаю! — глянула в упор, доставая из кармана, к счастью, вовсе не придуманный Колей браунинг, а часы на цепочке.

— Здравствуйте! Я у вас вчера был. С товарищем Морским, — бодро заговорил Коля. — Мы говорили о репортаже с футбольного матча, где наш «Металлист»…

— Коля Горленко! Давай-ка сразу к делу. Времени лишнего не имею и склерозом не страдаю. О чем мы говорили вчера — прекрасно помню.

— Ух! — выпалил Коля восхищенно. Он не ожидал, что человек, когда-то друживший с Крупской и лично общавшийся с Лениным, разъезжавший с агитбригадами по махновским селам в гражданскую войну, а теперь занимающий столько главных постов одновременно, может помнить по именам всех визитеров. — В общем, тут такое дело…

— За мной! — выслушав сообщение от Морского, товарищ Гопнер, несмотря на возраст и длинную юбку, лихо понеслась за сцену. Коля и сопровождающий редактора мужчина едва поспевали следом. Не останавливаясь, Гопнер допросила мнущихся в оркестровой яме медиков, лично взглянула на жертву и набросилась на оперативников, расспрашивая о шансах на раскрытие дела.

— Шансы точные! — уважительно рассматривая удостоверение редактора, сказал усатый милиционер в папахе. — Подозреваемого только что забрали. Я видел, хлопцы его под руки тащили.

Товарищ Гопнер радостно потерла руки и снова ускорилась, остановившись только внизу на проходной служебного входа, где на стене висел вожделенный телефонный аппарат. Дедуган в шапке-ушанке, восседающий за столиком вахтера, пытался было попросить о тишине, но Серафима Ильинична мягко и решительно вытолкала его на лестницу, заявив, что ей нужно провести секретное совещание.

— Готовим срочную публикацию про убийство! — постановила она через минуту. — Куда, кстати, делся Морской? — Товарищ Гопнер говорила так быстро, что ответить при всем желании не получилось бы. — Начну летучку без него. Итак, сегодня, 16 февраля, поздний вечер, — она снова выудила из кармана часы, сверилась с часами на столе вахтера, явно запуталась и продолжила без указания времени: —…Враги революции в оперном театре. Наши доблестные органы безопасности снова на высоте… — Она решительно выдернула из лежащего на столе вахтера альбома чистый лист и, вопросительно глянув на спутника, тут же получила от него карандаш. Да не простой, а рекламируемый сейчас повсюду карандаш-автомат московской фирмы «Гаммер» — карандаш-мечту. Товарищ Гопнер записала собственные слова и недовольно скривилась. — Лучше не враги, а враг! Так больше впечатляет, — исправилась она. — Но что писать еще? Морской нарочно смылся? — Товарищ Гопнер уже сняла трубку, потребовав от девушки соединить с дежурным из редакции, но параллельно продолжала совещание. — Так! Коля Горленко, помощник Морского. Вот вам первое редакционное задание. Нужен текст. Броский, трогательный, но и боевой. Спасайте! Немедленно. Ну! Что мне диктовать в редакцию? — Она впилась в Колю взглядом и неожиданно прикрикнула: — Я вас спрашиваю!

И тут случилось вот что: от волнения Коля покраснел, вспотел и… выдал поэтические строки.

Увидел враг: женщина-костюмер.

Заметил враг: женщина всем пример.

Чтоб не было в театре примера,

Враг устранил костюмера.

Кровавая вышла премьера.

Но ждет врага высшая мера!

Тебя же, товарищ наш, костюмер,

Запомнит навеки СССР!

— Караул! — почему-то сказала товарищ Гопнер, но тут же подбодрила: — За скорость — хвалю! В пять минут ничего лучше никто не придумает. Утром зайдете в бухгалтерию за гонораром. А теперь диктуйте!

Ощутив телефонную трубку у своих пересохших губ, Коля, старательно растягивая «р», пялился на блестящий рычаг, невероятным усилием воли заставляя себя не бросать на него трубку и, поражаясь происходящему, диктовал дежурному секретарю свой первый законченный стих.

* * *

— Ой! Коля-Коля-Коленька! — закричала Лариса, увидев выходящего из театра знакомого. Коричневая кожаная куртка и картуз придавали Николаю солидности, но Ларочку это ничуть не обмануло. — Не убегай! Я знаю, ты свободен! Давай ты нам поможешь? Это важно!

Николай, оторопев, замер. То ли совсем устал, то ли не узнал Ларочку в зимней одежде. Пока он пялился, она продолжала:

— Ирина, это наш Коля. Коля, это наша Ирина. Я не успела вас представить, потому что он сбежал.

Николай два раза смешно втянул носом воздух, поднял вверх брови и, глядя на Ирину, расплылся в блаженной улыбке:

— Да не сбегал я. Просто было надо… Оповещал широкую ответственность… Э… общественность… э… по поручению товарища Морского. Теперь вот думаю, то ли домой идти, то ли к дяде, то ли…

— То ли, — решительно ответила Ирина. — Вы очень мне нужны! Прошу, спасите!

К огромному Ларочкиному удовольствию, дважды Колю просить не пришлось. Ирина еще объясняла, что бедную засыпающую девочку нужно отвезти домой, а ей — ведущей танцовщице сорванного спектакля — отлучаться сейчас никак нельзя, а Коля уже все понял и кивал головой, опять стегая себя челкой по носу.

— Спасибо вам большое! — сказала Ирина.

— Не за что, — Николай, явно гордясь возложенной на него задачей, оживился, подмигнул Ирине и даже заладил свое любимое: — Но я не «вы», я — «ты». «Вы» говорят лишь незнакомым женщинам, плохим начальникам и людям безразличным. А друзьям надо говорить «ты». Это не мои слова, это Майк Йогансен написал.

Ирине эти подмигивания, конечно, не понравились. Она вообще-то была строгой с кавалерами.

— Хорошо! — кивнула она без улыбки. — Друзьям буду говорить «ты». А вас прошу — доставьте Ларочку домой. Я буду очень сильно благодарна!

Ирина ушла обратно в театр, а Коля с Ларисой еще какое-то время молча смотрели ей вслед.

— Вообще-то она хорошая, — попыталась оправдать мачеху Ларочка.

— Она хорошая, но сел в калошу я! — многозначительно выдал Николай, а потом вдруг расплылся в улыбке. — А ничего получилось, да? Хорошая в калошу я, — он выудил из кармана пачку папирос, нацарапал что-то на ней огрызком карандаша и совсем уже весело произнес: — Что ж, ребенок! Веди меня туда, куда я должен тебя отвести!

У подъезда, опираясь на заснеженный парапет, словно университетский профессор на кафедру, стоял дедушка Хаим. Ларочка знала повадки профессоров, потому что мама иногда брала дочь с собой на лекции. Знала также и то, что дедушка вовсе не профессор, а простой мастер на все руки. Раньше, когда дедова красильня еще была дедовой, Ларочка часто бывала там и даже сидела вместе с Соней на приеме заказов. Покрасить шторы? Выкрасить ковер? Закрасить все проплешины на куртке? Все это, да и многое другое, дед Хаим делал лучше всех в округе. Сейчас, когда он работал мастером на большой государственной фабрике, попасть к нему на работу было уже не так просто, но в нерабочее время все, кто мог, просили что-нибудь починить или перекрасить. Ларочка дедом ужасно гордилась, всегда была рада его визитам, и сейчас конечно же весело кинулась обниматься. Дед пах лекарствами, морозом и болотом — под его домом, радуя окрестных мальчишек, хлюпала жижей никогда не замерзающая и не пересыхающая лужа. И Лара запах деда обожала.

— Где Вульф? — не выпуская Ларочку из рук, спросил дед Николая вместо приветствия.

— Понятия не имею, — честно ответил Коля.

Дед Хаим терпеть не мог правильные названия и имена. Ладно еще, как и многие горожане, он по старинке улицу Карла Либкнехта звал Сумской, так и, например, про недавно переименованный в Кравцова Мордвинов переулок говорил исключительно: Спуск с моей Синагогой, а харьковчан именовал харьковцами! Конечно, отца Ларочки он звал только прежним именем. Ну что ты будешь делать?

К счастью, Николай про неведомого ему Вульфа сразу забыл и заговорил по делу.

— Я ученик Владимира Морского, его жена просила сопроводить девочку, потому что у них в театре невесть что творится, а товарища Морского забрали давать показания про убийство.

Глядя снизу вверх, но, тем не менее, с большим достоинством, дед оценивающе порассматривал Николая. Потом сказал:

— Понятно, хоть и не ясно. Пойдемте в дом. Там молодежь расспросит.

Молодежью дедушка называл давно уже взрослых маму, ее сестру Соню и Ларочкиного отчима Якова. А бабусю Зислю он не называл никак. Бабушка с дедушкой не разговаривали друг с другом с тех пор, как дед Хаим бросил семью и ушел к «вертихвостке» Фане Павловне. Конечно, это выглядело странно. Ведь если что-то у бабуси в доме надо было починить или, например, уладить дела со старьевщиком — чинил и улаживал дед Хаим. А если бабуся по счастливой случайности доставала какие-то удачные продукты на базаре или молочница, что ходит раз в неделю, приносила товар с излишком, то бабушка все покупала и на деда тоже. При этом говорить друг с другом они отказывались. Все потому, что дед целых пятнадцать лет втайне встречался с Фаней Павловной. А в миг, когда он все-таки ушел из семьи, бабуся все узнала и его счастье прокляла. Да так, что Фаню Павловну разбил паралич. В тот же день. Не помогли ни лекарства, ни массаж, который Ларочкина мама ходила делать бывшей «вертихвостке».

— Когда все в сборе, они не запирают, — дед толкнул дверь, и Ларочка увлекла Николая за собой вперед по коридору.

Из бабушкиной комнаты выскочила мама в красивом зеленом платье. Ой! Тут только Ларочка поняла, что пережила. Балет, премьера, а потом вдруг всеобщая паника, исчезнувший отец и еле сдерживающая слезы Ирина. Ларочке стало так себя жалко, что она тоже заплакала. Она запрыгнула на руки к маме, обхватила ее руками и ногами. И обессиленно сказала:

— Неси меня, мама, к людям.

Бабушка Зисля с Соней занимали две большие смежные комнаты рядом с кухней. В дальней комнате спали, в ближней — принимали гостей, накрывая круглый стол кружевной скатертью, выкрашенной дедом и всегда «похожей на новье». Вынимали из двухэтажного буфета посуду, пододвигали поближе к столу все свободные стулья, иногда даже заводили патефон. Как же Ларочка любила такие моменты! Сейчас, когда в доме одновременно была уйма народу, ей вспомнилось далекое прошлое, когда все близкие жили еще вместе. Тут обитали мама с папой и Ларисой, бабушка с дедушкой и Соня. Хоть и считалось, что это были кошмарные деньки, от которых «не мудрено, что все разбежались по своим норам», Ларочка скучала по дружным чаепитиям вприкуску с обожаемыми кусочками сахара, по вежливым гостям отца, сплошь влюбленным в Соню, и по громким дедовым друзьям, от которых бабуся Зисля всегда прятала спиртное.

— Хвала небу, ты нашлась, детка! — воскликнула Соня, когда мама внесла Лару в комнату.

— Я же говорил, надо сидеть здесь и ждать вестей! — обрадовался папа Яков. И тут же начал пояснять: — Я уже и не знал, что делать. В городе паника, все бегут из театра, ползут слухи про убийство. Даже дед Хаим, вон, заволновался, пришел спросить, как наши дела. Фуух. Не зря я в Морского верил! Сказал, что вернет ребенка бабушке Зисле домой после спектакля — вот и вернул.

— Тссс! — осторожно положив Ларочкину голову себе на плечо, мама приложила палец к губам и наказала всем молчать.

Лариса поняла, что ее отправляют спать, и стала отчаянно сопротивляться. Она уже большая! Сил поднять голову от маминого плеча не было, и Ларочка просто умоляюще протянула руки к Коле, но тот с какой-то глупой улыбкой смотрел на Соню и ничего не заметил. Ах, вот, значит, как?!

— Между прочим, — закричала Лара, цепляясь за косяк двери, — это я его сюда привела! Сам он даже дорогу не знал! Почему он будет рассказывать, что было в театре, а я нет? Да ему всего 20 лет! Он, между прочим, не только папы Морского, но и мой ученик! Я весь вечер оказывала на него благотворное влияние.

— Лариса! — произнесла мама самым строгим своим тоном. — Ступай спать сейчас же!

— Тьфу! — Ларочка не выдержала и плюнула. Прямо на пол. Присутствующие, ахнув, повернулись к Коле. Тот, густо покраснев, пробормотал:

— Это не я ее учил! Чесс слово! Извините…

* * *

Когда разбушевавшуюся Лариску наконец отправили в постель, все внимание переключилось на Николая. Где Морской? Какое он имеет отношение к убийству? В какое ведомство увезли? Коля и рад бы был рассказать все внятно, но сосредоточиться мешали сразу три препятствия.

Во-первых, гражданка хозяйка, сославшись на недавний день рождения кого-то из семьи, подала пирожки. Причем такие, что Коля не смог удержаться. Набросился, как волк, и сразу себя выдал. «Да он совсем голодный!» — заохали вокруг и побежали за куриным супом. Коля, конечно, отнекивался. Но твердое хозяйское: «У нас балкона нет, на завтра не оставишь, надо доесть. Ты должен нас спасти!» купило его совесть. Теперь вот Коля пытался говорить с набитым ртом, но выходило так плохо, что даже Ларочкина мама — человек явно прогрессивный и сентиментальными «аханьями» не страдающий — твердо сказала: — Мужчина голоден — равно мужчина бесполезен. Физиологию никто не отменял. Так что сначала ужин, разговор — потом.

Во-вторых — Коля, стыдясь, прокручивал это в мыслях, уплетая вторую тарелку супа, — а не подводит ли он сейчас товарища Морского? Не покажется ли учителю оскорбительным, что Коля задружился с «его бывшей»? Двойра, кстати, оказалась прямой противоположностью нынешней супруги товарища Морского: румяная, видная, подвижная, она источала уверенность в себе, непоколебимое чувство юмора и энергию. Красивое умное лицо ее постоянно двигалось, меняя целую гамму эмоций, а речь вызывала у Коли желание срочно начитаться умных книг. К Коле она, несмотря на его явно плохое влияние на Ларочку, отнеслась очень дружелюбно, что обязывало к взаимности. А Николай страдал, не понимая, не обидит ли Морского.

И, наконец, в-третьих. Соня. Увидев ее, Коля ощутил, как сердце падает в пропасть. «Да они издеваются! Сговорились!» — успел подумать он, прежде чем потеряться в блаженном ступоре. И нежный аромат (один в один такой, как у Ирины), и томный взгляд, и талия, и бледное, будто нарисованное, лицо с небрежными локонами, спадающими на лоб, — все столь опасные для Коли атрибуты имели место быть. «И тоже, небось, злая!» — в отчаянии подумал он, вспомнив разговор с Ириной о друзьях. Но Соня подводила: легко перешла на «ты», с большой сердечностью интересовалась, понравился ли Николаю суп из потрохов и сильно ли он испугался, когда увидел в театре падающее с потолка тело. «О! Не намек ли это на взаимность? — гадал Коля. — Она же за меня переживает!» К тому же (Коля решил с самим собой быть откровенным) хоть у Ирины и изящества побольше, но также есть огромный недостаток: она жена товарища. А Соня…

— Так-так, — несмотря на сумятицу в ответах Николая, Соня терпеливо продолжала расспросы. — Ты побежал к Ларочке, а вокруг все кричали про убийство. Но расскажи же подробнее, как случилась сама трагедия!

— Трагедия? Ну то как посмотреть… Нет худа без добра, хочу сказать, — краснел Коля. — Если б убийства не случилось, я бы не оказался тут, с… — Он чуть себя не выдал, ляпнув «с тобой», поэтому закончил очень странно: — тут, с потрохами… Ой, что я говорю…

Образовавшаяся в голове каша из романтики и прочих переживаний на корню пресекла все попытки Коли изъясняться здраво. И он вдруг выпалил:

— И тут внезапно, как сама любовь, на голову невинным оркестрантам упала женщина… Что я несу? Простите!

А в сущности, что он мог рассказать? Что женщина разбилась явно насмерть, но товарищ Морской все равно кинулся ее осматривать? И что сказал, мол, ее убили в пять часов? Толком Николай и сам ничего не понимал. Почему Морской делал осмотр? Так вот ему захотелось. Почему Морского увели на допрос, а не опросили в зале, как всех нормальных людей? Так им в голову стукнуло. Кто, в конце концов, был убит? Нина Ивановна Толмачева.

Вытянув из рассказчика имя, присутствующие вдруг поменялись прямо на глазах. И шуточки, и светские вопросы — всё кончилось.

— Нино́?! Мой бог, не может быть…

— Постойте! Коля, ты вполне уверен? Скажи, прошу, что ты ошибся с именем…

Присутствующие наперебой заговорили про жертву, которая оказалась и Нино́ и Ниной Ивановной одновременно. Она занималась с Ларочкой рисованием. Она помогала деду Хаиму получить заказы от театра, когда красильня остро нуждалась в заказчиках. Она заведовала кружком краеведов, который обожал Морской. Она была другом семьи…

— Пожалуй, я пойду? — Коля почувствовал, что тот, кто совсем не знал Нино́, сейчас здесь лишний. У людей горе, а он тут сидит, суп наворачивает… К тому же он вдруг вспомнил, что забыл отчитаться дяде. — Мне, в общем-то, пора…

— А далеко тебе идти? — спросила Двойра и вновь закрыла лицо руками, стараясь не показывать слезы.

— Конец Пушкинской. Общежитие возле стройки, — ответил Коля. — Совсем недалеко.

Пугать мать ночным приездом не хотелось, поэтому Коля решил заночевать у друзей в так называемом общежитии. Гигантский «Дом пролетарского студенчества № 1» вот-вот должны были достроить, и некоторые особо отважные студенты временно размещались под ним в переоборудованных строительных бараках. Кто не рискнул уйти в барак и остался в корпусах бывшего епархиального училища, жили, конечно, существенно лучше, но, во-первых, уменьшали свои шансы на скорое заселение в новострой, а во-вторых, находились под постоянным контролем комендантов. В бараки же можно было приходить кому угодно.

— Может, тебя отвезти? — предложил Яков. — Я на авто.

— Нет, что вы! — отмахнулся Николай и деловито добавил для пущей серьезности: — Я пройдусь. Мне свежий воздух, вам — экономия. Бензин, чай, не казенный!

— Как не казенный? — искренне удивился Яков. — Разумеется, казенный. Но, если скромничаешь, довезу тебя только до театра. Ты из-за нашей Лары оттуда ушел, туда мы тебя и доставим. Идет?

* * *

«В сущности, все это настолько трагично, что даже смешно!» — кутаясь в тяжелую, позаимствованную из оперного реквизита шубу, Ирина неуверенно сошла по ступенькам служебного входа. Дойдя до угла освещенной площадки перед зданием, она обернулась. Несмотря ни на гибель Нино́, ни на сорванную премьеру, ни на исчезновение критика Морского и бегство танцовщицы Онуфриевой, театр жил.

Вызывающе светилось дальнее от фасада окно малого репетиционного класса. Там неистово тренировалась балерина Дуленко. Специфический метод снятия стресса, но, по словам самой Валентины, действенный. «Пляшет от горя — это про меня, — говорила она. — Если мне плохо, спасти может только танец». Она и грипп лечила тренировкой. А в 19-м, когда от голода люди хватались за любую работу, а перспективным танцовщицам из студии Тальони предложили подработать массовкой в опере, Ирина с радостью взялась, а Валечка — ни-ни! — умчалась в еще более голодный Петроград, чтоб совершенствовать искусство в хореографическом училище. Ну, потому-то Валечка и прима. Хотя вот Галина Лерхе — тоже прима, да еще и успевшая блеснуть в Ленинграде и Москве, — к тренировкам относится иначе. «Я буду танцевать сейчас вполсилы, чтоб не перегореть, а потом, на самом спектакле, выложусь. Вы же знаете, как это происходит!» — говорила она режиссеру Фореггеру. Он знал, но умолял — Ирина слышала, потому что когда-то стала невольным свидетелем их разговора — не расхолаживать коллектив и «работать на все 100, чтоб за тобой тянулись». Галина не соглашалась. Тогда режиссер рассердился и стал чаще репетировать со вторым, страховочным составом. Все понимали, что он делает это, чтобы проучить строптивицу Лерхе, но вдруг оказалось, что у Ирины — а главную роль танцевала во втором составе именно она — отлично получается. Дело кончилось тем, что премьера досталась Ирине. Хотя, если честно, сама она до сих пор считала, что даже работая вполсилы, Галина Лерхе вела партию четче и интересней.

В «Большой репетиционной» у окон то и дело мелькали разряженные силуэты. Банкет — столь неизбежный и неуместный одновременно — кому-то шел на пользу. Запланированное застолье проходило без главных действующих лиц спектакля. После известия о страшной гибели Нино́, да еще и после беседы с милицией большинство виновников торжества предпочли отказаться от празднования. Не обнаружив в зале ни их, ни дирижера, ни художника, ни представителей контролирующих организаций и партийного руководства, директор умоляюще глянул на режиссера, мол, «не пропадать же столу?» и тот отвесил щедрое: «Зови кордебалет!» Эти всегда были готовы выпить и закусить. Что, впрочем, правильно. Артисты — что с них взять?

Ирина вспомнила прощальный извиняющийся взгляд своей подружки по кордебалету Галюни Штоль и даже отвернулась от театра. Вот надо ж быть такой? Уже уходя, Ирина зашла в зал сказать всем «до свидания». Директор Рыбак начал сокрушаться, что велел своему шоферу развозить по домам перепуганных музыкантов и напрочь забыл про Ирину. Тогда режиссер Фореггер — сразу видно благородную кровь — вызвался немедля проводить Ирину до таксо. В конце концов, имеет право постановщик переживать за исполнительницу главной роли?

И тут вмешалась артистка кордебалета и Иринина подружка Галюня Штоль:

— Ее обычно муж домой отвозит! Сейчас, конечно, тоже отвезет. Ведь так, Ириш?

В обычной жизни Галюня была мила и дружелюбна, но в личной… Ревнивая, как кошка. Эгоистка! Ирине сделалось противно.

— Конечно, муж меня встречает. Не волнуйтесь. — Ирина удалилась, однако не удержалась и шепнула Галюне на прощанье: — Дуреха, успокойся! На твоего барона никто не претендует! Кроме законной супруги, разумеется!

Галюня вспыхнула, но промолчала, сама понимая, что перегнула палку, вынудив подругу отправиться в ночь.

Однако надо было все же идти домой. Возможно, там уже ждал Морской. Обходя темный университетский сад десятой дорогой, Ирина решила держаться ближе к фонарям у Мироносицкой церкви. Переходя на другую сторону Карла Либкнехта, балерина чуть не упала, поскользнувшись на заледенелой брусчатке, вскрикнула и не на шутку испугалась, что привлекает к себе лишнее внимание.

«Зря я взяла шубу! — пронеслось в мыслях Ирины. — Манто, пусть в нем я бы продрогла, словно мышь, но хоть свое. Если снимут, не надо будет ни с кем потом объясняться. А так — казенное сопрут, доказывай потом, что не торгуешь костюмами и реквизитом…»

Никаких таксомоторов, конечно, видно не было. На перекрестке стояли одинокие сани, но от одной мысли, что придется самой договариваться с извозчиком, Ирине сделалось дурно.

— Эй, стойте! — вдруг крикнули из темноты. — Стойте, я вам говорю!

«Начинается!» — подумала она и ускорила шаг.

— Ирина, подождите! — голос вдруг показался знакомым. — Неужто вы одна идете? Здесь?

«Слава Богу!» — Ирину нагонял тот самый белокурый парень Николай, который, хоть и пугал излишним панибратством, но все равно был нынче очень кстати.

— Похоже, вам начертано судьбой сегодня провожать домой всех дам Морского! — улыбнулась Ирина.

— Я думал — столь почетное задание вы можете доверить лишь друзьям! — проворчал парень, но все же любезно пошел рядом.

— Для столь юного возраста вы слишком злопамятны! — вздохнула Ирина. — Не будьте букой, я вас умоляю!

На «ты» Ирина так и не перешла, но общаться явно стала куда теплее. А может, просто Коля, после знакомства с Соней, стал менее чувствителен к обидным высказываниям Ирины. Вообще-то Николай был встрече рад. Во-первых, дом Морского лежал практически по пути к общежитию. Во-вторых, всегда приятно почувствовать себя свободным с тем, с кем всего час назад ощущал пленником, лишенным всякой воли.

У дома с табличкой «ул. Карла Либкнехта, 49» они остановились для прощания.

— Спасибо вам еще раз за Ларису! — нарушила неловкое молчание балерина. — Я и сама могла бы ее отвести, но мне так не хотелось заходить к ним в дом.

— Чтоб не встречаться с его бывшей, верно? — догадался Коля.

Ирина посмотрела как-то странно. Потом отрезала насмешливо и зло:

— Скорее, чтобы их оградить от «бывшей», — и сразу же пустилась в объяснения: — Разумеется, я «из бывших». Мать — потомственная дворянка. Отец — купец первой гильдии. Разве не заметно? — она насмешливо приподняла брови. — Но есть и хорошая новость: они меня бросили, когда драпали от большевиков. Они бросили, а Советы подобрали. Мне было 12 лет. Так что я за советскую власть, вы не бойтесь, — закончила речь она уже более спокойно. — Я всегда сообщаю свое происхождение при знакомстве, чтобы потом не было лишних сюрпризов.

— Ээээ… Как это бросили? — Николай был ошарашен. Он попытался представить бросающую его мать и не смог. — Совсем? — Ирина промолчала, а Николай вдруг спохватился. — И, это… Никаких тут нет сюрпризов. Мне лишь бы человек хороший. Правда! Подумаешь — родители дворяне. Я видел недостатки и страшнее…

Ирина неожиданно рассмеялась.

— Он видел недостатки! Не-до-стат-ки! Да вашими устами со мною говорит вся правда жизни… — и тут ее смех начал нарастать, заставил затрястись и перерос в обильные рыдания — похоже, сказалась и рана в душе, открывшаяся от известий про Нино́, и перенапряжение перед спектаклем, и срыв премьеры, и отсутствующий муж.

Николай опешил. А Ирина все никак не могла с собой справиться.

— Простите, я… О господи, как глупо! Я просто не могу никак понять. Нино́ — и вдруг мертва. Ну как же это?.. В последний раз я видела ее сегодня утром… В последний…

Ирина вспомнила, что много читавший в юности про авиацию Морской, на манер летчиков, вместо «последний раз» всегда говорил «крайний». Чтобы не было ощущения, что раз этот больше не повторится. А тут, с Нино́, слово «последний» предстало в своем самом прямом смысле. От этого веяло такой жутью, что Ирина совсем расклеилась.

— Вы не волнуйтесь, — всхлипывала она, — я сейчас выплачусь, и полегчает. У всех, знаете ли, свои методы. Дуленко танцует, я рыдаю. Нино́, вон, спала. Говорила: «В любой непонятной ситуации ложись спать. Хоть пять минут, хоть час — но спи, и тогда сможешь все осилить, и быть, как я: и энергичной, и отважной, и живой»… Живоооой! А вышло, что и не живая вовсе! — Ирина уже даже выла в голос.

— Ну, тише! Ну, вы что! Нужно быть сильной. Товарищ Морской вас не похвалил бы. — Коля наконец вышел из ступора и начал, постукивая шубу по плечам, подбирать правильные слова. То есть это ему казалось, что правильные.

— Морскооой! — еще пуще зарыдала Ирина. — А где он, ваш Морской? Как нужен — он куда-то пропадает. Ему до меня совершенно нет дела! Я совсем однаааа!

— Да что же вы такое говорите? — Коля не переносил женских рыданий. Он был готов провалиться сквозь землю, лишь бы его, в общем-то, неплохой, хоть и немного резкой, собеседнице стало лучше. — Морскому до вас дело есть! Еще какое! Он вас ревнует к каждому столбу! Сегодня даже поручил мне проследить, с кем вы встречаетесь!

— Ой! — Коля, на девчоночий манер, прижал обе руки к губам, но было уже поздно. «Проговорился! Все… Пиши пропало…»

Однако цель была достигнута. Воцарилась тишина. На Ирину услышанное произвело столь грандиозное впечатление, что она мгновенно успокоилась.

— Что? Повторите! Ну же! Повторите! — потребовала она через минуту. — Морской просил вас проследить за мной? С кем я встречаюсь? Как это?

Куда было деваться? Коля сдался.

— Да, собственно, рассказывать тут нечего. Обычная история про ревность. Товарищу Морскому кто-то наплел, что в пять часов у вас свидание. Мол, прямо к вам в артистическую — он говорил «уборная», и я, если честно, очень хохотал, — так вот, к вам зайдет ухажер. Товарищ Морской так мучился, подозревая вас в измене, что ради истины решил пойти на крайность. Просил меня побыть его ушами. Воспользовавшись тем, что театр открыл для посетителей все классы, я пробрался в артистическую, спрятался у вас в шкафу и там сидел. Недолго! И ничего не видел — только слышал! Я знаю, что никто из ухажеров к вам не входил. Входила только дама. Морского обманули. Вот и славно!

— Коля, вы не бредите? — Ирина переспросила трижды. — Все это совершенно на него не похоже. У нас полное доверие, и всех моих ухажеров он знает. К тому же ревность — это же мещанство. Дань собственности! Подлый архаизм. Он сам мне так все время говорит… Еще кричит, что не ревнив ни капли…

— Ему бы так хотелось, но не вышло… На словах все мы такие хладнокровные, а на деле… — тут Коля процитировал модное из Тычины: — З кохання плакав я, ридав!

— Скорее уж «самотня ты, самотній я», — ответила Ирина строкой из того же стихотворения. — Если мы про психологию моего мужа, конечно.

Ирина вынула еще один платок и зеркальце, чтобы привести себя в порядок.

Николай даже вспомнил чье-то меткое журнальное «Влюбленную в мужа женщину видно сразу — прихорашивается не только выходя на улицу, но и заходя домой». Его вдруг охватило беспокойство за это странное и хрупкое семейство: «Надо будет поговорить с Морским, чтобы надоумил жену поменьше распространяться о своих родителях». Честно предупреждать о неблагонадежном происхождении — это, может, и хорошо. Только всех — не обязательно. Николай не раз видел, как по родной его Москалевке, выпив лишку или просто под хорошее настроение, мужики ходили «бывших бить». И не важно им было, кто за советскую власть, а кто нет. Народ так долго угнетали, что жажду мести ни за какую пятилетку убрать не получится.

Николай, вот, сам тоже в прошлом году с мужиками ходил мстить. Правда, без выпивки и цивилизованно. С театральным плакатом даже. «Не верю! К. Станиславский» — написал он краской на ватмане, взяв симпатичную цитату из статьи про современных театральных режиссеров. Стояли митингом против религии, требовали здание еврейской церкви народу под клуб отдать. Клуб Николаю нужен не был. А вот с попами разобраться хотелось. Хоть с православными, хоть с любыми. С ними у Коли особый счет был. С тех пор, как заболевший чем-то пустячным отец умер, потому что вместо лекарств и походов в районную поликлинику с подачи церковников упрямо лечился пожертвованиями на храм да молитвами, Николай религию не переносил категорически.

— Знаете что! — сказала вдруг Ирина. — Поднимемся к нам! Выясним у Морского, что это за история со слежкой. Без вас, боюсь, он скажет, что я ее придумала сама.

— Э? — даже удивился Коля. — Вы не можете спрашивать товарища Морского о слежке. Я рассказал вам это по секрету. Неужели не понятно?

— Вообще-то нет, — спокойно заверила Ирина. — Спроси вы заранее, я бы сразу сказала, что от Владимира секретов не держу. Но вы все рассказали, не спросив… Идемте, я нагрею самовар! Но только, друг мой, будьте осторожны! — добавила она, видимо, чтобы окончательно добить несчастного провожатого. — У нас сосед — священник. Чуть что про душу говорить начнет, вы от диалога уходите, а то потом не остановитесь. С ним ужасно интересно разговаривать.

4

Разговорчики в строю. Глава, в которой Морскому пытаются развязать язык


Вопреки предположениям Ирины, дома Морской оказался совсем нескоро.

Сразу после случившегося с Нино́ его препроводили в директорскую приемную. На время расследования, как выяснилось, театр любезно предоставил свое лучшее административное помещение для следственных мероприятий. Дежурящий у двери милиционер кивком показал на ряд явно вытащенных с галерки кресел с поднятыми сиденьями, но Морской никак не мог оставаться на одном месте. Он отвернулся к окну и, посмотрев на вьюгу, тут же вспомнил, как Нино́ когда-то высовывалась в форточку и, отгоняя неистово кружащиеся снежинки от стекла, кричала смешное: «Опасно! Прочь! Красавицы, вы можете растаять!» Игра игрой, но до чего же глупо, что ей самой никто не прокричал заветное: «Опасно! Прочь!»…

Она, наверняка для красоты сюжета, вмешалась в нечто жуткое… Во что?

— Опять? Помилуйте, ну сколько можно? — раздался за спиной Морского голос милиционера. В приемную, толкая перед собой тележку с буфетными яствами, выкатился вездесущий дедуган-Анчоус. Получив прозвище за внешнее сходство, в душе старик был тоже суховат. Зато всю свою жизнь посвятил театру. Был и вахтер, и по хозяйственной части. Сегодня перед спектаклем предстал еще и в виде билетера, а вот сейчас…

— Сказано закусочку довезти, вот и везу. Ты, служивый, не опятькай мне тут, а докладывай про меня начальству, как положено! — прикрикнул на милиционера дедуган.

— Товарищ инспектор, к вам снова из буфета! — дежурный приоткрыл дверь.

— Что ты будешь делать! Не дают работать! Ладно, запускайте… — раздалось изнутри.

Одновременно с этим из кабинета вышел рассерженный Гельдфайбен. Морской кивнул и бросился к приятелю.

— И вы попались, друже? Вот так номер! — воскликнул Григорий, пожимая протянутую руку. — Как глупо тратить столько времени впустую!

Оказалось, Гельдфайбен пострадал за мир во всем мире. Конкретней — за свое желание всех помирить. В антракте в буфете, как и положено членам конкурирующих организаций, вусмерть разругались представители Главреперткома и Главискусства. Григорий остался их мирить, чем вызвал подозрения у правоохранительных органов. Главискусство и Главрепертком, которые вообще премьеру не смотрели и всю дорогу пили в буфете, были расспрошены на месте, а Гельдфайбен, который удивительным образом намеревался опоздать именно на ту часть спектакля, в которой произошло убийство, был доставлен для расспросов непосредственно к инспектору НКВД. Инспектор попался нервный и недовольный — задавал глупые вопросы и даже пытался в чем-то обвинять. В конце концов Григория отпустили, но нервов он потратил изрядно.

— Нормальных журналистов журят за страсть к мифотворчеству, а вы пострадали от миротворчества. Оригинально, как всегда! — хмыкнул Морской.

— Нормальные журналисты к мифам никакого отношения не имеют, — парировал Гельдфайбен. — Факты и только факты — вот наш девиз! — и тут же переключился на серьезный лад: — Я вам искренне не рекомендую идти в этот кабинет. Там никакого уважения к вошедшим.

Морской объяснил, что уж кому-кому, а ему деваться некуда, потому что действительно нужно дать показания. Он ведь оказался хоть и не прямым, но свидетелем в деле об убийстве.

— Убийство? — Григорий скривился. — Инспектор говорил про смерть. Я думал, был несчастный случай…

Морской вздохнул и выложил все, что знал.

— Что вы там про мифотворчество говорили? — после короткого раздумья переспросил Гельдфайбен. — Вы не драматизируете, друже? Мы оба знаем, как Нино́ носилась с этим вашим театральным занавесом. Вполне могла полезть обрезать на нем какую-нибудь не к месту торчащую нитку… За арлекином, как мы знаем, как раз идет мостик. Под ним софиты. — Григорий озвучивал то, что в первую секунду после падения Нино́ крутилось в мыслях у Морского. — Представьте, Нино́ пришла проверить арлекин. Стоит на мостике. Шарф свесился к софитам. Представили? — Гельдфайбен галантно держал одну руку за спиной, а другой жестикулировал так, будто рисует описываемую картину в воздухе. — Теперь смотрите, что за неприятность! Шарф зацепился за софиты. Нино́ нагнулась и неловко оступилась. Все это очень вероятно. В самом деле! Упала с мостика на софиты, но, пока летела, зацепившийся шарф стянул ей шею. Задушилась собственным шарфом, как босоножка Айседора. А? Так почему убийство, друже?

— Тот шарф… — Морской, опять припомнив жуткий шрам и переломанную шею, содрогнулся, — …тот шарф был не из ткани. Он бумажный. В реквизитной и сейчас стоит рулон бумаги для искусственных цветов. На вид — как ткань, по качеству — салфетки. Нино́ при мне отрезала кусок себе на шарф. И так гордилась! Мол, и красиво, и без затрат. «Одна беда — чуть где зацепишь, рвется. А если намочить, то раскисает. Менять такие шарфы придется слишком часто!» Я очень хорошо все это помню. Тот шарф не может задушить. Он рвется даже от случайного вздоха….

Кроме общественной и литературной деятельности, Григорий был еще и штатным корреспондентом в «Коммунисте», поэтому, заслышав такие подробности, мгновенно оживился.

— Я, кстати, передал сообщение себе в «Пролетарий», но о бумажном шарфе еще никому не рассказывал, — осторожно намекнул Морской.

— Вас понял! — включился Гельдфайбен и попятился к выходу. — Пожалуй, мне пора. Дух журналиста требует свободы. Пойду немедленно засяду за заметку.

Морской, который, именно этого и добивался, удовлетворенно кивнул. Под руку весьма кстати подвернулся направляющийся к выходу Анчоус со своей буфетной тележкой.

— Вы прям на всех постах сегодня, — улыбнулся ему Морской и взял бутылку лимонада.

— А обычно, можно подумать, не на всех? — фыркнул Анчоус, ощупывая карманы в поисках сдачи. Разумеется, в тот момент, когда старикашка заявил, что сдачи нет, дверь директорского кабинета распахнулась, и Морского позвали внутрь…

* * *

Разговор складывался прескверно. Не спасало — а может, даже вредило делу — и то, что инспектор оказался журналисту хорошо знаком: Илья Семенович Горленко, дядя Коли и давний начальник Морского собственной персоной.

По-хозяйски забросав директорский стол своими бумагами, он, уперев локти в столешницу и вцепившись длинными пальцами себе в виски, зачитывал что-то из ближайшей папки. Недобро глянув из-под косматых бровей, он бросил короткое: «Садись», потом схватил графин, наполнил стакан водкой и пододвинул к краю.

— Пей! Разговор будет долгим.

Морской отрицательно помотал головой. Помянуть Нино́ он собирался иначе. Пожав плечами, Илья налил себе. На донышко. Выпил, утер рукавом губы. Опять уставился в папку на столе. Пауза становилась невыносимой.

— Таак, — протянул он наконец. — Давай начистоту, как одиннадцать лет назад. Я, чем смогу, прикрою, но будешь упираться, стану грубым. Мне сверху спуску не дают, так что сам понимаешь. Расскажи мне все, как было. И мы решим, как тебя спасать.

— Спасать?! Илья Семенович, о чем вы? Я думал, речь пойдет об убитой.

— Вот именно. О том, кто тебя, голубчик, надоумил бросаться в яму и хватать наш труп. Ты сам себя, считай, разоблачил, подробно выложив так много об убийстве. Ты б по-хорошему признался, в чем тут дело, я б отчитался. Разошлись бы миром.

Морской раз сто моргнул, не понимая, соображая лихорадочно, кому бы позвонить. Илья всегда был несколько глуповат, поэтому найти с ним взаимопонимание шансов почти не было. Он же объяснил моргание Морского по-своему:

— Прикидываемся невиновным агнцем? Ладно. Тогда начнем издалека, — Горленко демонстративно перелистнул страницы в папке. — Давай знакомиться заново, товарищ писа́рь. Я знал тебя как красноармейца Вульфа Мордковича, 1898 года рождения, служащего в секретариате товарища наркома финансов Донецко-Криворожской Республики. Как мы только ни назывались, да? — хмыкнул он. — Дорожки наши разошлись, когда пришлось покинуть Харьков. Ты, как я понимаю, дернул в эвакуацию… — Илья пробежал глазами по тексту и, довольный, ткнул пальцем в низ страницы. — Хотя, смотрю, уже в 1920 одумался, вернулся, поступил в харьковский ВОХР на службу писарем. Ушел в студенты. Слишком уж внезапно. В мединститут, что совсем уж странно. Четыре курса — и опять сбежал. Теперь — перерождение. Ты — всем известный газетчик. «Золотое перо»! «Острый язык, мудрый глаз!» Как там тебя еще зовут? А? Кое-кто ругает. Вот за статью о художнике Врубеле, читаем: «Замаскировав религиозную деятельность художника Врубеля рассказом об одном театральном костюме, Морской протащил в печать литературный портрет врага». Видать, и критиков, бывают, критикуют?

— Ну почему все это вспоминают? — рассердился Морской. — Кому-то померещилось вредительство в том, что Михаил Врубель расписывал церкви, а я о нем пишу. Вы ведь тоже понимаете, что все это нелепо?

— Понимаю, — согласился Илья. — Но могу не понимать. Вот как и то, что сейчас вы, Владимир Савельевич Морской, причем 1899 года рождения, беспартийный, уполномоченный редактор газеты «Пролетарий»…

— Илья Семенович, — Морской снова попытался переломить ход беседы, — вы так все это говорите, будто не знали, что я теперь Морской. Не вы ли мне звонили в редакцию неделю назад, чтобы поручить вашего племянника?

— Что?! Ты! Как смеешь! Разговорчики в строю! — Горленко вдруг вскочил, вытянулся, как пружина, и стукнул кулаком по столу. — Мало того, что натворил делов, так огрызаешься! Отвечай по существу, раз спрашиваешься! Племянник мой — особая статья. Я за него еще построже спрошу. А для начала я хочу понять, с кем имею дело. С псевдонимом?

Морской помимо воли закатил глаза к потолку. Слово «псевдоним» стало нынче ругательным, и приходилось постоянно оправдываться. Все эти модные газетные «честный советский гражданин, которому нечего скрывать от товарищей, не будет подписываться вымышленным именем» породили у людей буквально паранойю.

Морской взял стакан и влил в себя громадный глоток обжигающей дряни — он посчитал, что Илью это должно было немного успокоить.

— Объясняю, — начал Морской, когда снова смог дышать, — я сменил имя и фамилию задолго до того, как нынешние приспособленцы стали подписывать псевдонимами клеветнические статьи. Стать официально Владимиром Морским меня обязал лично Культотдел ВУСПСа, — эту скороговорку за последнее время Морской выучил уже наизусть. — Имею на руках копию приказа за подписью Бориса Лифшица. Если подробнее, то в 1923 году как автору развернутых эссе об истории театра мне поручили посетить Берлинский форум в составе делегации УССР. Эссе я в ту пору писал под псевдонимом Владимир Морской. Чтоб не как в газете, где я был В. Мордкович, и не как в листовках политпросвета, где подписывался «Красный Нави». Запрос от иностранных коллег пришел на имя товарища Морского. Объясняться было некогда, поэтому решили сделать псевдоним реальным именем. Я сообщил о смене имени-фамилии, как и положено, в газете «Известия». Никакого злого умысла, просто стечение обстоятельств.

Илья ничего не говорил, лишь кривил рот и насмешливо кивал.

— Про год рождения, — Морской перешел к следующему пункту. — Я родился в 1898 году. Но сейчас нужно говорить в 1899-м.

— Воот! — оживился инспектор. — Я насквозь вижу! Ваш 1899 год — умышленное искажение фактов с целью скрыть свою службу в царской армии. Так? Все знают, что тот, кто родился в 1898 году, служил царю, а кто младше — уже не попал под призыв. И вот сегодня все, кому не лень, уменьшают себе возраст, чтобы сделать вид, что симпатиями к самодержавию никогда не отличались. Этот маневр мне давно знаком!

— Быть может, кто-то из моих ровесников так и поступает, — рассудительно не стал спорить Морской, — мне это не известно. Наверное, не стоит осуждать людей за желание забыть все, связанное с войной…

— Забыть? — Гримаса Ильи теперь выражала нечто среднее между гневом и отвращением. — Как бы не так! Скрыть! Вот правильное слово. Я вот как родился в 1889-м, так везде 1889-й и пишу. Всегда писал.

— И что же, воевали за царя? Своею кровью укрепляли власть тирана? — Морской цепко схватился за возможную слабину, но был повержен.

— Я с 1907 года в партии и в подполье, — отрезал Илья. — Если бы меня нашли, то в армию звать бы не стали — повесили бы на ближайшем телеграфном.

Они помолчали, снова выпили. Взгляд инспектора немного потеплел, и Морской поскорее продолжил объяснение:

— Но мне и в самом деле нечего скрывать. Призвать меня, должно быть, не успели… Я родился в конце декабря 1898 года по старому стилю. То есть в начале января 1899 года по новому. Естественно, постоянно возникает путаница. Во-первых, в старых бумагах всюду 1898 год, во-вторых, я сам частенько автоматически говорю его. Но нынче-то это называется 1899-й…

— Ладно, выкрутился! — обрубил Илья. — Тогда ты мне такую штуку объясни! — Он, кажется, был уже довольно пьян. — Как так вышло тогда, в 1918-м? Все на войну, давить бушующую контру… Мы — окружение товарища Межлаука — с боями вывозить в Москву ценности Госбанка. А ты вдруг в Саратов, как подлый дезертир. Как это понимать?

— Тут уж простите, но куда послали. И, знаете, — всему был свой предел, и оскорблений Морской терпеть не собирался, — тот ад, что был «в тылу», я б и врагу не пожелал, поверьте, — он перевел дыхание. — Ну хорошо, я поясню. К Валерию Ивановичу Межлауку в помощники я попал в 18 лет. Наши родители дружили, вы ведь в курсе? — Морской, припомнив давние события, печально усмехнулся. — О, дивен мир глазами пылкого юноши! Умнейший, образованнейший начальник, я сам — красногвардеец в тылу, вершащий большое важное дело, несущий народу грандиозное будущее… — Он больше не следил за реакцией Ильи, переключившись на тяжелые воспоминания. — Я был почти что счастлив, а потом мою мать свалил тиф. Как раз, когда немцы вздумали наступать. Я не мог ее оставить, и товарищ Межлаук, войдя в положение, дал мне направление в Саратов. Да, в тыл. Но с очень важным поручением. Вы слышали про эпидемии на фронте?

— Я видел! — стукнул себя кулаком в грудь Илья.

— Значит, вы меня поймете, — обрадовался Морской. — Кроме спасения матери, на меня возлагалась миссия по созданию новых действенных санитарно-гигиенических и эпидемических отрядов. Межлаук знал, что я не подведу. Кто, как не я, вытрясший душу из всех врачей, соорудивший домашний лазарет и поклявшийся вырвать мать из цепких лап тифа, знал все про эпидемии? — Морской с удивлением заметил, что все еще гордится той победой. — Для начала надо было создать передвижной госпиталь хотя бы на 50 коек. И все это быстро, потому что эпидемические отряды РККА, доставшиеся в наследство от царской армии, сплошь были непригодны, а люди гибли сотнями… Извините, — он вздрогнул, прогоняя страшные картины, — перескочу на пару лет вперед и скажу, что с задачей справился, но через что прошел, пожалуй, лучше и не вспоминать. Когда сам слег, был даже рад. Сил не было совсем… Вы знаете, какой процент потерь от эпидемий среди действующих войск? Вы знаете, что чувствуешь, когда, ради спасения еще не заболевших, всех заразившихся решаешь не спасать?

Инспектору таки удалось вывести Морского из равновесия, но это пошло на пользу делу.

— Ну ладно, — поднял руки Илья, растерявшись и, стало быть, капитулируя. — С этим тоже ясно. Хотя… Какого черта ты тогда делал в харьковском ВОХРе после выздоровления? Такое понижение… В чем провинился?

— В ВОХР я попросился сам, — охотно ответил Морской. — Это на тот момент была единственная возможность остаться в Харькове. Мне дорог город детства. Родители приехали сюда из Екатеринослава, когда мне было два. Занятно, что малой родиной я считаю Харьков, они же для себя — Екатеринослав. Ну, то есть Днепропетровск, если по-новому…

— Погодь-погодь, — Илья, похоже, слышал только интересующую его часть рассказа. — Ты попросту бежал от фронта, да? Ну ты, товарищ, глу-у-уп! Война-то уже была, считай, в шляпе! Вернулся бы на фронт, а фронта б никакого и не видел. Зато сейчас бы был военный доктор с чином. Стоял бы в очереди на жилье в «Красном медике», получил бы квартиру уже к лету. Такой дом отгрохали! Со всеми удобствами! Напротив комнаты своя, заметим, кухня. А в кухне — ванна! Во как можно жить! Еще и уголь для печи бесплатно возят. А ты? Опять «привет, товарищ писа́рь». Да еще и в ВОХРе…

— Да… Кабы не моя сентиментальность, я непременно мог бы стать героем, — усмехнулся Морской. — Но не стал. И даже медицинский, куда пошел учиться после ВОХРа, бросил. Когда ты врач, то или ежечасно играешь чьей-то жизнью, или бесполезно перекладываешь бумажки. Третьего не дано. Я слишком нервный для первого и слишком гордый для второго. И потом, я, наконец, нашел, где можно приносить пользу, ну, скажем так, безопасно. Сначала просто, заработков ради, я стал править тексты для редакций и писать в газеты. Потом, совсем вернувшись к довоенной жизни, увлекся театром. В общем, сейчас я на своем месте… — Морской поднял рюмку и мысленно сказал: «Что ж, за Нино́!» А вслух продолжил укреплять собственную оборону: — Илья Семенович, вы зря вцепились в мою биографию. Я трижды ездил за границу. Перед поездкой, вы же понимаете, меня проверяли. И я все же поехал. Значит?..

— Значит, — согласился инспектор, но тут же завелся снова: — Так что ж ты, твою дивизию, весь такой прямой и безупречный, и вдруг полез откровенным саботажем заниматься? — Горленко наконец перешел к важному: — Зачем прыгнул в яму? Зачем стал орать про убийство? Да еще и племянника моего втравил в историю, отдавши журналистке. Зла не хватает на тебя. Вот честно!

— Где ж тут саботаж? — искренне удивился Морской. — Моего друга, руководителя нашей лучшей в городе секции краеведов, портную и костюмера гражданку Толмачеву безжалостно убили. Хотите сказать, я должен был молчать?

— Конечно должен! — Илья стукнул кулаком по столу и выругался. — А если то не саботаж, а хуже? Соучастие! Я, может, тебе и поверю. Но вышестоящие товарищи с тобой водку не пили, душу ты им не открывал, про эпидемии на фронте не рассказывал, в 1918 году у товарища Межлаука вместе с ними не служил… Они в тебе однозначно пособника убийцы увидят. Иначе отчего такая осведомленность? Ты что, криминалист? Кто дал тебе право делать выводы о том, как и когда была убита жертва?

— Меня четыре года в медицинском учили, как устроен человеческий организм, — твердо ответил Морской. — Нино́ была задушена. Задолго до того, как упала в оркестровую яму. Бумажный шарф не мог стать причиной удушения. Душили чем-то твердым… Эксперты подтвердят.

— Да. Подтвердили. Но ведь ты-то не эксперт! Откуда ты мог знать, например, про время? С чего ты взял, что было пять часов? — Инспектор вытянулся над столом, сверля собеседника взглядом.

«Про это умолчу», — решил Морской. А вслух опять заладил:

— Меня четыре года в медицинском…

— Аааа, хватит! — Илья нервно вскочил, но все же попытался взять себя в руки. — Ладно. Давай подробно, что, когда заметил.

Внимательно выслушав весь рассказ, Горленко снова помрачнел.

— Ты понимаешь, гад, что теперь будет? — сквозь зубы процедил он. — У нас ведь не какая-то кафешка. У нас серьезный стратегический объект. Отсюда радио вещает на всю страну. Тут не только эти твои танцульки, но и серьезные заседания проходят. Я отвечаю тут за безопасность. И вдруг — убийство. «Спектакль сорван убийством, это вовсе не несчастный случай»! Во всех газетах! Кому это надо?

— Хм… — Морского охватила странная внутренняя дрожь. Он, кажется, нащупал логику происходящего. Такое бывало, когда он выходил на след героя для эссе или приближался к разгадке какой-нибудь харьковской тайны. — Не сочтите меня сумасшедшим, но я знаю, кому это надо… Это надо… Большому театру!

— Че-гоооо? — Горленко явно был ошеломлен.

— Преступник вовсе не старался представить все, как несчастный случай, — страстно заговорил Морской. — Он нарочно хотел сорвать спектакль! Нино́ — ее ведь все любили безгранично — не стали б убивать из личных соображений. Тут что-то общественное. — Морской растерянно огляделся, как бы ища поддержки. — Она тут просто средство сорвать премьеру. Какой-то фанат московского Большого театра нарочно это сделал, чтобы в поединке за первую постановку «Футболиста» выиграла Москва!

— Ого! — Инспектор аж протрезвел. — Между прочим, делегация от Большого театра сейчас в Харькове… Асаф Мессерер во главе. Морской, да что же ты молчал? Это прекрасная гипотеза, поверь! — Но тут инспектор что-то осознал и скривился: — Ну, если б еще кто-нибудь другой в нее поверил, было б таки лучше…

Тут на директорском столе зазвонил телефон.

— Инспектор активного подотдела уголовного розыска ЦАУ НКВД слушает! — Горленко схватил трубку. — Что? Нет! Повторяю, не надо никого из центра! У меня все под контролем. Вот именно из-за того, что здание готовится к проведению 9 марта показательного судебного процесса над террористами из СОУ, я и считаю это своим делом. Только своим! Угрозыск тоже к черту! — Илья прикрыл трубку рукой и зашептал: — Морской, ты все же форменный вредитель! Из-за тебя теперь и ОГПУ будет путаться под ногами… — и закричал снова в трубку: — Черт с вами! Присылайте! Мои первичный осмотр уже все равно провели… Да… Как преступник ни старался организовать идеальный несчастный случай, у нас убийство. Да, мы опередили ОГПУ и все уже знаем. Да, первые были на месте. Надо в театр ходить, товарищи, чаще! Искусство способствует оперативности, да!

Тут Морской явственно увидел повод для нового сюжета. Все могло оказаться еще более закручено.

— Минуточку! А если все не так? Нино́ ведь символ театра! Убийство было ритуальным… — Морской и сам не знал, сочиняет он версию для Ильи или действительно верит в то, что говорит.

— Продолжаааай!

— Нино́ единственная, кто работал в театре с самого начала — с 1880 года. Она в глазах многих — сам театр. Понимаете? Ох, ну не важно. Просто вот вы сказали: скоро будет публичный процесс над недавно раскрытым СОУ — «Союзом освобождения Украины», и я понял, что если бы кто-то хотел сорвать процесс, напугать людей, посеять неразбериху, то лучший способ для этого — совершить публичное, громкое, красиво обставленное убийство, — версия и впрямь получилась стоящая. Из-за убийства станет ясно, что в театре небезопасно. Площадка оперного театра будет скомпрометирована.

— А что? — Инспектор несколько раз пьяно повторил услышанное себе под нос, а потом страшно обрадовался. — Мне это нравится! И первая гипотеза тоже хороша. С тобой приятно работать, Морской! — Инспектор хлопнул в ладони, словно аплодируя. — Имеем дело с настоящей целенаправленной атакой на театр или — вдумайся только в масштаб дела! — с атакой на сам процесс СОУ? Хм! Это перспективно! Мы еще посмотрим, кто кого! Нам еще это зачтут и припомнят!

«Неисправимый карьерист, — подумал Морской с тоской. — Ему и смерть Нино́ — лишь повод отличиться», а вслух сказал:

— Рад, что вы больше меня не подозреваете. Я могу идти? Ох, если дойду, конечно…

Пошатываясь, Морской вышел из директорского кабинета, быстро оглянулся, выпрямился и уверенно бросился в гардеробную. Кроме знания языков, было еще одно свойство, которое тоже очень помогало Морскому в работе и в жизни: он умел пить, откладывая опьянение на потом. Развязать ему язык выпивкой можно было лишь на те темы, на которые он сам не против был поговорить.

Илья Семенович Горленко в этот момент думал так: «Результат встречи можно засчитать. С вербовкой, конечно, могло бы и получше выйти, ну да ладно. Ишь, какой страхованный-перестрахованный, не зацепишься. В любом случае, он все равно рассказал мне все, что знает».

В углу кабинета горестно никли листья обреченной на смерть пальмы, в кадушку которой не желающий захмелеть Горленко то и дело незаметно переливал водку из своего стакана.

* * *

— Яков, ты его плохо знаешь! Я сейчас с ума сойду от волнения! — Двойра почти кричала. — Это такой упрямый тип! Принципиально говорит в глаза все, что думает. Его нельзя на допрос — он скажет дураку-следователю, что тот дурак. Неприятностей потом не оберешься…

Ее низкий голос гулким эхом разлетался по фойе. Облокотившись на стойку, покачиваясь и скептически скривившись, она сверлила взглядом единственное оставшееся на вешалке пальто. Пальто Морского.

— Тебя тоже никуда нельзя, любовь моя, — посмеивался Яков. — Ты так кричишь! Уже весь театр знает о твоих предположениях относительно умственных способностей следователя и о характере Морского.

Двойра очаровательно скривилась и хлопнула себя ладошкой по губам.

— И, главное, о своем характере знаю я сам. — На лестничном пролете показался Морской. — И, в соответствии с оным, скажу прямо: я очень тронут вашим беспокойством.

— Пустое, — отмахнулся Яков. — Я просто был рядом с театром, зашел глянуть одним глазком, что тут, смотрю — твое пальто. Рассказал Двойре, и они все всполошились.

— Нас вынудил искать тебя дед Хаим, — сказала Двойра таким тоном, будто самой ей не было до Морского никакого дела и будто это не она кричала, что сейчас сойдет с ума. — Пришлось опрашивать работников театра и ждать тебя у вешалки, как раньше в институте.

Морской улыбнулся, вспомнив студенческие будни. Они с Двойрой уже были женаты и, так как учились в разных группах, договаривались встречаться после занятий возле гардероба. С расписанием творилась неразбериха, и иногда приходилось ждать друг друга очень долго. Яков — одногруппник и большой друг Морского — частенько составлял приятелю компанию, и они прохаживались по коридору взад-вперед, то ведя умные беседы, то травя глупые байки. С Яковом — будущим психиатром, медиком от Бога, большевиком ленинской гвардии, прошедшим гражданскую войну и считающим своим долгом помочь обществу избавиться от ее психотравматических последствий — Морскому было интересно. Самое смешное, что потом, в 1924-м, когда Морской и Двойра разбежались по новым семьям, и уже Яков ждал ее у гардероба, Морской частенько помогал ему скрасить ожидание. И никто ни на кого не был в обиде. Двойра оказалась слишком умна, чтобы связывать жизнь «со смазливым светским журналистом», и как только обнаружила первые увлечения мужа балеринами, сразу же попросила его пойти вон из дома. Морской был слишком глуп, чтобы не воспользоваться предоставленной свободой. А годовалая Ларочка при этом была слишком прелестна, чтобы личные дела родителей могли отвлечь их от главного: совместного воспитания девочки. Вот так и повелось. Перечисляя, кто ему родня, Морской всегда упоминал родителей, Ларису, Ирину, Двойру и ее семейство. Включая Зислю, Соню и Хаима.

От вида друзей, от тепла родного пальто и от домашних воспоминаний Морской расслабился и почувствовал, что опьянение атакует.

— Скорее в машину!

Яков был за рулем. Он редко отпускал шофера и относился к вождению служебного новехонького «фиата» очень настороженно. Посмеивался, мол, автомобиль, который ему выдали из соображений безопасности, на самом деле куда более опасен, чем все потенциальные преступники. Яков заведовал экспериментальным стационаром при кафедре судебно-психиатрической медицины. В его распоряжении было всего 20 коек, но те, кто их занимал, уже пытались подослать к Якову посыльных, чтобы убедить его признать ложную невменяемость подопечного или, напротив, присвоить показаниям сумасшедшего статус правдивых.

— Садись назад, я тебя умоляю! — поморщился он. — Я захмелею от одного твоего чиха.

— А ты, чай, не чаи гонял! — Двойра озабоченно покачала головой. Она, конечно, хорохорилась и говорила всегда, мол, в каких бы отношениях Морской ни был с законом, уж она-то в любом случае в выигрышной позиции. Если он напишет что-то крамольное, она, как бывшая жена, всегда может дистанцироваться и заявить, что знать его не знает, хотела б знать, не выгоняла бы. А если будет молодцом, то, как мать его дочери, может претендовать на часть лавр и оваций. Но на самом деле, конечно, Двойра волновалась. — Что было-то, расскажешь?

— Сам не пойму, — честно признался Морской. — Меня сначала пытались обвинить в сговоре с убийцей, а потом благодарили за помощь в расследовании. Ни сговора, ни помощи при этом, как вы понимаете, не было.

Еще минут пять он говорил внятно, вспоминая подробности, а потом, не в силах больше сопротивляться организму, поплыл, уткнувшись носом в кожаную спинку переднего сиденья.

— Друзья! — воскликнул он, когда уже под домом его растолкали. — Прекрасен наш союз! И, это, извините за столь позднее беспоко… безпеко… бесэтосамое!

Яков проводил приятеля до двери на втором этаже и проследил, чтобы тот зашел в квартиру.

* * *

К утру метель стихла. Наволновавшись, город сладко спал, полуприкрытый снежным одеялом. Улицы столицы совершенно опустели, и светящиеся постовые-фонари смотрелись расточительно броско.

Морской — сумев еще добраться до постели и, героически бесшумно раздевшись, юркнуть под одеяло к жене, — всем сознанием провалился в тяжелую пропасть сна. Ирина тоже спала: по-детски надув губы и обиженно посапывая, смотрела сон, в котором торопилась, но точно знала, что опоздает к выходу на сцену. Спал даже Коля — на кухне у Морского, опершись лбом о руки на столе, измученный беседой с православным священником, который все же взял ночного гостя в оборот, втянув его в ругню о смысле жизни. Спала, хоть и в своей постели, но на бегу, щекой на недочтенной книжке, не раздевшись, Светлана — еще одна наша героиня, с которой читатель познакомится только в следующей главе.

Не спал один убийца.

Он думал. Ходил вдоль панорамных окон, у подножья которых красовался ненавистный город.

«Мне надо быть предельно осторожным. Пока зацепок быть у них не может, но мало ли, как дальше повернется. Убийца ль я? И речи быть не может. Он — да, а я всего лишь пострадавший. И мне сейчас же надо отдохнуть».

Он достал лекарство. Нервы были на пределе, и о том, чтобы уснуть без снотворного, мечтать опять не приходилось. В голове непрошеными и навязчивыми поэтическими ритмами носились осколки мыслей.

«Я дома отосплюсь! Когда все это сгинет. Когда я снова буду сам собою! О, только б хоть когда-то получилось! Когда ты ненавидишь окружение, то смысл охоты сводится к финалу. А мой финал испорчен идиотом. Тут что ни человек, всегда пропащий. О, пусть же все закончится скорее!»

Больше всего на свете — до учащенного сердцебиения, до боли в животе и рези в глазах, он хотел, чтобы задача наконец была выполнена, и можно было забыть о ненавистной чужой роли в раздражающем чужом городе среди нелепых чужих людей.

А еще он хотел отомстить. По справедливости желая врагу не смерти или увечий, а вполне заслуженного — если присмотреться, то нынче каждый заслужил! — заключения или хотя бы задержания и позора. И, как ни странно, ошибка одного дегенерата дала возможность воплощению мести.

5

Мести́ полы в цехах. Глава, в которой все знакомятся со Светой


Утро, как обычно, началось с далекого, но настойчивого хора заводских гудков. Светлана похлопала глазами, резко оторвала голову от подушки, с удивлением глянула на обложку книжки, к которой секунду назад нежно прижималась щекой. Как можно было уснуть, не дочитав?

Разноголосье гудков завершилось мощным басом Харьковского паровозостроительного завода. ХПЗ рычит в семь. Караул! Дел нужно сделать — тучу, а времени до работы совсем не осталось!

Необходимость растрачивать почти треть жизни на сон казалась Светлане ужасно несправедливой. В борьбе с этим она читала, пока добросовестный уличный фонарь светил ей в подушку или пока глаза сами не закрывались, окончательно отказываясь что-либо видеть. А утром, естественно, она спала аж до гудков, не реагируя ни на рассвет, ни на просыпающихся в рабочие дни очень рано девочек, с которыми жила в одной комнате.

Не снимая с себя одеяла — печка уже почти остыла, и в комнате гулял холодок, — Света, стараясь не скрипеть досками пола, пробралась в студеный коридор, распахнула свою часть шкафа, набрала вещей на сегодня и шмыгнула в ванную переодеваться. Зеркало демонстрировало розовощекую — розового немного, а вот щек куда больше — сонную физиономию с прищуром крота, небольшим вздернутым носом и светло-желтой растрепавшейся за ночь косой. Света покрутила водопроводный кран и послушала отдаленное гудение в трубах. Ничего, скоро напор починится, ведь девочки уже написали куда следует, чтобы квартиру поставили в очередь на вызов мастера! Света побрызгала в лицо ледяной водой из ведра, и глаза на глазах начали раскрываться, превращаясь в привычные синие кругляшки с окантовкой из белых пушистых ресниц. Это забредшее вдруг в мысли «глаза на глазах» получилось ужасно смешным. Света улыбнулась, окончательно проснулась и помчалась собираться, чтобы с пользой прожить этот новый и наверняка чудесный день.

«Восемь уже скоро!» — ахнула она, на бегу задрав голову вверх и отыскав глазами знаменитые золотистые стрелки часов. Далеко в «верхнем центре», в самом начале Чернышевской улицы на причудливой башне лютеранской церкви красовались часы, по которым жители «нижнего центра» сверяли время. Библиотека имени Короленко, в которой вот уже неделю работала Света, тоже находилась в «верхнем центре». Вроде и совсем рядом, а поди дойди по нечищеному склону, занесенному снегом, раскуроченным утренними санями извозчиков и шинами авто. Опаздывать нельзя, а до работы надо еще заскочить в Церабкоп за керосином, вернуться домой, не разбудить хозяйку, но разбудить девочек (так совпало, что у обеих по плавающему графику пятидневки этот понедельник оказался выходным, но не спать же весь день!) и умчаться на работу.

К счастью, сегодня Свете везло на каждом шагу. Обычно Церабкоп — это только на словах он «Центральный рабочий кооператив», а на деле самая что ни на есть захолустная мещанская лавочка с сонными мухами вместо продавщиц — отхватывал как минимум час времени, но сегодня обошлось в два раза быстрее. И девочки сегодня тоже не подвели, были готовы вставать как миленькие, после первой же «Взвейтесь кострами, синие ночи!», которую пропела Света, сообразив, что зловредной хозяйки нет дома.

Кстати, хозяйкой Зловредина звалась лишь по старой памяти. На деле никакой хозяйкой она Свете и девочкам не была. Просто когда-то давно Зловредине принадлежало целых полдома. Потом в две комнаты она пустила жить квартирантов. Сейчас, когда Свету, Оленьку и Шурасю — трех веселых восемнадцатилетних подружек, окончивших курсы секретарей-машинисток и распределенных уже по предприятиям, — вселили в угловую комнату дома, «хозяйка» по привычке стала требовать оплату. Света, честно сказать, растерялась, а девочки — умницы!

— Шиш ей, а не барыш! — постановила Шурася и отправила улыбчивую Оленьку в горсовет жаловаться в секцию коммунального хозяйства председательке жилищной комиссии Марии Александровне. Удивительная эта председателька — хмурая дама необъятных форм с седыми волосами, собранными на макушке в умопомрачительный кокон, — вместо того, чтобы спустить дело домоуправлению или профсоюзу трудящейся молодежи, взялась разобраться лично. Честно говоря, это было правильно: именно она выдала девочкам ордер на вселение в комнату на углу Черноглазовской и Девичьей, значит, ей и надлежало угомонить хозяйку. Зловредина, естественно, происходящему не обрадовалась, пыталась стоять на своем, говорила — кстати, оказалось, что не врала, — мол, купила когда-то эти полдома за свои честно заработанные средства, и, мол, уже после революции сам знаменитый писатель Юрий Олеша жил в этой комнате и за постой платил деньги. А писатель, как известно, человек, новым законам обученный, значит, по его примеру и «эти три пигалицы» тоже должны платить. Но председателька Мария Александровна была непреклонна. «Раньше — то раньше, а сейчас — то сейчас!» — авторитетно заявила она и намекнула, мол, по нынешним нормам у хозяйки и так перебор с комнатами. Старые дома, выделенные профсоюзам, пришли в негодность, из них жители бегут вместе со всеми тараканами; в общежитиях молодых специалистов мест уже нет; новые дома и рабочие поселки еще не достроили. Поэтому издан указ о повторном уплотнении. Чем жировать одной в трех комнатах, пусть хозяйка по-хорошему уступит одну девочкам. Иначе и под суд можно пойти. Сейчас чернорабочих не хватает, и получивших административные взыскания все чаще отправляют мести полы в цехах. Зловредина смирилась, но при каждом удобном случае старалась испортить девочкам настроение.

Жить в бывшей комнате Юрия Олеши было ужасно лестно. Чтобы девочки тоже гордились своим адресом, Света пересказала им и «Три Толстяка», и даже «Зависть». Света, как дочь сельского учителя, выросшая среди книг и разговоров о судьбах родины, с большим интересом дружила с Оленькой и Шурасей — настоящими крестьянками, благодаря советской власти получившими возможность окончить и школу, и ускоренные профкурсы. Книжек девочки отродясь не читали, зато в делах практичных были куда как толковее и расторопнее Светы: быстро установили график — кто когда носит воду и заправляет примус, позатыкали тряпками щели в окнах, вмиг обжили комнату и сочинили честные правила своей маленькой и дружной коммуны.

Все это Света думала, уже подбегая — совершенно, между прочим, без опоздания! — к большому зданию библиотеки, похожему на нарядную крепость или хорошо откормленную шахматную ладью. Оно занимало целый угол квартала и смотрелось впечатляюще.

Девочки Свете завидовали: здорово работать так близко от дома! А Света завидовала им в ответ. И потому, что до своих государственных курсов украиноведения на ул. Свободной Академии девочки тоже добирались довольно быстро. И потому, что работать вместе — весело. И потому, что в выставочном зале у девочек постоянно происходили какие-то интересности. Сейчас, например, шел смотр школьных поделок о градостроительстве. Одна школа выставила сделанный из спичек Кремль. Другая — огромную вышивку с портретом Ильича. А еще была работа про Харьков: макет знаменитого, строящегося за городом завода ХТЗ и поселка при нем. От грандиозности будущего завода, как говорили девочки, у всякого взглянувшего отваливалась челюсть. Одно дело — читать о строящемся промышленном гиганте в газетах, совсем другое — увидеть все своими глазами на макете.

У Светы в библиотеке таких любопытных мероприятий не происходило. Но это лишь пока. Света давно придумала себе правило: нравится что-то у других? — не завидуй, а воплоти такое же у себя. Сразу, конечно, навязывать свои идеи и проводить выставки в библиотеке она не могла, но позже, когда Света станет важным работником…. Набравшись опыта и получив хорошие рекомендации, Светлана собиралась идти дальше — в университет. Батько, правда, считал, что вместо работы в городе дочь могла бы посидеть год за учебниками, готовясь к вступительным экзаменам, но Свете не хотелось в столь взрослом возрасте сидеть на шее у родителей. К тому же поступать в университет без рекомендаций от трудового коллектива было стыдно — государство дает тебе право бесплатно учиться, так докажи на деле, что достоин и умеешь приносить общественную пользу, что уже нашел себе место, куда вернешься дипломированным полезным сотрудником…

— Ой! Что это? — У самой библиотеки Света вынырнула из своих мыслей и нерешительно остановилась.

Прямо под центральным входом, прислонившись спиной к двери, ведущей в подвал, полулежал-полусидел тощий паренек в валенках и ватнике. Огромные арочные окна второго этажа библиотеки вскидывали высоко над ним свои и без того удивленные оконные рамы-брови. Света подбежала ближе.

— Тебе плохо?

— Нет, — ответил паренек, отрешенно улыбнувшись. — Мне уже даже хорошооо!

Света внимательно всмотрелась в совсем юное, явно давно немытое лицо. «Бездомный. Замерз и теряет сознание от голода!» — постановила она, с горечью понимая, что снова останется без обеда.

— Вот! Ешь! — Света развернула замотанный в носовой платок бутерброд. Потом замешкалась, но решила не быть жадиной и вареное яйцо тоже отдала.

Парнишка быстро запихивал еду в рот обеими руками и при этом, словно заведенный, бубнил с набитым ртом:

— Не надо, не возьму. Вот еще. Ешь сама…

— И зайди в библиотеку. В читальный зал или в клуб, — заботливо наставляла тем временем Света. — Там намного теплее. Они обязаны пускать всех посетителей. Заодно почитаешь…

Пока она убеждала паренька не бояться вахтера, пока убеждала вахтера не пугать паренька — пробежали драгоценные минуты. На утренней летучке все уже собрались.

— Светлана! Ты опять опоздала? — Ольга Дмитриевна — тонкая, мягкая, с нежным лицом и светящимися глазами, кажется, понимала, что должна отругать нерадивую подчиненную, но совершенно не понимала, как это сделать. — Опять кормила бездомных? Или спасала котенка? Что на этот раз?

Света отрицательно помотала головой, понимая, что ее ежедневные истории всем уже надоели.

— Не волнуйтесь, она уже наказана, — полушутя сообщил председательствующий на летучке Борис Осипович. — Сегодня снова пойдет по задержантам-невозвращенцам. Сизифов труд, без которого в нашем деле никак нельзя. Скажите им, что если книги не вернут, то выпишут административное наказание: станут мести пол на заводе! Сразу за голову возьмутся! Пойдете ведь, голубушка?

Света кивнула, хотя прекрасно понимала, что ее уже третий день отправляют бегать по городу не в наказание за опоздания, а просто как самую молодую. Даже приди она раньше на час — все равно пришлось бы разносить уже давно напечатанные угрожающие письма с требованиями вернуть книгу, которая слишком давно была «на руках», или же заплатить штраф в пятикратном размере. Письма эти надлежало отдавать лично в руки, но рабочее время ведь у всех в городе было одно и то же, поэтому Света вечно никого не заставала дома. Никакие книги, соответственно, в библиотеку она не возвращала. С другой стороны — и ладно. Гулять по городу Света всегда любила.

Сегодня, например, к первому адресу нужно было идти по центральной улице мимо Госпрома. Невероятный, состоящий весь из разнокалиберных прямоугольничков и прямоугольничиш, похожий больше на журнальное фото, чем на живое здание, новехонький Дом Государственной промышленности буквально завораживал. «Зря его называют небоскребом. Он вовсе не скребет небо, а поддерживает его, как Атлант», — думала Света, пробегая мимо. Огромная заснеженная площадь перед зданием делала его особенно величественным.

А ведь Света частенько ходила тут во времена, когда ни Госпрома, ни площади еще и в помине не было. Батько в ту пору часто ездил в город по делам и непременно брал детей с собой «для развлечений»: то поглазеть на витрины магазинов, то на лифтах в новых домах покататься, то, рассматривая проходящий сквозь вертушки народ, подождать в вестибюле какого-нибудь учреждения, пока он пройдется по нужным кабинетам. Добираться из поселка в город тогда было, конечно, еще небезопасно, но, как говорил батько, «молва о бандитских шайках вокруг поселка Высокого будет всегда, а детство пролетит — не заметишь». Но Света заметила. Не по себе — по городу. Как он разросся, как покрылся автомобилями, как наполнился стройками, которые вот-вот превратятся в чьи-то дома, работы и судьбы…

Дойдя до нужного дома — идти от угла с площадью было ровно две минуты, — Света решительно дернула дверь парадного входа. Не заколочено!

Она вошла в широкий светлый подъезд и оглянулась. Жильцы дома, хоть и оставили свободным парадный вход, все же оказались людьми практичными: бывшая будка консьержки была переоборудована под чей-то дровяной сарай, пространство под лестницей — отгорожено фанерной перегородкой и обклеено плакатами, а центральная полоска на широких ступеньках хоть и выделялась цветом из-за многолетнего сокрытия, но никакой ковровой дорожкой нынче покрыта не была. И правильно! Высокое кпд каждого метра — залог хорошей жизни всех советских граждан.

Света легко взбежала по ступенькам и мысленно пробормотала что-то вроде: «Пусть никого не будет дома, ну пожалуйста!» Случай был сложный: по распоряжению Главполитпросвета задерживаемая книга подлежала конфискации из библиотек. Причем говорить об этом задержанту-невозвращенцу Свете воспрещалось под страхом того самого административного взыскания. В письме она грозно и настойчиво рекомендовала вернуть книгу, но понятия не имела, как объяснить в разговоре, почему все могут вместо книги оплатить штраф, а читатель, взявший полгода назад «Золотых лисят» Юлиана Шпола, деньгами не отделается.

На нужной двери висела табличка с пронумерованным списком жильцов. Звонок при этом был только один, и упоминаний о том, кому сколько раз звонить, нигде не наблюдалось. «Наверное, по порядковому номеру!» — догадалась Света и, так как искомый жилец стоял в списке последним, уверенно позвонила шесть раз. Вышло довольно мощно.

— Что вы творите?! — Дверь приоткрылась еще на четвертом нажатии. На пороге, с видом мученика сжимая голову руками, покачивался заспанного вида гражданин в пальто, накинутом поверх пижамы. Пальцы босых ног, то ли от тянущегося по паркету сквозняка, то ли от нервов, дергались. — Прекратите хулиганить! Что? Шесть звонков? Какая глупость! Вы ошиблись. У нас с соседями нет никакой дифференциации звонков. Да, у всех есть, а у нас — нет. Тут живут доброжелательные люди. Кто сможет, тот откроет и пригласит, кого спрашивают. Вот вам, собственно, кого?

— Морского Владимира Савельевича.

— Хм… — Гражданин посмотрел более заинтересованно, после чего галантно поклонился, распахнул дверь пошире и кивком пригласил Светлану войти: — Я вас слушаю.

* * *

— Не понимаю! — спустя пять минут Света и Владимир Морской все еще неловко топтались в удивительно чистой и просторной прихожей. — Я брал книгу в библиотеке, я ее потерял. Хочу оплатить штраф. Оформляясь к вам в читатели, я подписывал бумагу, где нормальным украинским языком было написано: «Загубив книжку — плати штраф». Потерял и ищи ее денно и нощно до скончания пятилетки, а то у молодого сотрудника библиотеки Светы Ининой будут неприятности, — там написано не было.

В ответ Света вымученно улыбалась, пожимала плечами, но не двигалась с места, всем своим видом показывая, что не уйдет, пока Морской не поищет книгу.

— Говорю вам, я уже искал, — страдальчески кривился он. — Книгу могла по ошибке загрести моя бывшая жена — вообще-то она меня бросила и уехала в Ленинград, но недавно вот нагрянула забрать часть общей библиотеки. Могла случайно задевать куда-то моя семилетняя дочь — она обожает книги, но не любит класть вещи на место…

Светлане было жалко этого трогательного взъерошенного голубоглазого недотепу. Судя по году рождения и профессии «журналист», она ожидала увидеть матерого плотного дядьку в костюме и галстуке, а перед ней извивался долговязый, совсем еще не старый и страшно растерянный гражданин. Судя по всему, жена, оставившая его одного растить крошечную дочь, была кошмарной свиньей. Но сдаваться было нельзя.

— Поищите еще немного! — настаивала Света. — Понимаете, книгу будут изымать, и сдать ее просто необходимо…

Осознав, что проговорилась, она вздрогнула и расширила от ужаса глаза.

— Не бойтесь, я вас не выдам, — мигом сориентировался Морской. — Ни о каком изъятии я ничего не слышал. А вы, в свою очередь, наверняка не застали меня дома. Да? Ведь я, по правде говоря, обычно не бываю дома в это время. Договорились?

А что? Светлана поняла, что вариант «не застала дома» всех устроит. С другой стороны, ведь это же вранье чистой воды… Первая неделя на работе, а уже пять опозданий и одно вранье. Нет, так нельзя…

— Один вопрос… — вдруг зашептал Морской. — Скажите, изъятие касается всех книг автора или только этой? Автор — мой добрый приятель, мне очень надо знать…

«Автор — приятель? Ничего себе!» — Светлана эту книгу не читала, но про Михаила Ялового, писавшего под псевдонимом Юлиан Шпол, конечно, слышала. И даже выступала в прошлом году с его стихами на школьном конкурсе чтецов…

— Только этой, — автоматически ответила Света, вспомнив, что сборник стихотворений футуристов как раз вчера попался на глаза, а рассказ «Три измены» нахваливала и рекомендовала взять Ольга Дмитриевна.

— Тогда, пожалуй, я ему и намекать не буду про изъятие. Зачем тиранить творческую душу? Раз остальные книги в каталоге остались, значит, все в порядке. Должно быть, изымают из-за опечаток, там их довольно много, — скорее сам себе, чем Свете, сказал Морской. — Или все же, как порядочный человек, я должен его оповестить?

— Да вы же обещали никому не говорить! — всполошилась Света.

И тут большая белая двустворчатая дверь, ведущая в комнату, распахнулась. В прихожую впорхнула высокая тонкая гражданка в коротенькой сорочке, едва прикрытой накинутым поверх пледом. Нечесаные темные кудри рассыпались по плечам. По всему было видно, что девушка только проснулась.

— Что никому не говорить? Я — жена этого таинственного гражданина. А вы кто?

— А? Э! — От неожиданности Света широко раскрыла глаза и быстро-быстро заморгала. — Библиотека Короленко! Пришла с изъятием! — выпалила она наконец, но обиженно моргать не перестала. — Коль не вернете книгу, мы вас отправим улицы мести!

— Как интересно! Мне такой опыт очень пригодился бы для роли… — пробормотала под нос себе странная жена.

— Светлана, не спешите обижаться! — Не обращая внимания на последнюю реплику, запричитал Морской. — Я не единым словом не соврал. Ирина — моя крайняя жена. Третья то есть. Вторая, Анна, действительно умчалась в Ленинград, недавно заявившись к нам сюда, забрать часть книг, которые считает своими. А дочка — это аж от первого брака.

Света уже взяла себя в руки. Никакой жалости капризный многоженец больше не вызывал, а недавние заговорщические оттенки в его голосе казались теперь пошлостью.

— Подробности вашей личной жизни библиотеке не интересны, — сухо сказала она. — Потрудитесь поискать удерживаемую книгу!

— Я, значит, крайняя? — тем временем вскинула брови полуголая жена с явным намерением устроить сцену. Потом перевела пристальный взгляд на Свету. — Какую книгу вы ищите, девочка? — и тут же скрылась в комнате, потеряв к разговору всякий интерес.

Зато с другой стороны коридора что-то заскрипело, и к явно испугавшемуся Морскому оттуда выпрыгнул измятый, похожий на большого лохматого пса парень в кожаной куртке. Он тянул руку здороваться и, одновременно, кричал что-то несуразное про то, что уснул тут совершенно случайно.

— А у моей жены, однако, ночь была нескучной! — не замечая протянутую руку, ощетинился Морской. Потом пожал плечами и вдруг обиженно заморгал — точь-в-точь, как Света минуту назад. Парень явно разволновался:

— Что? Нееет! Вы неправильно поняли, товарищ Морской. Каюсь, провожал Ирину Александровну, да. Но только по ее просьбе и вот до этого самого коридора. А тут был перехвачен вашим соседом-священником, напоен чаем и опьянен беседой. Сосед ваш, Валентин Геннадиевич, прекрасный собеседник, хоть и во всем не прав.

— Так вы, Николай, теперь верующий? — спросил Морской, не скрывая сарказма.

— Я? Боже упаси! — с ужасом отмахнулся парень. — Сосед ваш, Валентин Геннадиевич, уже под утро признал, что меня не переделаешь. Но и сам атеистом становиться отказался. Ничья у нас вышла, если уж о результатах ночи говорить. Он у вас мировой мужик, хоть и священник. Я ему: «Какой-такой Бог, вы видели его, что ли, Бога этого?» А он: «Нет. Но, как говорит мой учитель и коллега, — он тоже, как и я, и священник, и практикующий хирург — мы часто делаем операции на мозге. Ума в мозгу мы никогда не видели, между прочим. А он ведь есть. И совесть, где не режь, не обнаружишь, но сомневаться в ее существовании не приходится». Остались каждый при своем. Я раньше и не знал даже, что священники хирургами бывают и действительно пользу людям приносить могут.

— Вы, Николай, знаете что? — Морской, конечно, все еще сердился, но, кажется, уже слегка оттаял. — Меньше болтайте со всякими незнакомцами. Я соседа нашего, Валентина Геннадиевича… — он нарочно передразнил Колину ангельско-смиренную интонацию, но сразу перешел на нормальный тон: — Я его тоже очень уважаю, но философские споры с ним вести не люблю: слишком уж провокационные темы его занимают. Просто не ночуйте больше у чужих жен, Николай, и не будет у вас таких противоречивых собеседников.

— Товарищ Морской! — вспыхнул Коля. — Вот опять вы! Каких «чужих жен»? Да мы с Ириной Александровной даже на «ты» не перешли! Все еще «извольте-пожалуйте», «простите-посмотрите»…

Морской почему-то рассмеялся, но тут в дверном проеме возникла вышеупомянутая Ирина Александровна. На губах ее красовалась ехидная улыбка, в руках была толстая книга в твердой обложке.

— Светлана, посмотрите. Эта книга? — спросила барышня елейным голоском.

— Да, эта, — хмуро кивнул Морской. И добавил с явной издевкой: — Вы, Ирина, молодец!

— Я «крайняя жена», мне положено, — улыбка ее стала еще шире и победоноснее.

Тут в коридоре появился еще один человек, и Света окончательно запуталась.

— Это я нашла книгу. Вы тут послепли все, кажись. Стоит на видном месте, а вы слона-то и не приметили! Хорошо, Ирочка спросила, — та самая председателька жилищной комиссии с той самой фантастической прической-коконом чинно выплыла из комнаты Морского.

— Спасибо, Ма! — обратилась к ней третья жена Морского. — Что б мы без тебя делали!

— Ма?! — Тут почему-то заморгал Николай, с недоумением переводя взгляд с Ирины на председательку и обратно. Похоже, сегодня был день переходящей обиды.

— Ох, Николя! Вы не спешите обижаться! — точь-в-точь, как Морской пять минут назад перед Светой, спешно начала оправдываться Ирина. — Все, что я говорила про родителей, правда. «Ма» — это сокращение от Мария. Знакомьтесь, это Мария Александровна, моя… э…

— Кухарка, — басом хохотнула председателька и подмигнула Николаю, с достоинством качнув коконом на голове. — Что вы смеетесь, так и есть. Бывшая кухарка, окончила курсы, нынче управляю государством по жилищным вопросам. Все, как великий Ленин завещал.

— Ма — моя приемная мать, — с нажимом закончила Ирина. — Когда родители сбежали, она единственная от меня не отвернулась. С тех пор я с ней. Вернее, с ней я с детства, Мария действительно работала у нас в семье на кухне. Ну а с моих двенадцати лет, кроме нее, у меня никого из близких нет, так что…

— Ах, вот как! — с явным возмущением перебил Морской. — Никого из близких, кроме Ма?

— Я же — «крайняя жена»… — зыркнула глазищами Ирина.

Назревал конфликт. Светлане все это ужасно надоело. Она прижала книгу к груди и уже направилась было к двери, но решила проверить состояние и раскрыла обложку. О ужас!

— Как? Что? Что это такое, товарищ Морской? — залепетала она.

— Автограф автора, — не заглядывая в книгу, упавшим голосом ответил разоблаченный задержант. И, глянув в упор на жену, добавил: — Все видели, я не хотел скандала.

— Автограф… — Растерянная Света даже не знала, что предпринять. Уборкой улиц тут, похоже, уже было не обойтись… — Да как же вам не стыдно? Книги с автографом проходят под другим артикулом. Строго говоря, это уже совсем не та книга, которую мне нужно забрать у вас. И потом… Михайло Емельянович не мог написать что-то более нормальное?

— Вы знаете Шпола по имени-отчеству? Обязательно передам, ему будет приятно. — Морской, похоже, правда впечатлился и снизошел до долгих объяснений. — Понимаете, мы с товарищем Яловым поспорили. Его упаднические настроения так надоели мне, что надо было действовать. Вот, говорит, нас притесняют, нам перекрывают кислород, нас исключают, атакуют. Кто? Литературные оппоненты. У них там, в писательских кругах, броуновское движение: одни к одной группировке примыкают, другие — к другой. — Завидев явный интерес в глазах слушательницы, Морской оживился. — Полнейший серпентарий! «Новая генерация» закрывает «Ваплите», но на то она и Вольная Академия Пролетарской Литературы, чтобы не сдаваться, а готовить академически красивый ответ, в виде еще не открывшегося Политфронта. Жизнь бьет ключом, хоть и по головам, зато красиво и весьма эффектно. А Яловой не видит красоты, а видит только тайные угрозы. Я говорю: ну где же притеснения? В этом году ты въедешь в прекрасную личную многокомнатную квартиру, тебе уже практически достроили дом. Ты регулярно высказываешься на страницах центральных украинских журналов, получаешь за это неплохие деньги. В прошлом году в уважаемом издательстве у тебя вышла книга. А он бубнит, мол, на каждую печатную строку приходит резкая критика, а на квартиру, мол, угля для печи не натаскаешься, а книга — выйти-то вышла, но что-то нигде ее не видать. Тогда я сказал, что завтра же пойду в центральную библиотеку и посмотрю, видать иль не видать. Вот так я взял роман, принес порадовать автора, и Яловой, не разобравшись, так как был нетрезв, черканул этот негодный автограф…

Присутствующим стало интересно, и все, вырывая книгу из рук друг друга, прочли размашистое «ПРОЧЬ ОТ МОСКВЫ!» Воцарилась зловещая пауза.

— Это просто старый лозунг писателя Хвылевого, вы же знаете, — осторожно начал Морской. — Тот много лет посвятил восхвалению Украины как самостоятельного строителя светлого будущего. Он верил в правильный украинский коммунизм и считал помощь Москвы медвежьей услугой. Теперь он признал ошибку, прилюдно покаялся и дал извинительную публикацию, но ученики — а мой несчастный Яловой давно был ослеплен всем этим хвыливизмом — по старой памяти, особенно «подшофе», вспоминают этот знаковый девиз и лепят свое «Прочь от Москвы!» куда попало. Я, помнится, был возмущен, хотел, как протрезвеет, взять Михаила за шиворот и заставить поменять мне книгу на чистую, но назавтра все сложилось иначе, — вздохнул Морской. — Я явился прямо к Хвылевому на квартиру. Там в тот день собралось множество начинающих литераторов, и Яловой с неповторимым Майком Йогансеном проводили что-то вроде литературных классов. Было практически невозможно отвлечь их от заданий в стиле «Составьте план детективного романа о жизни и смерти спичечного коробка» и «Напишите очерк «Путешествие вокруг моей комнаты», не забыв осветить и географию, и историю, и социальную роль каждой вещи». Двери были открыты, дым стоял коромыслом, народ сновал туда-сюда по дому, всюду оставляя явственные чернильные следы и шлейф правильной творческой атмосферы.

— Какой кошмар! — перебила Ирина.

— Открою вам секрет: шум, дым, дверь настежь — не «атмосфера», а нарушение общественного порядка! — Морской неопределенно отмахнулся и продолжил: — Вдобавок выяснилось, что Яловой ничего не помнит про свою вчерашнюю выходку с автографом. И у меня рука не поднялась, язык не повернулся… — Он, извиняясь, пожал плечами. — Я сделал вид, что ничего не было. Ведь в принципе не факт, что у Михаила еще остались авторские экземпляры и была чистая книга… — Не находя понимания у жены, Морской принялся убеждать Свету. — Понимаете, Михаил и так боится буквально всех и вся… «Придут-заберут-арестуют-притесняют» — это его паранойя, с которой давно пора к доктору. Я не хотел ее усугублять виной за испорченную политически неблагонадежным автографом книгу. Я собирался молча уходить, но, увы, наткнулся на знакомую. — Тут он снова обратился к жене, которой эта история явно должна была что-то объяснить. — Оказалось, в соседней комнате с Хвылевым живет гражданка Софиева. Да-да, та самая, которая писатель и, кроме этого, злой цербер из Главлита. Когда-то она умудрилась требовать переименования повести Коцюбинского «Fata Morgana», считая, что нормальному рабочему человеку такое название неясно и неприятно, — эффект показался недостаточным и Морской продолжил: — Еще с легкой руки гражданки Софиевой была запрещена полезная брошюра о внематочной беременности. Все потому, что внематочная беременность, по мнению цензора, «фантазия и бред, поддерживающий религиозные выдумки о непорочном зачатии». И вот, эта цензорша увидела меня выходящим из комнаты Хвылевого. И невзлюбила…

— Ах вот в чем дело! — всплеснула руками Ирина. — А я вас еще жалела! Будь я соседкой Хвылевого, я тоже ненавидела бы каждого его гостя. Теперь понятно, почему эта бедная женщина устроила вам, Владимир, травлю за статьи о Врубеле.

— Она — понятно. Но скажите, дорогая, — с подчеркнутой любезностью спросил жену Морской, — а вам-то вдруг за что меня травить? Вы видели, что я не хочу пугать этой книгой гостей, но все равно принесли ее!

— Вы знали, что меня заденет фраза «крайняя жена», но произнесли ее!

— А вы!

— А вы?

Ссора, мягко говоря, набирала обороты. Морской с женой, уже не замечая никого, принялись посыпать друг друга обвинениями.

— Что рты раскрыли? — Председателька Мария Александровна вдруг широко раскинула руки, сгребла в охапку одновременно и Свету, и Колю и отправилась к выходу. — Нам, думаю, пора! Меня в конторе ждут, а вас в библиотеке.

Будучи зажата под мышкой председательки, Светлана совсем не могла сопротивляться и буквально скатилась до первого этажа. Там мощные объятия разжались.

— Чего грустишь, деревня? — Мария Александровна взяла из рук Светы книжку и легонько стукнула ею по девичьему лбу. — Берешь чернила, делаешь приписку. Получится «РУКИ ПРОЧЬ ОТ МОСКВЫ!» В приступе ненависти к мировому империализму автор не сдержался и написал охранную грамоту для любимой столицы. Ну, покричат немного и забудут. Сечешь?

Света утвердительно закивала. Это была отличная идея! Обманывать почти не придется, зато удастся обелить и себя, и автора, и задержанта.

6

Задержан, но не сломлен. Глава, в которой появляется первый арестованный


Чтобы не идти рядом с Марией Александровной, Света с Николаем, не сговариваясь, принялись увлеченно изучать список жильцов возле выхода из подъезда. Председателька, конечно, распознала их маневр, но выталкивать на улицу никого не стала, а, великодушно попрощавшись, ушла прочь, удивительным образом не задев прической дощатую раму двери.

— Ишь! — хмыкнул Коля. — Как она тебя уела? «Деревня», говорит.

— А что такого? — ощетинилась Света. — Я в самом деле из поселка. Не вижу ничего плохого.

— Да я тоже не вижу! — тут же пошел на попятную Николай. — Вот дай-ка руку! — и, не дожидаясь ответа — бывают же такие навязчивые типы?! — крепко сжал Светину ладонь и резко вытянул вперед. — Я рабочий, ты — селянка. Вместе мы настоящая смычка города и деревни. Хоть сейчас для иллюстрации лозунга фотокарточки делай!

— Я тебе дам смычку! — Света вырвала руку, отскочила поближе к двери и, полушутя, показала Коле кулак. Отшивать распоясавшихся парней ей приходилось довольно часто, так что она не испугалась. — Ишь, чего удумал! Не дождешься!

— Ничего я не удумывал! — На этот раз Николай, кажется, обиделся. — Ты с ней как с человеком, шутишь по-товарищески, а они своими буржуазными женско-мужскими подозрениями все портят. Бабы, что сказать. Даже такие маленькие, и те уже бабы.

Света смутилась. Может, и правда ничего такого на уме у человека не было, а она… На издевательское «такие маленькие» решила не реагировать, покрутила пальцем у виска и, навалившись всем телом, открыла массивную дверь подъезда. И тут же отскочила обратно. Разыгравшийся снаружи ветер обязывал получше обмотаться шарфом. Как и большинство поселковых жительниц, Света принадлежала к мудрому типу барышень, что предпочитали внешней красоте возможность не простудиться.

Николай тем временем переключился на чтение таблички с фамилиями жильцов:

— Морской, Онуфриева и Онуфриева… Взяла фамилию кухарки-управдомши, стало быть. Удочерена собственной прислугой. Бедолага. Не позавидуешь, а?

Тут Света вспыхнула и конечно же вмешалась:

— Какая разница, кем удочерена? — и, не дожидаясь расспросов, сообщила: — Я тоже удочеренная. Батько меня из приюта, вернее уже тогда детдома, семилеткою забрал. Своих детей у него трое, а я четвертая. И я тебе скажу, злой человек в семью нахлебника брать не станет. Раз взял, значит хороший. И это всегда счастье. Так что твое «бедолага» в данном случае — полная дурость.

— Ух ты! — Коля заинтересовался теперь уже Светиной историей. — Ты из детдома?! Везет! У нас на Клочковке лет десять назад все пацаны мечтали о детдоме. «Кто будет себя хорошо вести, того возьмут в детдом. Там живешь, как король, — шоколад даже иногда дают. Всякие комиссии ездят, проверяют, чистые ли у тебя простыни и нет ли вошей в волосах…» Сам я, конечно, от матери ни ногой, любит она меня шибко, но, если бы не это, точно в детстве в детдом подался бы.

— Совсем дурак, — даже немного с сочувствием констатировала Света. — Хотя кто знает, может, у вас в Харькове детдомовским и шоколад полагался. А у нас под Большой Каховкой он никому и не снился в те годы. Хлеб снился. А вот встречался ли он наяву — не помню. Видимо, да, иначе я бы тут сейчас с тобой не стояла.

— Под Большой Каховкой? — Николай оживился еще больше. — Это, стало быть, на Днепре, да? Интересно там? Красиво? Я там не был!

— А где был?

— Да нигде не был. Только в Харькове…

Света невольно рассмеялась. Николай, будто нарочно, говорил чепуху. Вообще-то она старалась держаться подальше от глупых людей. Всеобщее «Главное, чтобы человек был хороший» в Светиной семье с подачи батька заменяли на «Главное, чтобы человек был умный». Потому что умный плохим быть не сможет, он ведь все понимает и будет страдать, если что-то в нем не так хорошо, как требуется. Но глупости от Николая в некотором смысле выглядели даже забавно, и Света решила ответить.

— Красиво или нет — не помню. Но думаю, что ничего так. Там же Днепр.

На самом деле Света действительно ничего и не помнила. Ни церковного приюта, куда ее отдали новорожденной (говорили, что мать умерла родами, а отца никто из односельчан никогда не видел, вот и сдали дитя на попечение Господу), ни детского дома, куда приютские перешли по наследству после установления советской власти. На месте, где у всех нормальных людей хранились воспоминания про первые познания мира, в душе у Светы зияла темная дыра, наполненная прежде всего чувством голода и горечи от собственной беспомощности.

— Помню только, что, если еда какая-то в руки попадалась, то ее съедали поскорее, чтобы никто не забрал. И от этого казалось, что еды совсем мало. «Ам!» — и съел. Вот если бы можно было посмаковать кусочек тогда, может, и сытнее выходило бы… Как сегодня…

— Отберут? — вытаращился Коля. — А в морду дать? Или, ладно, это не про тебя, ты хилая… Ну, там, воспитателям пожаловаться?

— Воспитатели и отберут, — ответила Света, пропустив «хилую» мимо ушей. И тут же вспомнила, как долго матуся и сестры убеждали ее, уже в Высоком, не запихивать на ночь все личные вещи под матрас и верить, что дома их никто не тронет.

— Ух ты ж, заразы! — вспыхнул Коля., — Надеюсь, на них найдется справедливость!

— Уже нашлась, — заверила Света. — Мой батько тогда как раз был послан в Днепровский уезд на подмогу. Ездил от тамошнего Унаробраза — ну, от уездного отдела народного образования — с инспекциями по детским учреждениям. Оказалось, что с детским образованием не то что плохо, а прямо очень плохо. Дети думали, что бы поесть, а не чему бы поучиться. Все сызмальства шли в поля на работы, матерились по-черному, о половой жизни знали больше, чем взрослые, и никаких учителей не признавали. — Света пристально глянула на собеседника и, удостоверившись, что тот слушает с интересом, продолжила: — В старших классах сельских школ вообще никого не было, а то встречалось по 2–3 ученика на целое село. Голод, как выяснилось, главный враг школы — некогда людям учиться, когда надо еду добывать… Он большой молодец, мой батько. — Света заговорила с большой теплотой. — Брал ружье и один объезжал доверенную ему часть уезда. Дважды чуть не замерз насмерть, сам все время голодный был, потому что свой паек делил со всеми встречными, один раз даже от бандитов отстреливаться пришлось…

— Отстреливающийся учитель? — удивился Коля. — Вот так картинка!

— Тогдашние работники Унаробраза только с виду интеллигентишки были, а на самом деле люди из стали. Поди прими решение, что вот эти три школы надо закрыть, а учителей поувольнять, а вот эти — объединить в одну. Поди выбей из центра учебники и карты. Поди выведи на чистую воду изворовавшихся работников детского дома и отдай их под суд, — она многозначительно подняла указательный палец. — Трудное было время! Батько тогда как раз и поседел весь, хотя не очень-то и старый был, всего 53 года. Зато, в конце концов, все получилось. Сейчас даже из самых глухих сел дети ходят в школы. И никто не мрет с голоду, как одиннадцать лет назад.

Света снова вспомнила историю своего удочерения. Она слышала ее всего раз, но так часто представляла потом все, рассказанное батькой, что будто бы видела собственными глазами. Это был последний пункт назначения батьки на эту поездку. Потом — домой, в поселок Высокий, к семье и нормальной чистой деревенской школе, силами коллектива ставшей образцовой для всей области. Но это завтра. А сегодня, после десяти дней командировки, поездка в ужасный детдом, где давно уже не работает электричество и в свете керосиновых ламп, словно привидения, блуждают по коридорам полузамерзшие дети с белыми лицами. Батько случайно заглянул в лазарет и ахнул — земляной пол завален соломой, шаткие стены изнутри покрыты инеем. Смотрит батько и думает: «Все видел, но такого страшного лазарета никогда не встречал. Хорошо хоть, тут пусто. Больные тут ни за что не выжили бы». И тут вдруг солома шевелится, и из-под нее вылезает… девочка… Чтобы хоть немного согреться, она спряталась под солому, а теперь встрепенулась, растревоженная лучами фонаря. Увидела вошедшего, и из сощуренных щелочек глаза ее вдруг — опп! — раскрылись в громадные синие блюдца. И смотрят так требовательно. Понял тогда батько, что или теперь глаза ему эти будут сниться всю жизнь в кошмарных снах, или нужно взять в дом еще одного ребеночка. Так Света от неминуемой смерти и спаслась. Удивительно, но матуся и сестры с братиком восприняли это решение батьки с радостью. Только попросили впредь в глаза детдомовским детям не смотреть: мало ли, сколько еще ребят глянут требовательно. А Света с тех пор была окружена любовью, заботой и настоящей семьей. И всегда понимала, что досталось ей все это чудом, потому старалась каждый день прожить не зря: счастливо, наполнено, осознанно и с пользой для окружающих.

— Кстати, — Коля прервал Светины мысли самым что ни на есть бестактным и нелепым вопросом: — У тебя есть что пожевать?

«Не только глупый, но еще и наглый! — промелькнуло в Светиной голове. — Кто про такое спрашивает?» Понятно, что если есть, то с тобой начнут делиться — а это, вообще говоря, не всегда честно, может, у человека единственная еда на день припасена. А если нет еды, еще того хуже — вынуждаешь человека жаловаться ни с того ни с сего. Света уже собралась холодно сказать, что отдала свой обед бездомному, поэтому делиться нечем, но Коля удивил:

— А то у меня талон лишний на питание в нашей студенческой столовке есть. Я честно заработал два талона: крышу ребятам в комнате залатал. Но талон, он только на сегодня, а я приметный — меня второй раз на обед ни за что не пустят. Хочешь, пообедаешь по случаю? — И, не дожидаясь ответа, начал наставлять: — Только есть три момента. Во-первых, там очереди зверские и надо бегом ломиться, чтобы тебе всего хватило. Во-вторых, не засиживайся, не занимай место, помни, что там как минимум по три человека за каждым сидящим стоит, ждет доступа к столу. В-третьих, и в самых страшных, — могут спросить студенческий. Говори, что забыла в общаге, а сама жуй побыстрее. Не заставят же выплевывать… У меня-то студенческий, хоть и просрочен уже, всегда с собой. Я дату там чернилами залил. Поврежденный документ ведь лучше, чем просроченный, да?

Николай хлопнул себя по боковому карману куртки и вдруг нахмурился, начав сосредоточенно бить себя по разным частям тела.

— Потерял! — констатировал он наконец. — Это все куртка дядина! И зачем я согласился ее взять? Ходил бы в своем дырявом пальто — я там все дырки знаю наизусть, и ни к одной никогда студенческий не подложил бы. А тут что ни карман, то катастрофа — так повернешься, все вывалится, эдак развернешься, все под подкладку закатится… Точно! Я ж на кухне у Морского куртку-то снимал? Снимал! И вешал на рукомойник. Там билет мой и валяется… Айда обратно к товарищу Морскому!

Света понимала, что стоит вежливо отказаться и сослаться на другие дела, но Коля уже побежал наверх, а уходить, не попрощавшись, не хотелось. Тем паче, что у Коли наверху явно не получалось достучаться. Света поднялась сама и стала звонить в дверь. Странное дело, никто не открывал. Но ведь Морской и его жена точно-точно были дома! Из подъезда ведь никто не выходил!

— Может, они через чердак ушли? Или к соседям сверху подались? — предположила Света.

— Мы бы слышали скрежет замка, — ответил Николай и выдал совсем другое предположение: — Может, они так рассорились, что поубивали там друг друга насмерть? Он ее придушил…

— Мог! — живо подхватила Света. — Я бы на его месте точно придушила бы…

— А она на последнем издыхании ткнула его вилкой куда-нибудь в горло, и все…

— И он лежит там сейчас, истекая кровью, а она рядом валяется без сознания…

Света не на шутку взволновалась и стала еще сильнее звонить в дверь. Нет, ну правда! Были себе только что здоровые живые люди, и вдруг пропали. Что могло случиться?

— Дохлый номер! В буквальном смысле. — Коля, смирившись, махнул рукой и в три шага преодолел лестницу. Света засеменила следом. — Знаешь что? — через секунду выдал он, показывая на украшающий подъездную дверь изнутри плакат с надписью «Курильщик — вор кислорода и друг туберкулеза». — На кухне у Морского форточка легко снаружи открывается! У них курят в окно, потому кухонной форточкой пользуются так часто, что даже поломали задвижку. А окно, между прочим, прямо над козырьком черного хода нависает. Я туда залезу, через форточку открою окно. И студенческий найду, и посмотрю, что случилось. Отличный план! За мной!

Николай рванул на улицу.

— Что? Ты куда? Ты что?! — Света, то ли с целью остановить, то ли чтобы тоже поучаствовать в приключении, не отставала. И даже на перила уходящего в цокольный этаж черного хода тоже забралась, и по ветке дерева наверх проползла, вцепившись в удачно торчащий из ствола обледенелый сук, и по решетчатому обрамлению козырька легко пролезла.

На крыше подъезда черного хода Света оказалась почти одновременно с Николаем. Из открытой форточки отчетливо доносились звуки ожесточенной звериной борьбы.

«Ой, батюшки! Они и вправду сейчас до смертоубийства дойдут!» — Света обеими ладонями закрыла рот, чтобы не закричать.

Николай, одной ногой увязнув в сугробе, приблизился к окну и, склонившись, заглянул внутрь. Всмотрелся, покраснел и отпрянул совершенно ошарашенный.

— Да что же там? — прошептала Света. — Убийство, да? — и тоже кинулась к окну.

Через миг сконфуженные Света с Николаем замерли на подъездном козырьке, стараясь не привлекать внимания и не вслушиваться в происходящее на кухне. Подсмотренная интимная сцена вернула обоим здравый смысл и понимание глупости собственного поведения. И тут Света вспомнила, что боится высоты.

— Уходим! — одними губами скомандовал Николай и очень удивился, когда Света отрицательно замотала головой. Минуты две Света с Колей обменивались красноречивыми пантомимами. Все напрасно. Света категорически отказывалась не то что спускаться по ветке дерева, а вообще приближаться к краю козырька. Николай сначала уговаривал, потом попробовал ее перетащить, но Света, вцепившись в ржавый откос злополучного окна обеими руками, боролась не на жизнь, а на смерть.

— Не пойду, пусти, боюсь высоты! — шептала она в ухо пытающемуся оторвать ее от стены Николаю и даже пару раз пнула его коленом, чего, парень, кажется, даже не почувствовал. В конце концов Николай и не отрывающая руку от откоса Света уселись прямо в снег, облокотившись спинами о стену дома. К внутренней стороне этой стены, тоже выбившись из сил, привалились в тот же самый миг Ирина и Морской.

— Удивительно, Владимир, — промурлыкала Ирина совсем рядом. — Мы с вами или очень сильно ссоримся, или… очень сильно миримся. И никаких полутонов.

— Да… Покажи мне кто раньше такие бурные отношения, я сказал бы, что так в жизни не бывает. Слепое подражание итальянским драмам, да и только.

— Или комедиям, — мурлыкнула Ирина. — Ну и утро! То девочку напугали-разобидели, то Николая вашего, то друг друга… Кстати, о гостях! Вам не показалось, что, пока мы тут… ммм… завтракали, кто-то усиленно звонил и стучал во входную дверь? Ко мне так хамски не звонят. Быть может, это вас?

— Ах, значит, хамски? — Морской снова попытался обидеться, но его возмущение потонуло в звуке поцелуя. — Кому надо, зайдет еще, — промямлил он спустя время. — Имею же я право… хм… поболеть. «Мама, ваш сын прекрасно болен!» — непременно процитировал бы Маяковского мой Николай. Он падок на цитаты. Вы, кстати, зря опять затеяли все это. Про «Ма», про прошлое и про свое дворянство.

— Я что же, человек второго сорта? — с вызовом спросила Ирина.

— Помнится, в прошлый раз ваши воспоминания закончились претензиями коллег. И до сих пор, что ни случись в театре, первым делом обвиняют вас. Вы зря всех провоцируете…

— Я не провоцирую. Просто общаюсь! Я хочу не бояться быть самой собой в своей собственной стране. И вам того желаю.

— Не боитесь за себя, хотя бы других пощадите, — Морской не сдавался. — Николай теперь, небось, будет мучиться дилеммой, докладывать про вас дяде или нет… Ему и так, поверьте, нелегко. А тут вы его еще заманили в свои сомнительные разговоры…

— Что вы заладили? «Заманила»… Сдается мне, в вас говорит банальная ревность.

— Ревность? А что это? Никогда не встречал, — с усмешкой произнес Морской.

— Пра-а-авда? А кто заставил Колю прятаться в шкафу, чтобы проследить, с кем я буду говорить перед премьерой?

Услышав это, Света по уличную сторону стены, демонстративно вытаращив глаза, резко повернулась к Николаю. Тот скривился, мол, да, было дело, но вспоминать о том совсем не хочется. И тут Морской сказал такое, отчего у Коли тоже глаза полезли из орбит:

— Дело не в ревности. Мне просто нужен был свидетель, которому поверили бы в органах. Он должен был видеть, что ровно в пять часов вы сидите в своей гримерке и ничего противозаконного не совершаете. Я обманул Николая, сказав, что подозреваю вас в романе. На самом деле, по моей задумке, как племянник НКВДиста, он должен был обеспечить вам алиби. Что, собственно, и сделал. Если что, он сможет подтвердить, что в пять часов вас видел и точно знает, что ничего плохого вы не делали. Я знаю, что, если что-нибудь случается в театре, то первым делом подозревают людей вашего происхождения… Поэтому я позаботился о вашей страховке.

— Как-как? — Ирина явно тоже была немало удивлена. — Объясните по-человечески. Зачем мне нужно было алиби?

— Уф… Сказавши «а», гони весь алфавит… Я случайно подслушал разговор, — вздохнул Морской. — И до сих пор не знаю, надо ли о нем рассказывать инспектору. Вернее, знаю, что надо, но тогда придется рассказать про шпионящего за вами Николая, а это низко и… смешно. И парня за такое по головке не погладят…

— Я все равно не понимаю. Откуда вы знали, что в пять часов за мной надо следить? — Голос Ирины озвучивал мысленные вопросы Николая и Светы. — Какой разговор вы подслушали?

— Не знаю. Но какой-то нехороший. Точнее — это была часть разговора. Конкретней — монолог. Хриплый приглушенный телефонный монолог с таким примерно текстом: «Я все обдумал и устал бояться. Завтра в пять все решится. Иду на крайние меры. Опасаюсь милиции… Очень опасаюсь… Нужно прикрытие…» И все… Я был в дурацком положении: кто говорит — не знаю, о чем — не понимаю, но подсознательно предвижу неприятности. Кому скажи, тотчас поднимут на смех. Поэтому я решил соорудить вам алиби из Коли. Я знал, что показательный урок в танцклассе у вас назначен на 17–30. Значит, минут сорок до этого вы будете, как ненормальная, сидеть у зеркала в артистической и «вживаться в образ»…

— Друг мой, я так сижу только перед спектаклями. Чего бояться танцкласса? Но вам повезло, я действительно была в это время в артистической. Только не как ненормальная, а как Анна Павлова. Она всегда перед выступлением примерно час настраивается на выход. Мне рассказала Нино́, а ей Мордкин. Вы знали, что они дружили? Что Павлова и Мордкин — это знали, но и Нино́ с ним тоже была накоротке. Он называл ее «мадам святые ручки». В гражданскую войну она спасалась у него в Тифлисском театре. Хорошая швея с опытом театральной работы всегда нужна. Там она, кстати, и превратилась из Нины в Нино́. Но вернулась, едва услышала, что в Харькове налаживается жизнь… Она любила Харьков, — Ирина всхлипнула. — Любила так же, как мы ее… И вот…

— Да… — согласился Морской. — Если бы я не промолчал про этот разговор, возможно, все сложилось бы иначе. Мне в голову не приходило, что дело может быть в убийстве… Я думал, это обычные вредители. Воруют порции из буфета, билеты перепродают, бюджет крадут, да что угодно… А теперь, выходит, я виноват в смерти Нино́. Знал, но не предупредил.

— Ах, бросьте! Вы ни в чем не виноваты… — всполошилась Ирина. — Ну, кроме того, что ничего мне не сказали…

— Вы снова бы заладили свое «я не желаю ничего бояться в своей стране» и, как обычно, было б только хуже…

— «Заладила»?! «Как обычно хуже»?! Ах вы… — от нового скандала чету Морских спасло лишь любопытство Ирины. — А впрочем, вы как вы, чему тут удивляться. Скажите лучше, как вы умудрились остаться незамеченным? И где вы слышали тот разговор?

— У вас в театре. Прямо на проходной служебного входа. Я был у вас в артистической и, хоть вы и против, но курил в окно. — Морской проговорился, что курил, но тут же вывернул ситуацию в свою пользу. — Я, видите, заботлив, как наседка! Высунулся в окно почти по пояс, чтобы дым не тянуло в помещение. И что? И уронил свой портсигар на козырек служебного входа. Пришлось, не смейтесь, выходить наружу и лезть на козырек. Чугунная решетка боковины вполне пригодна для такого скалолазания… И вот там, в застекленном мозаикой полукруглом окошке, обнаружилась дыра. — Он сделал театральную паузу. — Одно стекло отсутствовало, а образовавшееся на его месте пространство было заткнуто тряпкой. Не знаю уж зачем, но я ту тряпку вынул. И оказалось, что снаружи на козырьке отлично слышно все, что творится внутри на проходной. Когда я выходил, кстати, на проходной, никого не было. — Николай со Светой многозначительно переглянулись и продолжили слушать. — Когда заходил — тоже. Понятия не имею, чей голос я слышал, и, конечно, раз уж это был убийца, очень надеюсь, что он не видел меня залезающим на козырек и подслушивающим.

— Морской, скажите, вы ведь это честно? На козырьке, среди зимы… — Ирина вдруг захохотала. — Ну и картинка. Я начинаю искренне бояться слежки. У нас под кухней козырек черного хода и боковина у него тоже из решетки. Представьте, выгляну сейчас в форточку, а там сидит какой-нибудь нахал, подслушивая наши разговоры. В сугробе, посредине февраля, средь бела дня, на козырьке подъезда!

Судя по звуку, Ирина даже встала. Проверять, шутит она или действительно собирается выглядывать в окно, Света не стала. С расширенными от ужаса глазами она вскочила и с разгона сиганула в ближайший сугроб.

* * *

Через минуту Николай и Светлана, умчавшись от дома Морского, нервно пересмеивались на углу самой большой площади Европы…

— Мда уж, операция удалась на славу: ни студенческого, ни веры в людей, — заливался Николай. — Зато, вот, прыгать с высоты тебя научили. Хотя, предупреждаю, это крайне опасно. Под снегом могла оказаться какая-нибудь железка или еще что-нибудь. Руки-ноги переломать — что раз плюнуть. По дереву все же было бы надежнее.

— Ох, — Света хрюкала от смеха и вдобавок никак не могла восстановить дыхание после пробежки. — Я как представила, что меня, учительскую дочь, скромную работницу библиотеки, и вдруг уличат в подслушивании, так мне уже любые переломы стали не страшны. Да зачем я вообще туда полезла-то?

— Зачем-зачем, товарища Морского спасать, мы же с тобой целую либретту написали, пока мой билет собирались искать! — Коля вдруг посерьезнел. — А я, выходит, обманщик. Обещал тебя в столовку сводить, а сам вот… Хотя, знаешь, мне сегодня в издательстве гонорар должны заплатить. Айда со мной?

Света, конечно, вежливо отказалась. Рабочий день не резиновый!

Попрощались тепло, искренне пожелав друг другу всего самого лучшего и сговорившись при следующей встрече — в том, что она будет, оба почему-то не сомневались, — непременно сходить в обещанную столовую.

Света уходила с улыбкой. Чего только жизнь не подбросит! То рабочий он, то студент, то гонорар в издательстве получать собирается. То по чужим окнам лазит, то чужих жен выслеживает, то малознакомым девчонкам талоны на обед отдать собирается. И, главное, где правда, где нет, совершенно не разберешь. Нахальный, конечно, и дурак дураком, но столько всего сразу наговорил-натворил-наворошил, что все-таки приятно было пообщаться.

Вдруг позади Света услышала крик: «Пустите! Вы чего хватаетесь? Ай!» Обернувшись, она увидела совершенно нереальную картину. Словно в кино про задержание опасного преступника, двое крепких дядек в шинелях крутили вырывающемуся Коле руки.

Третий — высокий и злой — наклонившись, шептал что-то ему в лицо. А потом вдруг размахнулся и залепил парню самую настоящую пощечину. И уже начал, гад, заносить руку, чтобы ударить снова.

— Что происходит? Не позволю! Я милицию вызову! — завопила Света и, подбежав, повисла на руке негодяя.

— Мы сами милиция! — вмиг успокоившись, сухо отрезал страшный дядька, отстраняя Свету. — Не мешайте работать.

— Дядя Илья, — подал голос мрачный Николай. — Это за что? За то, что я к вам вчера не зашел? Так я как раз собирался, но…

— Не надо уже никуда заходить. Сами приведем, — прозвучало в ответ. — Это за то, что я ищу тебя все утро, как ошпаренный! Все нервы уже истратил и себе, и твоей матери! Ты был на месте преступления, ничего мне про это не сказал, да еще и всю ночь прятался от милиции. Это как называется? — Обидчик снова начал распаляться, но покосился на Свету и, достав из кармана какую-то книжечку, сунул ее под нос Николаю. — Это что, я тебя спрашиваю? Именно так! Твой студенческий билет! Найден вчера в театре за кулисами, где, судя по записям вахтера, ты ошивался как раз в то время, когда там совершили убийство.

— Вот где, значит, я его выронил! — глупо улыбнулся Коля. — Дядя Илья, отдай! Я его еще до конца семестра спокойно использовать могу…

— Ты понимаешь, вообще, что происходит? Хорошо, ребята, когда поступил приказ тебя брать, заметили сходство фамилий и мне позвонили. Хорошо, я выбил право сам тебя задержать, а то сейчас упекли бы до выяснения, и уже никто б тебя не нашел.

— Хорошо, — примиряюще согласился Коля.

— Ты вчера в театре в пять часов был? — гнул свое дядя Илья.

— Ну, был… — сдался Коля.

— Что? Ты? Там? Видел? И делал? — задыхаясь от ярости, прошипел дядя.

Коля вдруг будто бы что-то понял и поднял полный ужаса взгляд на Свету, потом посмотрел на дядю, потом на миг закрыл глаза и спокойно произнес:

— Не могу сказать. Это чужой секрет. И, поверь мне, дядя, это совсем не про убийство.

— Как-как? — внезапно интонации дяди наполнились ледяным холодом. — Я его пытаюсь спасти, даю шанс оправдаться по-человечески, а он «не может сказать»… Ничего, заговоришь, как миленький! В камеру его! Николай Горленко, ты арестован по подозрению в убийстве гражданки Толмачевой. — И тут же будничным тоном обратился к Свете: — А вы, гражданочка, кто ему будете? Любовь-морковь и прочие дела? Пройдемте-ка с нами для дачи показаний…

Света набрала полные легкие, намереваясь объяснить, что любовь-морковь тут совершенно ни при чем, что она друг, а друг в беде не бросает, и, значит, просто так вот взять и безнаказанно ударить Колю у злого дяди уже не получится, и… но Николай вдруг рявкнул возмутительное:

— В первый раз ее вижу! Какая-то глупая активистка от общественности… Вы что, сами по ней не видите?

И Свету отпустили на все четыре стороны.

7

Сторонний наблюдатель. Глава про активистов общественности


— Владимир, признайтесь! Вы собирались оставить в доме книгу с тем девизом?

Ирина колдовала перед зеркалом, поэтому, строго говоря, вопрос Морскому задавала не она, а ее отражение. Насмешливо вскинув брови, оно притворно возмущалось: — И этот человек учит меня осторожности?!

— Может, и собирался, — хорохорился Морской. — По крайней мере, я уж точно не хотел пугать сотрудниц библиотеки. Но вы, Дружок, зачем-то постарались…

Вспомнив о проступке Ирины, Морской решил, что имеет право немного пообижаться. Накинул пальто, взял кофе и в одиночестве отправился на балкон. Очень не хватало газеты. Желание провести утро с женой — трагедия всегда объединяет, тем более, что в театре выходной — превратило Морского в сапожника без сапог: за новостями он еще не выходил. Большую комнату он, как всегда, из уважения к сценическому пространству Ирины, пересек по периметру. Когда в доме были гости, домашние, по просьбе Морского, частенько радовали их своим мастерством: Ирина танцевала в центре гостиной, Ма накрывала стол. Идиллия! Рисковать ею из-за «Лисят» Морской, конечно, не собирался. Он, разумеется, не стал бы оставлять книгу Штола. Изымают — значит, надо или сдать, или уничтожить. В конце концов, это ж не рассказы Аверченко, которые Морской собирал с детства и нынче, повырезав страницы из старых журналов, прятал за шкафом, потому что выбросить такое — особенно сейчас, после смерти писателя и полного забвения его вещей в СССР, — было бы величайшим кощунством. Нет, разумеется, Морской не одобрял позицию Аркадия Аверченко, но рассказы-то тут при чем? Произведения не в ответе за авторов. А вот читатели — да. В ответе за рассказы, которые полюбили…

— Еще момент, — закутавшись в казенную шубу, Ирина незаметно просочилась на балкон. — Если книгу Ялового изымают, то он был прав? Выходит, вовсе у него не паранойя. Действительно атакуют, действительно стирают с лица земли… И как нам быть? Придет к нам Яловой, а мы ему возьмем и ничего не скажем? Разве можно?

— Ой, нет, Дружок, хоть вы не начинайте! — взмолился Морской. — Конечно, можно и даже нужно! Зачем тревожить человека пустяками? «Лисят», наверное, переиздадут с более тщательной редактурой. Всех-то дел. В Харькове, хвала революции, теперь издательств — и книжных, и газетных, и журнальных — больше, чем авторов, способных наполнить их редакторский портфель. Столица как-никак.

— Столица, — Ирина, свесившись с перил, глянула на людную улицу. — Иногда я думаю, что все тут скоро лопнет, как мыльный пузырь. Вернут столицу в Киев — и все. И стройки все эти грандиозные, и ночное уличное освещение, и кинотеатры… И ваши гонорары, между прочим. Количество газет тут сократится, и вы сейчас же сделаетесь нищим! Мы так привыкли питаться с базара, звать на дом маникюршу… Иначе мы уже не можем, и когда все это исчезнет — пропадем.

— Без маникюрши уж точно пропадем, — передразнил Морской. — Вас укусила муха пессимизма? Дружок! Оставьте! Никто не будет возвращать столицы ни в Ленинград, ни в Киев — это пережитки прошлого, от которого все давно отреклись. Да посмотрите же вокруг! Зачем, вы думаете, мы десять лет тут городили горы? — Морской принялся ерничать. — Все верно — чтоб теперь перенести столицу. Она у нас такая, знаете ли, походно-переносная… Госпром? Ой, ерунда, заселим мелкой областной администрацией, и хватит с него. И здание дворянского собрания покинем. Ну и что, что это самое удобное здание для правительственных учреждений. Отдадим его… Ну не знаю… советским детям! Им оно нужней!

Морской захохотал, а Ирина нахмурилась еще больше.

— Во время нэпа, помню, вы кричали, что я выдумываю и что частные портные легальны будут вечно… А оказалось…

Супруги непременно разругались бы, если бы не решительный звонок в дверь. На этот раз Морской не нашел повода не открывать.

На лестничной площадке пылала праведным гневом Светлана из библиотеки.

— С автографом не приняли? — сочувственно спросил Морской.

С видом завсегдатая Светлана решительно вошла в прихожую и плотно затворила за собой дверь. Потом развернулась лицом к хозяевам и выпалила на одном дыхании:

— Коля арестован! Вы и ваша жена обязаны пойти со мной!

Началась суматоха. Находящаяся на грани истерики Света никак не могла успокоиться и объяснить все по порядку. Ирина пыталась усадить ее, напоить чаем и расспросить, а Морской строил собственные догадки. Он был уверен, что дело в Колином ночном разговоре со священником.

— Я знал, что за соседом слежка, но не думал, что все его новые контакты могут оказаться в опасности… Но Николай ведь ничего не сделал. Его отпустят скоро, я уверен…

— Что вы глупости говорите? — Такие догадки только сильнее сердили гостью. — Сосед ваш, Валентин Геннадиевич, совершенно ни при чем! — Заметив, что повторяет интонации Николая, Светлана, кажется, разозлилась и на себя тоже и растеряла остатки логики. — И нечего мне позволять кривляться! Вы виноваты, и должны идти со мной!

— Внимание! — Ирина решила действовать пожестче и громко щелкнула пальцами. — Светлана, так? Послушайте, Светлана. Вы, как нарочно, нас сейчас запутали и тратите драгоценные минуты. Мы, безусловно, сделаем все возможное, чтобы помочь нашему другу Николаю. Но объясните, в чем мы провинились?

— Ах, значит, вы решили делать вид, будто ничего не знаете! — Света вскочила, но была сбита с толку и с ног ответным дружным: «Нет». — Что значит «нет»? Тогда признайтесь срочно, с кем в пять часов вы были в гримерке и о чем говорили?

— И вы туда же? — нахмурилась Ирина. — Впрочем, ну и ладно… Хорошо, я отвечу. Я была с приятельницей и коллегой, Галюней Штоль. Мы говорили об искусстве. Конкретней? Ну… — Рассказчица несколько смутилась. — Московские коллеги наплели недавно Галюне, мол, если природа не даровала высокий прыжок, то его можно развить, вшивая в балетную пачку охотничью дробь. Позанимаешься с таким утяжелителем, потом снимаешь его и летишь с удивительной легкостью. Галюне это так понравилось, что она сделала заказ Нино́. Та идею раскритиковала, сказала, что нормальный человек не будет портить костюм без крайней надобности…

— Отлично! — выпалила Света, захлопав в ладоши. — Весь этот разговор настолько глупый, что нарочно не придумаешь! Ваша Галюня сможет подтвердить и процитировать эти дамско-балетные штучки? Тогда у Николая появляется алиби. Железное, как дробь! — Света отмахнулась от разговоров про разницу между железом и свинцом и взялась, наконец, четко объяснить, что происходит. — Люди в шинелях считают, что Коля был на месте преступления. Его студенческий нашли неподалеку. К тому же он отказался признаваться, что делал за кулисами, чтоб не подвести вас. К тому же не явился ночью в общежитие, и все подумали, что он ушел в бега…

— К тому же он достаточно силен, чтоб задушить… — пробормотал Морской. — Мда… Все и впрямь складывается для парня очень гадко. И получается, без нашего рассказа о том, что в пять часов он сидел в шкафу на другом этаже от сцены, ему не выкрутиться…

— Владимир, одевайтесь, мы идем в милицию! — едва слышно прошептала Ирина.

Морской с тоской посмотрел в глаза жене, но та была слишком хорошего мнения о муже, чтобы верно расценить его мольбы. Выходило, что сейчас в милиции Морскому придется признаться, что вчера на допросе он утаил массу фактов. Причем, весьма красноречивых фактов: знал, что намечается преступление, но никого не предупредил, обманом заставил Николая следить за Ириной…

— А знаем ли мы, куда, собственно, отправили парнишку и куда нам идти? — с иррациональной надеждой, что все само собой рассосется, спросил Морской.

— Конечно, — Ирина уже присела на кушетку и вытянула ногу. — Вы ведь сами говорили, что знакомы с Колиным дядей. Зная должность и фамилию, найти его несложно. Разве нет?

— Разве да, — согласился Морской, зашнуровывая жене сапог. И добавил, окончательно смирившись: — В конце концов, ведь я же чем-то думал, когда все это делал! Только чем?

* * *

Примерно через пару часов, втянув головы в плечи и одинаково хмурясь, Владимир Морской и Николай Горленко вышли из ворот внутреннего дворика знаменитого на весь город здания НКВД на углу улицы Равенства и Братства. Молча обогнули Мироносицкую церковь, синхронно меся ботинками грязный снег, ступили на улицу Гоголя.

— А вы, собственно, куда следуете, Николай? — грубо спросил Морской.

Сердобольных Свету и Ирину Илья отправил восвояси, едва установил с их помощью факт невиновности Николая. Потому теперь можно было мнимым сочувствием к охламону-Коле не прикрываться, а говорить, как есть. Морской и говорил:

— Я не сказал бы, что мне сейчас нужно ваше общество. Вы больше мне не ученик. Можете идти своей дорогой.

— Своею и иду. И вас сопровождать уже не собираюсь, — огрызнулся Николай, и «вы» на этот раз было произнесено с глубоко ругательной интонацией. — Вы предали меня, а сами обижаться? Прав был дядя Илья — вы человек тяжелый и эгоистичный.

— Он добавлял еще кое-какие «но», — поправил Морской, но тут же вернулся к прежним интонациям. — Однако это, в общем-то, не важно!

Тем не менее, мужчины продолжили следовать плечо к плечу.

Морской прокручивал в голове последние события. Поначалу все складывалось очень хорошо. Илья принял Ирину, Свету и Морского, едва они представились внизу на проходной. И выслушал с повышенным вниманием и был действительно счастлив, что племенник невиновен.

— Я рад, что это можно доказать! — твердил он чуть ли не со слезами радости в глазах. — Я, если честно, мучился ужасно. Все вспоминал Кольку малышом. Такой бутузик, на коленках у меня сидел, агукал… Брат мой покойный, небось, когда умирал, думал, что бутузик не пропадет, у него ведь мировой дядя есть. А дяде вот пришлось собственноручно арестовать бутузика. Так жалко! Но что делать? Если бы я не арестовал, забрали бы другие ведомства, а там пиши пропало. Ох, я, конечно, очень волновался… А тут вы со своим спасительным признанием! Я должен бы, Морской, вас наказать за дачу ложных показаний, но спишем на волнение. Только, прошу, сейчас мне помогите все сделать так, чтоб и комар не придрался.

После этих слов Света неприлично хихикнула и попыталась объяснить инспектору, что про комара так не говорят. Илья опешил, но кричать не стал, а просто попросил Светлану замолчать. Позвал секретаря и понятых, составил протокол, особо напирая на то, что все должно пройти законно и не под девизом «дядя выпустил племянника из родственных чувств». Илья привел растерянного Колю и потребовал дать показания. В присутствии сознавшихся «подельников» Николай, естественно, уже не стал отпираться. Для пущего официоза даже ставили следственный эксперимент — звонили на квартиру к Фореггеру, где, как и ожидалось, заседала шумная компания, включая Галюню Штоль, которая подтвердила правдивость разговора про прыжки. Все вышло идеально. Колю признали невиновным и обещали отпустить. Успокоенная Ирина отправилась домой, обрадованная Светлана умчалась по делам библиотеки, а Морской остался ждать, когда подпишут необходимые бумаги, чтобы покинуть здание вместе с Николаем. И вот тут началось…

Инспектор ненадолго отлучился и вернулся совсем другим человеком.

— Я что-то как-то вовсе позабыл, — поначалу он еще мямлил, явно стыдясь того, что сделал. — У нас так не делается. Доказать невиновность задержанного это, конечно, благородно, но следствию нужен подозреваемый. «Разбить в прах гипотезу коллег может каждый. Ты свою приведи, а потом уже критикуй и чужого арестованного выпускай!» — вот так мне было сказано. Причем с насмешкой, будто я никчемный… — Тут Илья стал говорить более уверенно. — Но я нашел верное решение. Хоть и без вашего согласия, но ради вашего же блага, товарищи, я кое-что додумал в вашем деле. В подслушанный случайно телефонный разговор про убийство никто не поверит. Тем паче за сокрытие такого факта тебе, Морской, придется отвечать. Так что я сказал, что разговор был подслушан не случайно. И вообще, что у нас, разумеется, есть своя гипотеза. Я отвечаю за безопасность в театре, и конечно же я знал о готовящемся заговоре. И потому-то Николай и находился в районе преступления, что выслеживал преступника. Предотвратить убийство не успел, но на след злодейской организации уже вышел. Рискуя жизнью, прятался от заговорщиков, и был вынужден скрываться в артистической, что подтверждают дамы-балерины.

— Что? — хором выпалили Морской и Николай. Один с ужасом, другой с восторгом.

— То! — гордо ответил Илья. — Мой племянник находился у меня на стажировке как секретный сотрудник. Я как раз на днях собирался оформить его в штат агентом первого разряда. Он был при исполнении задания, суть которого я не могу раскрывать, потому что операция все еще идет. Я и сейчас бы ничего не рассказал, но раз иначе нельзя отпустить Колю, то придется частично раскрыть карты, — инспектор шпарил как по писаному. — Мы были в шаге от раскрытия коварного заговора, а сейчас мы также в шаге от раскрытия убийства. И мы просим дать нам еще неделю. Через неделю мы назовем убийцу и расскажем о театральном заговоре, масштабы которого поражают. Что будет, если мы через неделю ничего так и не добьемся? Что ж, тогда уж будь по-вашему: пусть дело забирает угрозыск или ОГПУ, пусть начинают с ареста Коли и действуют согласно своим представлениям об этом деле, раз им так хочется. Но до этого дело не дойдет, потому что победа уже почти у нас в руках. Отличная история, скажите?

Морской и Николай синхронно закивали головами. Один отрицательно, другой наоборот.

— Мое непосредственное начальство уже согласно дать нам неделю, — продолжал Илья. — Всем хочется, чтобы их ведомство раскрыло заговор! Осталось утрясти в верхах. Я сам и утрясу, мне дали полномочия. Так что, племянник, судьба сама выбрала тебе вместо карьеры журналиста карьеру следователя.

— Обалдеть! — Николай приосанился и выпалил глупое: — Рад стараться, товарищ инспектор!

Морской и так ушам своим не верил, но то, что было сказано дальше, побило все рекорды сюра.

— Первым делом, Коленька, ты создашь рабочую группу — небольшую, человека три. Найдешь помещение под штаб. Составишь план следственных мероприятий…

— Как в настоящих детективах? — Николай явно был на седьмом небе.

— Даже лучше. Если будет нужна помощь в виде доступа в архивы или в лабораторию, или оперативники понадобятся — я обеспечу. Единственное, выделить тебе в подчинение постоянную группу сотрудников я не могу. Но могу дать добро на сбор гражданской следственной группы из неравнодушных активистов. Общественникам сейчас всюду зеленый свет, так что ура! Товарищ Морской, конечно, человек тяжелый и эгоистичный, но как помощник в следствии незаменимый. Он знает театр, он толков, он выдвинул вчера прекрасные теории про убийство… И сам я, конечно, тоже буду вести расследование. Кто-то из нас да справится, ведь правда? Морской, вы почему позеленели?

Категорическое «нет» Морского привело обоих носителей фамилии Горленко в замешательство.

— Я не согласен, — твердо повторил Морской. — Я могу участвовать в расследовании только как журналист. Лишь как сторонний наблюдатель, не более.

— Что ж это выходит? — растерянно моргал Коля. — Вы втравили меня в эту историю, потом сделали вид, что хотите меня из нее вытащить, и теперь, когда осталось только взяться за дело и все расследовать, хотите меня бросить?

— Я действительно хотел, — Морской едва сдерживался, чтобы не прокомментировать это наивное «осталось только все расследовать». Пусть у парня остается хоть капля оптимизма. — Я действительно хотел вас вытащить. Но правдой, а не нелепыми выдумками о каком-то секретном задании.

— Значит так, — инспектор явно обиделся, что его гениальный план не оценили, и заговорил ледяным тоном: — Разбирайтесь сами. Николай, у тебя есть время до вечера. Хочешь, убеждай этого жестокосердого гражданина, не желающего помогать найти убийцу своей близкой подруги. Хочешь, найди других двух активистов. Но ты, товарищ Морской, учти, за тобой по этому делу столько грехов тянется, что если Коля за неделю не справится, то первым делом ОГПУ тебя возьмет за дачу ложных показаний. Они ужасно злятся, когда граждане врут органам безопасности…

— Вот именно! — попытался внять к голосу разума Морской, но внимать в этом кабинете было не к кому.

На том и порешили. К проходной Морской и Коля спускались молча. Вернее, Коля пару раз пытался поймать взгляд бывшего наставника, но Морской отводил глаза.

— Ну и черт с вами! — психанул Коля, выходя на улицу. — Не буду я вас убалтывать.

Но все равно не отставал. Тогда-то Морской и намекнул, что бывшему ученику пора идти своей дорогой.

— Последние новости! Все события города! — Пронесшийся мимо мальчишка с охапкой газет отвлек Морского от неприятных мыслей и воспоминаний.

Коля живо кинулся покупать газету.

— Вы ж говорили, журналист всегда должен быть в курсе! — забывшись, крикнул он Морскому, радуясь, что догнал мальчишку, но потом смутился и добавил с явным сожалением: — Хотя ведь я уже не журналист. Ну, все равно газетка пригодится…

Морскому в который раз стало жаль этого милого доверчивого парня.

— Послушайте, — он решил снова попытаться вразумить бывшего подопечного, — я, естественно, отказываюсь участвовать в авантюре вашего дяди. Я не криминалист, я не компетентен и патологически боюсь — да, да, именно боюсь — брать на себя такую ответственность. Это дело решенное. Но вы? Вы-то куда лезете? Опомнитесь! Вдруг вы задержите невиновного? Ваш дядя обыкновенный карьерист, который, чтобы не получить выговор за проваленную безопасность театра, придумал историю с почти что раскрытым заговором. Он ничем не рискует, сочинив этот бред, — если за неделю убийца и правда найдется, ваш дядя станет героем. Если нет — вернется в то же положение, что было сегодня утром.

— Неправда! Он придумал это не из-за карьеры, а ради меня! Давайте, может, я вам еще раз объясню, — Николай, похоже, тоже решил попытаться переубедить собеседника. — Мы с вами оба загремим за решетку, если не раскроем это дело за неделю. И я полагаю, что выхода у нас нет! Я ведь уже был одной ногой в тюрьме. Ну, то есть был обеими ногами в камере предварительного заключения. Так вот — там плохо! В одной подвальной комнатушке набито столько человек, что можно задохнуться просто от тесноты. Они спят сидя, потому что негде лечь. А среди них ведь есть и невиновные. Но не у всех есть дядя и друзья, и сколько времени пройдет, прежде чем невиновность смогут доказать, никто не знает. — Коля зябко поежился, представляя, чем могло кончиться сегодняшнее приключение. — Дядя, пока вел меня в кабинет, разъяснил, откуда эта давка. Не арестовывать нельзя: большая часть подследственных задержана по доносу, а доносы положено тщательно проверять. Перевести дальше нельзя без доказательства вины. Отпустить нельзя без доказательств невиновности. Хорошо хоть часть признается во всем на первых же допросах, стоит немного нажать, иначе вообще перенаселение в предвариловке было бы, потому что доносы проверять — дело долгое.

— Что вы несете?! — Морской побледнел. — Ваш дядя, верно, скверно шутит, а вы повторяете невесть что. Я не желаю это слышать! И все эти угрозы про арест мне нипочем. Я знаю, что невиновен. И не желаю бояться несправедливости в собственной стране… И хватит за мной идти! Это преследование действует на нервы.

— Что ж, — вздохнул Николай. — Будете тогда, как и хотели, как сторонний наблюдатель следить за тем, как гибнет ваш бывший ученик. Ну или не гибнет! И я вас не преследую ни капли. Нам просто по пути. Товарищ Гопнер мне сказала зайти за гонораром за стихи, которые я написал на смерть вашей подруги. За вот эти.

— Что?! — дрожащей рукой Морской вырвал из подмышки Николая свежий номер «Пролетария», схватил вкладыш и попытался хоть немного совладать с накатившей тоской.

* * *

— Вы… Вы… Вы почему это напечатали?! — Пулей влетев в подъезд Дворца Труда, игнорируя оклики дежурной внизу и правила субординации наверху, Морской промчался по редакционному коридору прямиком к кабинету Серафимы Ильиничны Гопнер. Та как раз, прижимая к груди стопку листов, выходила из кабинета, прикрывая за собой дверь носком туфли. Несколько мгновений редактор переваривала услышанное.

— Вообще-то здесь я задаю подобные вопросы, — услышал, наконец, в ответ Морской.

Насмешливо откинув назад седую голову (а ведь ей всего 50 лет!), Серафима Ильинична смотрела распоясавшемуся сотруднику прямо в глаза и явно не была смущена. — Вопрос о том, почему тот или иной неподобающий материал попадает на страницы советских газет, я задаю себе и окружающим уже много лет. У меня и должность соответствует такому вопросу. В отличие от вашей…

— Да, но… Но в этом случае и я могу спросить… — Морской внезапно растерял весь пыл и вяло потряс газетой. — Поверьте, покойная хоть и ценила черный юмор и отличалась слабостью к гротеску, но такой похабной эпитафии не заслужила…

— Ишь, как вы заговорили! Писали бы заметку сами, раз такой к ней строгий. А мы с коллегами и так отлично справились, за пять минут составив сообщение об убийстве и снабдив его небанальной эпитафией. И, если я не ошибаюсь, вы сами просили пустить информацию в ближайший номер…

Вообще-то Серафима Ильинична Морскому нравилась. Она, в отличие от большинства беспросветных трудоголиков, беззаветно преданных построению нового государства, рассуждала здраво и была довольно образованной. И ведь она действительно выполняла просьбу Морского. Обвинять ее было, по меньшей мере, бестактно… Морской понял, что погорячился.

— Какой теперь с нас спрос? — продолжила редактор.

— Вы правы. Никакого, — вздохнул Морской, признавая поражение.

— А с вас — напротив! Спрос по первое число! — переключившись на текучку, Серафима Ильинична заговорила обычным редакторским тоном: — Погодите минутку, я схожу поскандалю к машинисткам, а потом обсудим вашу последнюю публикацию. Вот уж действительно, хочется спросить: «Вы почему это напечатали?» Ожидайте в кабинете, — тут она заметила Николая и добавила: — Оба! Вы, Горленко, тоже мне нужны.

Дорожки Морского и его бывшего ученика все никак не хотели расходиться.

— А что, мой стих такой плохой? — уже в кабинете спросил Николай, насупившись.

— Не знаю, — соврал Морской. — В поэзии не разбираюсь. — И принялся читать извлеченный из портфеля черновик последней статьи, содержание которой совсем уже позабыл, но, судя по заявлению редактора, должен был немедленно вспомнить.

— Так-так! — вернувшись, товарищ Гопнер глянула Морскому через плечо. — Горленко, пройдите в бухгалтерию за гонораром, а вы, Морской, останьтесь для беседы. Речь пойдет о статье про аванград. Там, где вы пишете, как когда-то в театре Франко для пущего эффекта в середине спектакля на головы зрителям выбросили живых кур. Этой истории уже почти пять лет. С чего вы вдруг решили ее вспомнить?

— Э… — Морской растерялся. — Это красивое и показательное происшествие. Оно оживляет статью. Как пример былых перегибов. Я же пишу потом, что, к счастью, харьковские театры от таких тенденций отошли и вместе со всеми советскими театрами…

— «…понимают теперь, что авангард это не провокации ради провокаций». Я умею читать, Морской. И мне не нравится, что про кур приводится исключительно ради увеселения читателя. Газеты должны не развлекать, а информировать. А вот вообще вопиющая диверсия! — Редактор перескочила на другую часть текста. — «Гротескная сатира — своеобразный конденсированный театр без «воды», наподобие того молока, которое приходило к нам из Америки в голодные годы». Это, простите, что за преклонение перед Западом? Политическая слепота? На вас не похоже.

— Э… Стоп-стоп-стоп, — Морской нашел в черновике вырванные из контекста фразы. — Про молоко… Смотрите, в статье ведь я вспоминаю о нем в момент выделения недостатков спектакля, стало быть, подаю с негативным смыслом… Ругаю это молоко… В чем тут оправдываться? Вы ведь нарочно придираетесь, я знаю.

— Да, нарочно. — улыбнулась Гопнер. — Хочу, чтобы вы почувствовали, что редактор может быть довольно неприятным. Понимаете, ваш вчерашний демарш с убийством костюмерши…

— Демарш? Мой? Я, что ли, это все устроил?

— Жаль, что не вы. Так было бы больше шансов найти убийцу. Мы без него в ужасном положении. Завязка дана. Теперь пора писать, как доблестные органы успешно раскрывают это дело. Иначе история выглядит как порочащая нашу милицию. И что? А то, что мы связались и с ОГПУ, и с нашим НКВД, и еще лишь наша секретарь знает с кем, но никто не дает никаких гарантий. И информацию тоже не хотят давать. Но мы советская газета, и мы не можем дать сообщение о преступлении, не написав потом, что его раскрыли. О чем ты только думал, когда инициировал публикацию новости?

— Об убийстве замечательного человека, — честно признался Морской. — О том, что не хочу быть единственным, кто знает, что это не несчастный случай. О том, что убийце нельзя позволить спустить это с рук… О репутации нашей милиции уж точно не думал…

— А зря! Теперь придется. Надеюсь, я в начале разговора достаточно дала понять, каким недобрым может быть редактор? Вы же не хотите такого отношения? Короче, мы отводим колонку для новостей по этому делу и ежедневно станем оповещать читателей об успехах следствия. Если успехов не будет — найдете!

— И вы туда же, Серафима Ильинична? Ну как я их найду?

— Выходит, журналист не такой уж и сторонний наблюдатель. — хихикнул Коля, увлекшийся текущим разговором и простоявший все это время у двери. — Ну же, товарищ Морской, решайтесь! Похоже, устами Серафимы Ильиничны с вами говорит сама судьба!

8

Судьбоносный момент. Глава, в которой все портит жилищный вопрос


— Простите, не возьмусь, — Морской твердо решил не ввязываться ни в какие инсинуации, связанные с убийством Нино́.

— Правда? — Серафима Ильинична нехорошо сощурилась. — Хотите, может быть, до конца дней своих строчить передовицы?

Писать передовицы среди столичных журналистов считалось настоящим наказанием. Получая жуткие неповоротливые тезисы, ты должен был на ходу обернуть их в красивый текст. За недонесение нужной идеи карали очень строго, за творческую переработку мысли могли отдать под суд, за перебор с «писали явно под диктовку» уже кого-то как-то увольняли.

— Могу и построчить…

На Морского довод не подействовал. Не испугавшись НКВД, он, конечно, был готов пойти также и против начальства.

— Нельзя! — перешла на крик товарищ Гопнер. — Поймите вы, нельзя на страницах передовой советской газеты сообщить об убийстве и не написать потом о том, что его раскрыли. Советская действительность не терпит очернений… Все издания, что вчера дали заметку про костюмершу, сегодня вымаливают у милиции хоть какие-то сведения о прогрессе. Но мы с вами поступим иначе. Вы виноваты, вам и разгребать…

— Я дико извиняюсь! — снова вмешался Коля. — Но информацию вам давал я. То есть виновен я, меня и казните… А товарища Морского не надо. Он, хи-хи, мне еще пригодится.

Морской застонал, а товарищ Гопнер поправила очки, глянула в упор на нарушителя и рявкнула:

— Закройте дверь! — потом внезапно изменила тон: — С внутренней стороны. Садитесь, разговор вас тоже касается. Я, конечно, сама виновата, не проверила все до конца. Я помню, Николай, вы не думайте. Какой-то тип из служивых сказал, что дело уже почти раскрыто, а я поверила. В общем, я тоже виновата и вот теперь вас обоих прошу помочь. Ну, Николай, ну я же знаю, кто ваш дядя. Какие-то подробности вы сможете нащупать? Чуть позже надо будет придумать этой истории счастливый конец, и всех-то дел.

— Что значит «придумать»? — хмыкнул Морской. — Я театральный критик и эссеист, специализирующийся на истории Харькова. Я ни бельмеса не смыслю в криминалистике. Как я буду о ней писать?

— Легко, непринужденно, интересно. С иронией. Ну, как обычно пишете, Морской! Задача — держать читателя в напряжении, а потом обрадовать счастливой развязкой. Забудьте, что я говорила об информировании. Я погорячилась. Да бросьте! Вы же славитесь умением на ровном месте выстроить сюжет и всех очаровать, раз…вив из одного сомнительного факта громкую статью!

Морской даже не стал акцентировать внимание на том, что вместо «развив», товарищ Гопнер поначалу попыталась сказать «раздув». Сейчас, конечно, было не до этих глупых обид.

— Одно дело — додумывать сюжет в истории театральной постановки или биографии режиссера, а совсем другое — сочинять факты про реальное убийство. Вы это понимаете? — спросил Морской.

— Но классик же сказал, что жизнь — театр, а люди в нем актеры, — парировала Гопнер.

— Серафима Ильинична, я вообще внештатник, а не сотрудник. Имею право отказаться от задания. Редактор вы, вот сами и придумывайте, что хотите, про убийство… — Морской понимал, что переходит все границы, но не сдержался, что, вообще говоря, было ужасно. Потеряв расположение Серафимы Ильиничны, он оказывался в довольно плачевном положении. Других изданий было много, но объемы сотрудничества с ними не шли ни в какое сравнение с сотрудничеством в «Пролетарии».

«Нино́, подай мне, что ли, знак! — мысленно взмолился Морской. — Ты как вообще считаешь, что мне делать? Кощунство ведь, ради карьеры и из страха устраивать кино из твоей смерти? Кощунство или не кощунство?»

А вслух сказал:

— Сорвался, извините.

— Да пустяки, — улыбнулась товарищ Гопнер. — И я как раз хотела заговорить о том, что вы внештатник. Романтичный образ матерого волка, которого кормят ноги, на самом деле очень уязвим. И утомителен. У вас нигде нет ставки. А нам, если выгорит со всем этим делом про убийство в театре, как раз пора будет открывать отдел культуры. Должность заведующего вам бы подошла…

— О! — Морской искренне удивился и невольно вспомнил, как утром Ирина делилась своими опасениями о том, что, если в городе станет меньше изданий, то Морской останется ни с чем… — Милая Серафима Ильинична, благодарю, что попытались не только запугать, но и подкупить! Но я все равно пас.

— «Пас» в смысле против или в смысле передачи хода другому? — переспросила Гопнер. — Вы можете ведь ничего не писать, а просто контролировать Горленко. Мне, знаете ли, хочется экзотики!

— Могу предложить лишь папиросы «Нансен»! — Морской элегантно распахнул портсигар.

— Оставьте ваши шуточки и штучки! Ваш мальчик отныне получает задание писать эмоциональные, желательно поэтические отчеты о расследовании. А вы будете его курировать. Все ясно?

— Только не это! — хором воскликнули Морской и Николай, достигнув редкого единомыслия.

— Я не сумею писать стихи под заказ! — взмолился Николай.

Но Серафима Ильинична ничего больше не желала слышать. Сказав, что ждет до вечера ответ, она демонстративно погрузилась в чтение бумаг.

* * *

— Теперь мы поменялись местами! Видите! — радостно констатировал Коля, едва они с Морским оказались в коридоре. — Теперь от того, буду ли я вам помогать, зависит ваше будущее.

— Ничего подобного, — буркнул Морской, спускаясь к выходу. — Мне не нужна ваша помощь. Я просто не буду больше сотрудничать с этой газетой. Невелика потеря!

И тут же оторопело выкрикнул другое:

— Соня, что ты здесь делаешь?

Пройдя сквозь возмущенные крики вахтерши, даже не заметив их, к Морскому неслась… родная сестра его первой жены. Голову девушки украшал причудливо изогнутый капор, непослушный локон, выбравшись на белую щеку, игриво прилегал к уголку губ, глаза были полны мольбы, а тонкие пальцы нервно теребили ручку сумочки…

— Вульф! Как хорошо, что я тебя застала! Скорее! Пойдем к нам! — Соня кинулась к Морскому и взяла его за руку, будто боялась, что он убежит. Потом узнала Николая и обрадовалась. — Вы тоже! Умоляю! Возможно, понадобится мужская сила…

Польщенный, покрасневший, потерявший голову от внезапной встречи, Коля, слабо понимая происходящее, молча качнулся в сторону выхода из подъезда. Не бросая руки Морского и не позволяя ему отвлекаться ни на что другое, Соня помчалась в сторону дома, по мере сил объясняя происходящее:

— Сегодня ужасный день! Мама прибежала ко мне на работу в расстроенных чувствах. Нас будут уплотнять. Две комнаты для двух человек, это, дескать, противоречит нормам, и одну должны заселить селянками, которые закончили какие-то курсы и теперь, видите ли, будут жить и работать в городе. Дом, выделенный профсоюзу их будущей фабрики, пришел в негодность из-за отсутствия должного присмотра, поэтому их расселяют куда придется. Это неслыханно!!! Я отпросилась с работы и побежала в домоуправление. Только там уже никого нет. Тогда я зашла к отцу, рассказала ему эту нелепую новость, и тут началось! Он словно с ума сошел! Кто-то должен его вразумить! Как хорошо, что ты оказался в редакции. Пока я вызвонила бы Якова или Двойру, могло бы быть уже поздно. Ты же остановишь отца, да? Он обозлился и хочет сломать дом!

— Стоп! — Морской, похоже, ничего не понял, потому остановился и попросил Соню еще раз объяснить, что происходит.

— Так вот в чем дело! — С третьей попытки девушке, наконец, удалось достучаться до непонятливого журналиста. — Что же ты сразу не сказала? — будто не ему были адресованы два предыдущих рассказа, спросил Морской. — Вопросы жилищного характера это не ко мне, это к приемной матери моей жены. Я должен позвонить!

Рассудив, что ближайший доступный телефон будет уже в театре «Березиль», Морской увлек всех за собой. Теперь даже Николаю пришлось варьировать на грани между шагом и бегом. У театра Морской попросил подождать его, а сам рванул внутрь. Осознав, что остается с Соней наедине, Николай ощутил головокружение и, развернувшись на ватных ногах, прильнул лицом к стеклянной двери проходной, будто всматриваясь внутрь.

— Звонит? — обездвиживая Колю своим сногсшибательным ароматом, поминутно спрашивала беспокоящаяся Соня.

— Звонит! — севшим голосом отвечал Николай, продолжая вглядываться в заклеенное изнутри газетой стекло и с ужасом представляя, что будет, если Соня тоже решит посмотреть, как там Морской.

Наконец Морской вышел. Он явно повеселел и теперь уже не особо спешил.

— Все один к одному! И, кажется, я сдаюсь, — заявил он Николаю и переключился на Соню. — Вопрос наш довольно типичен. Производство сейчас расширяется. Где-то уже набрали новый персонал, где-то — открыли курсы для учебы. А жилье еще не достроено. К тому же старый жилищный фонд ветшает на глазах… Вышли новые указы об уплотнении, и началось. Все недовольны, все протестуют…

— А ты не недоволен? — вскинула брови Соня.

— Я не про себя. Цитирую, что слышал, — примиряюще пояснил Морской. — Ма сокрушается, что наших людей не поймешь. Когда-то, в далеком 20-м, рабочих невозможно было заманить в городские квартиры. В этих «буржуазных каменных мешках» народ чувствовал себя как в клетке и требовал оставить за ним право жить в одноэтажных домишках без удобств, зато «с земелькой, да с дружными соседями». На нос едва два метра площади набегало, а их все устраивало. А нынче эти же люди, когда им на двоих двадцатиметровую комнату оставляют, кричат о грабеже и несправедливости! — рассказывая, Морской нарочно копировал интонации Ма.

— А сама ваша новотеща, как я понимаю, выгодным переездом не побрезговала, — задумчиво сощурилась Соня. — Рабочие в чужие дома не пошли, так ваша Ма с Ириной сами заселились, да?

— Не неси чепухи! — цыкнул Морской. — Ирина места жительства за всю жизнь ни разу не меняла. Это ее дом. Весь. Ее матери на тридцатилетие этот дом муж построил. Думал, обеспечил и детей, и жену до конца дней. Нетрудовым доходом, разумеется. На втором этаже квартира хозяев, остальные три этажа — под сдачу для семей профессуры из ветинститута… Но не сложилось…

— Скорее! Идите скорее! — Вольготный рассказ Морского прервал крик Ларочкиной бабушки Зисли, которая издалека завидела их. Она стояла у подъезда и то заглядывала внутрь, то возвращалась на крыльцо. — Хаим сошел с ума! Он ломает дом!

Все бросились в квартиру. И действительно, Ларочкин дед Хаим, схватив молоток, что есть силы тарабанил по стене.

— Шалом, Вульф! — радостно подмигнул старик. — Очень хорошо, что ты привел мне этого юношу. У него сил поболе моего будет. Он с этой стеной легко справится с молотком и Божьей помощью. А то я уже думал домой за кувалдой идти.

— Постой, Хаим! — осторожно начал Морской. — Что ты собрался делать?

— Как что? Спасать от грабежа свою семью. Я эту жилплощадь, как ты знаешь, купил. Как с заработков из Америки приехал в 1915-м, так и купил. Дом этот общество трудящихся женщин построило и продавало или сдавало в аренду апартаменты. Я купил. Еще и госпоже Мартыновой, хозяйке детского сада и педагогических курсов, что во дворе размещались, давал бумагу, что не возражаю против ее художественных выставок. Остальные бумаги все пропали, когда нас в первый раз ограбили, а вот расписка эта имеется. И там четко сказано — в момент покупки, сообщаю, что… Покупки, Вульф! — Он повторял «купил» и «покупал» так многозначительно, что и Морской на миг поверил, что этот факт что-то может поменять. — То есть мои это комнаты! И я, когда уходил от ведьмы своей, ей и дочкам эту жилплощадь оставил. Честное слово дал, что претензий не имею, и пусть живут в свое удовольствие. А теперь у них часть моего слова отбирать собираются? Нет! Так не пойдет. Мое слово никакие обстоятельства не разрушат. — Хаим достал из нагрудного кармана блокнот, где были какие-то пометки. — Что там у них в законе написано? На двоих две комнаты — излишек? Будет одна. Мы сейчас эту стену сломаем — я план дома помню, она не основная. Алц из гит, не сомневайся. Потом ширмой перегородим, и будем жить, как жили. А домоуправление это ваше пусть подавится. Одна у Дубецких комната. Приходите, смотрите, проверяйте — одна!

— Это красивое решение, Хаим, — осторожно просачиваясь внутрь, проговорил Морской. — Но есть и другие. Я говорил со знающими людьми, мне дали три совета. Первый — набраться терпения и переждать. Всюду стройки, всюду сдачи строительных объектов. Кем бы вас ни уплотнили, их скоро куда-нибудь отселят.

— Таким предложением, Вульф, ты просто тратишь мое время! — решительно сказал дед Хаим и, снова размахнувшись, с силой ударил молотком по стене. Бабушка Зисля и Соня завизжали, Морской втянул голову в плечи и сощурился, в буфете задрожали бокалы, рассыпались по полу выпавшие из распахнутой тумбочки вилки-ложки.

— Стой-стой! — заторопился Морской. — Второй рецепт прост — Соне нужно выйти замуж. Демографическая политика, советский генофонд… В общем, молодоженам положена отдельная комната.

— Что?! — Соня схватила с пола ложку и запустила ею в Морского. — Метод прост, ты говоришь?! Хотя… — Она вдруг успокоилась и многозначительно посмотрела на Николая. — Николай, ведь вы, кажется, холосты, да? По крайней мере, до конца лета?

Коля почувствовал, что сейчас задохнется, попятился и изменившимся тоном сказал глупое:

— Согласен!

— При чем тут Николай? — Морской, как обычно, все испортил. — Твой жених, Соня, никак не может ускорить дела? На когда, ты говорила, намечена свадьба? На август? Что мешает ее перенести на завтра? Надеюсь, дело не в желании выгулять летнее белое платьишко? Ах, командировка на север до июля… А может, он срочно приедет, сходите в загс и опять разбежитесь? Да перестань ты кидать в меня посудой, это опасно…

«Жених? Жених! — заклокотало в мыслях Николая. — Что за невезение такое. У Ирины муж, у Сони жених… Жених на севере. Хорошо бы, чтоб на Крайнем»…

— Ладно-ладно, есть третий выход, — кричал тем временем Морской, — но он уже требует жертв. От меня. А впрочем, это, видимо, и правда судьба. Нино́, я думаю, пришлось похлопотать, чтоб убедить кого-то в небесной канцелярии устроить уплотнение харьковчанам, чтоб я, наконец, всерьез испугался и понял ее знак.

— Что? — хором переспросили присутствующие.

— Не важно, — отмахнулся Морской. — План такой. Вам нужно заключить договор про наем комнаты каким-нибудь временным учреждением. Для примера мне привели комиссию по празднованию 8 марта на швейной фабрике им. Тинякова. Заседать комиссия начала с января. Задача — придумать и организовать праздничный вечер для трудящихся. Атмосфера секретности не позволяла комиссии заседать на территории фабрики, поэтому фабрика сняла для комиссии комнату в соседнем доме. А дальше — все путем. Домоуправление делает отметку о том, что комната занята и уплотнять жильцов некуда. После восьмого марта комиссия съезжает, а отметка остается. И это не мошенничество, потому что через год или когда там понадобится заседать по поводу следующего праздника, комиссия вернется. Жильцам раздолье — каждый вечер и между подготовками к праздникам комната полностью в их распоряжении… Пойми, Хаим, сломав стену, ты только обозлишь домоуправление. Они начнут придираться к метражу…

— Давай нам эту комиссию! — Дед Хаим опустил молоток.

— Эту — не дам, — мрачно вздохнул Морской. — Эта была для примера, ее уже давно забрали жители, обитающие рядом с фабрикой. Дам другую. — Морской многозначительно посмотрел на Николая. — Наш Николай возглавляет гражданскую следственную группу, которая как раз сейчас ищет помещение под штаб. О подробностях работы я ничего не вправе говорить, но гарантирую, что будет тихо и малолюдно. И Николаю нужно помещение как раз такое, чтобы располагалось рядом с оперным театром и чтобы было не слишком на виду… Я думаю, что Николай прямо сейчас позвонит своему руководителю и договорится взять в наем на время работы группы эту вашу комнату… А я позвоню в редакцию. Сообщу Серафиме Ильиничне, что я согласен. Я долго держался, но жилищный вопрос оказался сильнее.

* * *

— А потом они спросили, кто еще, кроме нас двоих, входит в группу. Товарищ Морской сделал несчастное лицо и говорит, мол, пока никто, но нам точно нужен третий. Кто-то с такой же степенью энтузиазма, как у Николая (ну, у меня то есть, он меня почему-то так по-научному зовет все время «Николай»), но при этом в должной степени осмотрительный, чтобы не мешать делу… Он, конечно, хотел сказать «но при этом умный», но, чтобы меня не обидеть, стал подбирать такие вот формулировочки. Он меня считает круглым дураком. Да я такой и есть, но зато сердце горячее… И потом, я ведь меняюсь, учусь… — Коля, перескакивая с мысли на мысль, путался, но старался максимально подробно пересказать Свете все происшедшее с момента ее ухода от инспектора Горленко. — Впрочем, и не учусь уже. Выгнали.

— Как это «выгнали»? Откуда и за что? — Света, с трудом подстраиваясь под темп шагов своего неожиданного спутника, изо всех сил старалась досконально разобраться в его рассказе, но так уже запыхалась, что почти ничего не соображала.

«Тоже мне, решили прогуляться! — мысленно возмущалась она. — Бежим, словно на пожар!» Но вслух высказать претензию не решалась: решит еще, что Света хилячок, откажет в работе.

— Откуда выгнали? О! Это долгая история! И запутанная. Да и не о том я сейчас, — сокрушенно вздохнул Коля и, конечно, начал рассказывать. — Дело в том, что я не знаю украинский. В школе у нас его не было. Да, должен был быть, но не было. Учителей спросите, я-то тут при чем?

— Учителя тоже ни при чем, — авторитетно заверила Света. — Им учебники не напечатали и программу не спустили. А без учебников и программы работать нельзя. Батько мой лет десять уже с этими бюрократическими проволочками борется.

— Бюрократы — гады зажравшиеся! — поддержал Коля.

— Это все последствия царизма! — поправила Света и принялась пояснять: — Язык столько лет уничтожали, что не так просто его теперь возродить. Батько мой, когда был маленький, и то под репрессии попал. Они с братом жуть какие прогрессивные были, и их чуть из гимназии не выгнали, потому что нашли у них Библию на украинском языке.

— Библию?! — скривился Коля. — Такие прогрессивные, что аж в Библию верили?

— Ай, ну что ты цепляешься! Верить и читать — разные вещи. Библии тогда у всех были. А вот книги на украинском — далеко не у каждого. На украинском тогда ничего не издавали… И вот последствия — полстраны родной язык не понимают. Я все это потому знаю, что у меня подружки на государственных курсах украиноведения места получили. Курсы эти, кстати, почти бесплатные — 4,5 % от зарплаты. Только идти туда нужно, если и правда язык изучить хочешь, а не просто для галочки. А то понаприходили деятели всякие, которых с начальских должностей погонят, если они украинским не заговорят. Они язык не любят, относятся к обучению, как к повинности… Преподаватели жалуются…

— Ух ты! — обрадовался Коля. — Вот как у нас в стране все хорошо и правильно. Возвращают народ к корням! Знал бы я раньше про твои курсы — пошел бы на них, чтобы с парторгом не собачиться. Сейчас-то уже незачем…

Света только руками всплеснула от такой глупости…

— Незачем, говоришь?

— Расскажу я тебе лучше все по порядку! — Коля, похоже, как и все балагуры-болтуны, не любил оставлять свои истории недосказанными, потому принялся описывать ситуацию с самого начала. Света уже почти не слушала. Обиделась. Не за себя. За язык, за культуру, за всеобщую черствость. За то, что Коля этот был вроде и замечательный, а вроде и ужасный…

— Я ведь на самом деле честно на рабфак поступил, — закончил Коля серьезно. — И в институт честно бы потом пошел, как украинец, без всякого подлога!

— Честно, это если бы ты экзамены сдал, как все, а не по квоте шел! — осадила Света.

— Ишь! — он даже и не обиделся. — Дело говоришь! Ты, смотрю, хоть малая еще совсем, а за словом в карман не полезешь. Бойкая! Не зря я тебя в группу к нам решил позвать!

— Ты же говорил, Морской решил…

— Ну уж нет! Морской просто на мысль меня натолкнул. Говорит, надо нам в группу третьего человека такого-то и такого-то, да еще и чтобы ответственный был и мог записи вести. И тут я про тебя вспомнил! Ведь это ты хлопотала, чтобы они меня из камеры вызволили. Спасла меня, считай. Благодаря тебе я дело получил, благодаря тебя его и раскрою. Верно же?

Света растрогалась, простила собеседнику все прошлые обиды и, не найдя подходящих ответных слов, просто энергично закивала.

Если честно, она была в восторге от всей этой истории. Полдня работать в библиотеке, а полдня — помогать Коле и Морскому в расследовании настоящего убийства. Что может быть полезнее и интереснее? Жаль, в библиотеке нельзя назвать реальную причину, по которой инспектор из НКВД затребовал Светлану. Коллеги были в шоке и вели себя теперь так вежливо, что явно думали про Свету всякие ужасы. Ну, ничего! Когда раскроется дело, и можно будет рассказать о своих приключениях, библиотека еще станет гордиться такой сотрудницей!

Николай тем временем продолжал рассказывать подробности. На этот раз хотя бы по делу: то о предложении товарища Гопнер, то о Сонином визите… Потом в лицах изображал старенького, но резвого деда Хаима с молотком и перепуганного Морского, вжимающего голову в шею. Так незаметно дошли аж до аллеи влюбленных… От цивилизованной части университетского сада вниз к Клочковской спускалась заснеженная дорога, сплошь обнесенная наклоненными в разные стороны телеграфными столбами, примотанными толстой проволокой к трамвайным рельсам. Столбы эти на высоту, превышающую человеческий рост, были исписаны надписями в стиле «Маша + Вася =», причем только надписями харьковские влюбленные явно не ограничивались, потому что то тут, то там, бросив взгляд вниз, можно было увидеть целующиеся парочки.

— Вот забрели! — фыркнула Света, отворачиваясь. И тут же попыталась пошутить: — Вот так и доверяй твоему «Давай поговорим и просто побродим, куда глаза глядят»… Не туда у вас куда-то глаза глядят, товарищ Горленко!

— Угу, — Коля, тоже увидев парочки, сразу почему-то погрустнел и притих. Шел какое-то время молча, а потом вдруг страшно оживился: — Погоди-погоди-погоди… Ничего не говори! Стой! Я тут придумал! Вот послушай:

Кто едет на север, бросая невесту,

Тот по возвращению будет не к месту.

Хватит витать в облаках романтичных!

Нет разве рядом граждан приличных?

Рабочий, селянка и интеллигент

Сняли в аренду апартамент.

Они через сутки приступят к расследованию,

Убийца, готовься к лихому преследованию!

— Ого! — расширив глаза, присвистнула Света. И посмотрела на Колю как-то немного с жалостью. — А товарищ Гопнер точно не шутила? Нам действительно нужно сопровождать заметки Морского стихами? Э… Ладно… — Восприняв происходящее ответственно, словно первое свое задание на новом посту, Света вспомнила годы школьной самодеятельности и твердо сказала: — Прочти-ка мне это еще раз… И без первого четверостишья, пожалуйста. Совсем без него. Скажи, а газета выделит нам художника, чтобы оставшиеся строки стали лозунгом на его карикатуре? Если так, то все получится!

— Не знаю, — горящими глазами глядя в пространство, вздохнул тяжело отходящий от приступа вдохновения Николай. Потом опомнился. — Это надо у Морского спросить. Он сейчас как раз нашу штаб-квартиру обживает. Рабочего времени еще час! Айда к нему? Тут недалеко.

9

Далеко идущие планы. Глава о заразительности дурного примера


На следующий день Коля так боялся опоздать, что пришел к театру много раньше назначенного дядей времени. Переминаясь с ноги на ногу у наглухо запертого служебного входа, юный сыщик грыз карандаш в поисках подходящих рифм. Вчерашний вечер выдался замечательным: товарищ Морской окончательно смирился со своей новой ролью, Светлана из библиотеки оказалась действительно толковым помощником, дядя дал добро на размещение штаба в квартире на Классическом переулке и полночи еще зачитывал племяннику отчеты оперативников и фантазировал о будущем молниеносном расследовании, и вдобавок публикацию в газете приняли на ура. Чтобы все и дальше шло заданным курсом, Коля решил и сам стать лучше. Например, не тарабанил в запертую дверь театральной проходной, а вежливо дожидался дядю Илью на пороге. Он назначил совещание в театре, пусть он с дверью и разбирается.

— Мерзнешь? — Веселый коренастый тип, интересующийся степенью Колиного замерзания, появился будто бы ниоткуда. Коля даже вздрогнул. Собеседник был ему совершенно незнаком, но спрашивал так запросто, что сразу настраивал на дружеский лад.

— Вовсе и не мерзну! — соврал Коля с ответной улыбкой и гордо стукнул себя кулаком в грудь. — Вместо сердца пламенный мотор!

— Оно и видно, — хмыкнул тип. — Ладно я: лично получил в 19-м кожанку от начальства, когда наши склад авиационного шмотья накрыли. Все ЧК тогда обули-одели. Дурное было время, но важное. А ты-то где эту куртейку взял? Нэпманские барыги, небось, подогнали?

Тут только Коля заметил, что на типе такая же, как на нем, коричневая потрескавшаяся кожанка с крутым отворотом у воротника. Коля, правда, носил под курткой вязанный матерью толстый свитер и уши грел шарфом, подтянутым под самый картуз. Тип же ходил, что называется, душа нараспашку, да еще и без головного убора.

— С нэпачами и куркулями не знаюсь, — ответил Коля и хотел пояснить про дядю Илью, подарившего свою куртку племяннику, но тип уже не слушал, перекрикиваясь с шофером ближайшего автомобиля:

— Езжай дальше, нам тут еще потолковать надо! Ась? Да на обратном пути подберешь! Или сами дойдем, не сахарные. Чего стоишь? — последние слова тип адресовал уже снова Коле. — Пойдем внутрь.

— Так закрыто же!

— Я им дам закрыто! — Тип принялся грозно и настойчиво тарабанить сапогом по двери.

— По голове себе стучи! Зря, что ли, дверь заперта? Расследование у нас, дача показаний, чтоб они провалились! — раздалось изнутри. Но дверь, как ни странно, распахнулась. Вместо объяснений тип сунул под нос открывшего дверь дедугана удостоверение. Коля тоже попытался заглянуть в маленькую синюю книжечку, но тип уже спрятал ее и зашел внутрь. Николай прошмыгнул следом.

— Опять двадцать пять, сволота управская голову морочить будет, — прошипел вахтер, и тут же довольно громко и неожиданно вежливо произнес: — Проходите, товарищ, поскорее, вас тут подчиненные заждались. — А потом снова сорвался: — На моем столе штаб себе устроили, гаденыши.

Три парня в штатском вытянулись по струнке, едва увидели вошедшего типа. Заговорили между тем совсем как с равным.

— Да-да, мы тут расположились. Показания надо брать там, где народ больше всего ходит. А где ж тогда, как не на проходной?

— И правильно, — поддержал тип. — Только дверь не запирайте, а то народ свой распугаете. Люди работать не любят. Увидят запертую дверь, постучат тихонько, помнутся на крыльце, да по домам пойдут. А так все верно. Мы ж не буржуи зажравшиеся, чтобы, как Горленко, кабинет директора себе под резиденцию забирать…

Коля аж поперхнулся. Кто эти ребята, интересно, такие, и почему оскорбляют дядю Илью? Один из присутствующих тем временем нетерпеливо произнес:

— Игнат Павлович, мы готовы докладывать. На вахтера внимание не обращайте, он слегка контуженый. Под нос бубнит одно, а нормальным голосом другое говорит. Делает при этом, что нужно. Хороший малый на самом деле. Аккуратный и внимательный к деталям. Да, Михаил Александрович?

— Подакай мне еще, хвалитель хренов… — снова на два голоса заговорил дедуган. Более громким при этом произнес: — Я что? Я ничего. Что по должностным обязанностям положено, то и записываю. Если к сцене пойдете, то и вас запишу. А если наверх, то идите спокойно, туда и без учета можно.

— Я тут останусь, спасибо, — улыбнулся тип и повернулся к Коле. — А наш юный товарищ — не знаю. Ступай, парень, куда шел.

— Так сюда и шел… — замялся Коля. — Я тут тоже по делам расследования. Я этот… При общественной комиссии… Агент ранга… Засекреченный…

— Ого! — присвистнул тип. — Уж не Николая ли Горленко нам судьба привела? Я о тебе отчет сегодня читал и все думал, как бы с тобой потолковать наедине, без дяди твоего шибко умного. Очень хочется узнать, с какой-такой секретной миссией ты, парень, был на месте преступления.

Ситуацию Коля скорее не понял, но почувствовал. Попятился, когда присутствующие уставились на него в упор и придвинулись поближе.

— Рад бы рассказать, да не могу. Задание ж на то и секретное, чтобы про него молчать, — стараясь сохранять улыбку, сказал Коля и резко заторопился. — Извините, мне бежать надо. Дядя меня уже заждался, небось. Вы, если что, к нему обращайтесь.

И Коля решительно рванул влево, на лестницу.

— Знаешь, куда идти? — прокричал дедуган следом. — Пройдешь мимо артистических, потом в зрительский холл, а там мимо лож к кабинету директора. Но Илья Семенович еще не приходили! Они через центральный ход не ходят, значит, мимо меня проскочить не могли…

— Спасибо, я разберусь! — перегнувшись через перила, поблагодарил Коля, радуясь, что оказался на расстоянии от непонятного типа и его дурацких расспросов.

— Зря ты так, Николай Горленко. Мог бы посотрудничать с настоящим следствием. Меньше сидеть потом пришлось бы! — кинул вслед тип. Трое его подельников издевательски захохотали.

Ах, вот как! Коля резко развернулся, но взял себя в руки и решил в драку не лезть, чтобы не навредить дяде. Тем более, что отомстить за насмешки можно и другим способом. Они там, кажется, собирались что-то своему типу докладывать? Сначала мы все про них, голубчиков, узнаем, а потом уж решим, как с ними быть.

И Коля легко взбежал по лестнице, направляясь в уже знакомую артистическую. Увы, там кто-то был. Веселый шепот и наигранный смех, раздающиеся из нужной комнаты, заставили Колю изменить план. Он заглянул в танцзал. К счастью, там никого не было. Коля быстро огляделся, вспомнил детали из рассказа товарища Морского, распахнул оконную раму и, перегнувшись через подоконник, глянул на козырек служебного входа, расположенный внизу аккурат посередине между окном артистической и Колиной головой. Страшновато, конечно. Товарищ Морской был прав, когда шел на улицу и лез на козырек снаружи. Но зря, что ли, Коля лучше всех во дворе «работал» на турнике и с крыши рабкоопа смело сигал в любую погоду, чтобы побыстрее пройти на базар? Лихо перемахнув через подоконник, он повис на руках, подался корпусом левее и скорее сполз по стене, чем спрыгнул на вожделенный козырек. Упал плашмя, чтобы не привлекать внимание, разгреб сугроб, вынул старую тряпку, закрывающую дыру в мозаике, и навострил уши. Да! Каждое слово с проходной было отлично слышно. Представив, как смотрится со стороны, Коля покачал головой. Странная штука — жизнь! Никогда ничего не подслушивал и не вынюхивал, считая это занятие недостойным для честного комсомольца, и вот надо же, уже в который раз за пару дней, как матерый шпион… По примеру старших товарищей, конечно, но все равно глупо… Жалко, что Светы рядом нет, вместе посмеялись бы.

— Разрешите продолжить? — спросил тем временем на проходной один из троицы.

— Погоди, мне самому разобраться надо. Глазами. Дай журнал. Итак, это страница дня убийства. Михаил Александрович, — настойчивый голос принадлежал типу в кожанке, — ты уверен, что записали сюда всех, кто в момент убийства находился за сценой?

— Сказал всех, значит всех! Прицепился, как на грех. Дознаватель паршивый.

— Он уверен, он нам уже говорил, — твердо перебил кто-то из троицы. — С момента открытия двери, ведущей в предбанник закулисья, и до половины шестого Михаил Александрович безотлучно сидел на проходной. Он лично выдал жертве ключ и уверен, что это было в районе четырех. С тех пор и до времени убийства за ней зашли рабочий сцены Остапенко, управдел Воробьев, прима-балерина Дуленко, солистка оперы Литвиненко-Вольгемут, рабочий сцены Мелехов и… самое интересное — туда же прошмыгнул неопознанный субъект, которого Михаил Александрович не успел проверить, поэтому записал просто «спина в куртке». — К разговору подключился и третий голос: — В коричневой кожанке, если быть точным, но этого в журнале не написано. Когда зрительный зал закрыт — а он был закрыт, — пройти за сцену, минуя проходную, невозможно. Выходит, наш убийца или затаился и сидел за кулисами еще с вечера, что маловероятно, или… упомянут в журнале. Вот список. — Воцарилась пауза, достаточная, чтобы указать типу на нужные фамилии. — Шестеро подозреваемых. Но, например, балерину Дуленко я бы вычеркнул.

— Уж больно хороша? — усмехнувшись, перебил тип.

— Ну… — докладчик смутился, но быстро взял себя в руки. — Вскрытие подтвердило удушение. Наш убийца должен обладать большой силой. У хрупкой танцовщицы попросту не хватило бы физических возможностей. А вот у спины в куртке — хватило бы. Мы полагаем, что это был Горленко-младший. По крайней мере, одежда совпадает и, как вы уже видели в отчете, именно его студенческий билет — кстати, просроченный и не сданный вовремя администрации учебного заведения, — нашли на полу предбанника сцены ребята из угрозыска.

— Не нравится мне это, — с досадой хмыкнул тип. — Шесть человек за кулисами, у вахтера все отмечено, а убийце хоть бы хны. Не ждет, пока останется наедине с жертвой, не переживает, что записан в журнал… Почему свидетели не слышали и не видели ничего подозрительного? Надо еще раз поговорить со всеми из этого списка. И надо установить четко, как жертва попала на такую высоту — не взлетела же она туда на эту палку с фонарями…

— Штанкету с софитами, — осторожно поправил еще один шинельный.

— Одна чертовня, — отрезал тип. — И надо устроить повторный обыск у жертвы в костюмерной и дома. В отчете угрозыска одно предложение: ничего подозрительного. А где, простите, перечень? Я сам могу решать, что подозрительно, а что нет. Дел невпроворот, а тут еще и Горленки со своими секретами. Не нравится мне это!

Коле услышанное тоже совсем не нравилось. В дверь, ведущую к сцене, он действительно заскакивал — кто ж виноват, что она прямо по курсу и так и манит. Но как только понял, что ошибся, побежал куда следует. Морской же ясно говорил про узкую лестницу, ведущую вверх, а полутемный пахнущий свежей стружкой холл не упоминал. И вахтер все это время не обращал на Колю никакого внимания, потому что беседовал с журналистами у окна. Не видел вахтер Колину спину! Или же тогда пусть признается, что и грудь тоже видел, когда Коля через минуту обратно из предбанника этого злополучного выскакивал. А то сплошная почва для подозрений…

— Что здесь происходит? — На проходной раздался голос дяди Ильи.

— ОГПУ, — представился настырный тип, видимо, снова показывая корочку. — Пришли, Илья Семенович, из-за убийства на вверенной вам территории. Поступил сигнал, что события связаны с вопросами государственной безопасности.

— Да. Знаю. Дело может иметь отношение к процессу над СОУ — Союзу освобождения Украины, поэтому нужно проявить особую бдительность. Но я держу ситуацию под контролем и в помощи извне не нуждаюсь. — Дядя Илья говорил приветливо и, вместе с тем, очень твердо, показывая, что слова наглого собеседника ему не указ. Подумаешь, ОГПУ! Ну и что, что непосредственно Москве подчиняется? НКВД УССР, хоть и не от центра работает, все равно тоже контора влиятельная!

— В помощи вы, насколько я понимаю, не только не нуждаетесь, но и видите угрозу для своего племянника, правда? — вкрадчиво поинтересовался противный тип.

— Если вы внимательно читали отчет, то знаете, что мой племянник выполнял ответственное секретное задание, был на посту, поэтому и оказался поблизости от убийства. Предотвратить, увы, не смог. Зато есть шанс, что поможет найти убийцу. На пять часов у него есть твердое алиби, поэтому угрозы ваши неоправданны.

«В какой-то мере он говорит правду», — мелькнуло в мыслях у Коли.

— Послушайте, инспектор Горленко, — тип, кажется, начинал закипать. — Государственная безопасность — наше дело. Вас допускают к нему по ошибке. Я, конечно, не вправе запретить вам проводить НКВДшное расследование, но имею все полномочия привлечь вас как свидетеля и потребовать показаний.

— Нет, не имеете. Я об этом утречком уже позаботился. Вот, читайте приказ. Руководство — наше с вами общее руководство, вот фамилия, вот подпись — пошло мне навстречу и, раз уж я занимался театром раньше и знаю, что делаю, мне разрешено довести свой эксперимент до конца без вмешательства посторонних лиц. И, да, я пытаюсь обелить своего невиновного племянника. Вы поступили бы иначе? У меня есть неделя. А пока — покиньте помещение.

Воцарилась пауза, сопровождающаяся шорохом, будто кто-то передавал туда-сюда измятый лист бумаги.

— Вот как! — севшим голосом проговорил тип через время. — Из-за ваших интриг я должен терять неделю и свежие следы… Хорошо, я вас понял. Сейчас, так уж и быть, мы уйдем. Но предупреждаю, если хоть одна улика будет уничтожена или хоть один свидетель даст ложные показания, я вам спуску не дам. Сгною без всяких приказов. Я давно за вами наблюдаю, инспектор Горленко, и ваши методы мне противны. Не только в данном конкретном деле, а вообще. Учтите, вы мне очень не нравитесь.

— Я не первомайский салют, чтобы всем нравиться, — послышалось в ответ. — А про мои методы… Хм… Почему вам можно, а нам — нет? Вы ведь работаете точно так же…

— Мы, в отличие от вас, работаем с предателями Родины! — отрезал тип и громко хлопнул дверью.

Николай вжался в холодный снег, чтобы не быть замеченным вышедшими на улицу ОГПУшниками. Спустя мгновение он различил неопределенное бормотание дяди Ильи:

— Ишь, раскомандовался! Эй, а он хоть журнал не забрал? Складывается ощущение, что он хотел захапать наши улики… Подозрительно интересуется он этим делом, между прочим. Мишель, ау! Я к тебе обращаюсь! Журнал на месте? Вот и хорошо. Хм… А что, мой Колька правда не выходил из предбанника? Говорит, выскочил сразу, как заскочил. Ты, видимо, не слишком-то смотрел… Что мычишь? Пытаешься себя так обелить, шельма?

Дальше Николай уже не слушал. Проследив, что ОГПУшники скрылись за углом, он спрыгнул с козырька и, совершенно ошарашив безумного вахтера и дядю Илью, ввалился на проходную.

* * *

— Сидел на козырьке и все слышал? Опять? А я и забыл про эту благодать для шпиона… — пробормотал дядя Илья, а потом вдруг вспылил: — Не академиковский театр, а балаган натуральный! Кто угодно приходит, кто угодно все слышит, кто угодно убивает кого угодно… А вот мне, может, нужно позвонить. Дело государственной важности. В кабинете у нас прослушка ОГПУ, это я вам как пить дать гарантирую. Но и тут, выходит, никакой приватности… Проходной двор тут у вас на проходной… Так, Мишель! — Коля удивился, увидев искреннее рвение на лице вахтера. — Руки в ноги и лезь чинить дыру в мозаике над козырьком. — Рвения у вахтера сразу поубавилось. Дедуган с подозрением посмотрел на едва виднеющееся далеко вверху застекленное мозаикой пространство.

— Выполняй! — настаивал дядя Илья. — Мало ли кто в следующий раз туда полезет подслушивать! Как это не хочешь? Ты в своем уме вообще?

— Он не в своем, — вступился Николай.

— Знаю, — отмахнулся дядя. — Не первый день театр курирую. Как что полезное сделать, так Мишель контуженым прикидывается, а как журнал каким-то проходимцам показывать, так ум есть. Не отлынивай, бери в подсобке материалы, лезь замазывай прослушку. Отправлю к едрене фене, если не послушаешься!

Пока дедуган просил его никуда не отправлять, пока бледнел и заикался, пока тащился в подсобку за лестницей, Коля тоже уже успел рассмотреть журнал.

— Тю! — сказал он. — Да из этих шестерых больше половины сразу можно вычеркнуть. Меня можно вычеркнуть. Балерину Дуленко тоже. У нее сил на удушение не хватило бы. И вот еще гражданочка Мария Ивановна Литвиненко-Вольгемут. Минус три уже.

— Толково рассуждаешь, — немного даже настороженно, будто спрашивая, уж не заболел ли, похвалил дядя Илья. — Только Марию Ивановну почему?

— Ну, так женщина же. А мы силача ищем.

Дядя Илья неопределенно хмыкнул, показывая глазами в сторону висящей на внутренней стороне двери афиши. Монументальных размеров дама в вечернем платье занимала большую ее часть. Стоящий на одной сцене с ней мужчина казался пушинкой на фоне скалы. «Солистка М. И. Литвиненко-Вольгемут» гласила подпись.

— Ого! — согласился Николай. — Такая придушит одним мизинцем. Не будем ее вычеркивать.

Дядя Илья покорно кивнул, и Николай продолжил:

— Так-с, рабочие сцены должны быть крепкими парнями, работа обязывает. А этот управдел Воробьев, он какой комплекции?

Тут как раз вернулся дедуган Мишель. По очереди он подтягивал на несколько шагов ближе ко входу то длинную деревянную лестницу, то таз с противно пахнущим раствором. Коля кинулся помогать: установил лестницу, поднес поближе таз.

— Какой комплекции Воробьев? — переспросил дядя Илья, оценивающе глядя на дедугана. — Да вот такой же, как наш Мишель. Тощенький. Хоть и существенно моложе!

— Вычеркиваем! — постановил Николай. — Нам хлюпики не нужны. Они задушить не смогут.

— Это я-то хлюпик? — Дедуган оживился и, явно в приступе ярости, полез по ступенькам. — Вот молодежь пошла, лишь бы человеку гадость какую сказать. Зараза! — С этими словами он внезапно закрыл глаза и, весь скомкавшись и сделавшись будто тряпичным, вмиг рухнул вниз и остался лежать у подножия лестницы.

— Что еще за шуточки? Мишель, поднимайся немедленно! — оторопел дядя Илья. — Эй? — Он подскочил к лестнице, присел на корточки и несколько раз с силой ткнул дедугана в скулу. Тот слегка пошевелился и застонал. — Врача позвать?

— Чтоб он провалился, этот врач! — к облегчению присутствующих, раздалось в ответ. Дедуган приоткрыл глаза, попытался сесть, потом глянул на верхушку лестницы и, закатив глаза, снова упал. Прямо под ноги входящей на проходную Ирины.

— О боги! Что с Анчоусом? — спросила она, склоняясь над вахтером и легонько касаясь его плеча. Заснеженные ленты крупного черного банта с ее шляпки-клош при этом упали на лысину дяде Илье. Тот шарахнулся.

— Ирина Александровна? Вот так сюрприз!

— Почему сюрприз? — удивилась Ирина. — Я здесь работаю. Пришла к началу занятия в танцклассах, как всегда. А вот вы, — она сделала рукой плавный полукруг, показывая сразу на всех присутствующих, — что здесь делаете? Товарищ Анчоус, конечно, всегда бросался на людей, но чтобы вот так…

— У него обморок, — сипло ответил дядя Илья и торопливо добавил: — Пойду я. Мне надо позвонить. А вы тут, это… В порядок приведите все, ага?

Раскрасневшись (сколько бы дядя Илья ни называл себя циником, а за свалившегося дедугана он явно волновался), инспектор выскочил на воздух, чуть не сбив по дороге бодро шагающую Свету. Первую половину дня во вторник она по составленному вчера рабочему графику посвящала расследованию.

— Физкультпривет! — сказала Света, заглядывая внутрь.

— Физкульт! — отозвался Коля и кивнул на снова пытающегося сесть дедугана: — У нас тут приключения. Один в обмороке, другой звонить куда-то побежал. И только я тружусь, не покладая вахтенного журнала, — он потряс в воздухе записями вахтера, а потом с важным видом произнес: — Нам надо опросить трех самых опасных подозреваемых из этого списка, установить, как жертва попала на потолок за сценой, да еще и сходить к жертве в костюмерную и домой с обыском…

Тип из ОГПУ хоть был противный, но план расследования предлагал толковый. Таким примером Коля решил не пренебрегать. И добавил важно:

— Дел невпроворот, а тут еще товарищ вахтер Мишель Анчоусович надумал сознание терять.

— Я не надумал! — подал голос Анчоус. — Голова закружилась… Я был там, а потом… — он глянул на лестницу и снова закатил глаза.

— Э-э-э! — закричал Коля. — Вот опять!

— Да у него же высотобоязнь! — воскликнула Света, глянув на лестницу и резко отвернувшись. — У меня тоже такое было. Меня в раннем детстве старшие дети в приюте с четвертого этажа выбросили. Игрались в толкушки, баловались, да не заметили, как гнилые перила балкона треснули. Хорошо, пояс платья за гвоздь зацепился. Так я и болталась, пока воспитатели не прибежали, — дети-то, когда поняли, что натворили, разбежались все. Я всего этого не помню, но полжизни как про высоту думала, сразу сознание теряла. Потом переросла, когда в семью попала. Не сразу, конечно, и не до конца.

— Анчоуса в семью поздно, — сказала Ирина так, будто в Светином рассказе не было ничего необычного. — Точнее, он и так в семье. В театре. Он у нас тут в каморке у входа живет. У всех домовой, а у нас театральный. — Она переключилась на больного: — Михаил Александрович, если вам от высоты плохо, зачем вы туда полезли? Дыру заделать? Господи, но ведь для этого в театре, наверное, специальные люди есть, — Ирина беспомощно огляделась. — Кто-то же тут занимается ремонтированием, да?

— Люди? — Анчоус вдруг нахмурился и начал деловито подниматься. — Люди-люди-люди, — забормотал он, усаживаясь на рабочее место за миг до того, как все остальные тоже услышали приближающийся с лестницы гомон множества голосов.

— Батманы надо делать так, чтобы ноги от зубов отскакивали!

— Ну что ж ты… Распушила попу, как одуван…

— Засуну ноги под батарею, буду подъем ломать…

— Хи-хи-хи, как хорошо, когда квартира рядом! И вид из окна. Такая панорама!

Среди прочих реплик Ирина разобрала знакомые нотки восторженного щебетания Галюни Штоль. Так Галка говорила только при режиссере Николае Михайловиче. И действительно, спустя миг на проходную, близоруко щурясь за круглой оправой очков, царственно вплыл главреж Фореггер.

* * *

— Неделю я честно жил в «Красной», — не выпуская из зубов свою знаменитую трубку, декламировал барон Фореггер, многозначительно поигрывая бровями. — С одной стороны — лучшая гостиница города, с другой — нелепое место. Во всех апартаментах есть телефонный аппарат — да! Можно связаться с любым местом города, не покидая постели. Но! Нет кнопки, чтобы вызвать портье. Чтобы попросить шампанское, я искал в телефонной книжке номер и звонил в собственную гостиницу через телефонистку! Или вот, водопровод. Есть в каждом номере! Но, набирая ванную, нужно ждать полчаса, чтобы она остыла, потому что течет только горячая вода. Блеск и нищета! Как там в современных модных романах? «О, Харків, курна столиця-полустанок!» Зато ресторан внизу превосходный. Умереть можно за такие блюда! Еще мне предлагали пожить в доме «Красного Банковца» в семье какого-то гостеприимного служащего. Я почти согласился, но тут какая-то организация переселилась в ваш Госпром, и образовалась эта чудная квартирка между Рымарской и Карла Либкнехта. Я, конечно, потерял голову. Слияние двух главных артерий города у моих ног. Какой вид, какая перспектива!

Ирина слушала, с улыбкой наблюдая за обманчиво неуклюжей и даже немного полноватой фигурой Николая Михайловича. Растекаясь расслабленной тучей в обычной жизни, он делался невероятно ловок, когда показывал артистам партии. Пушинкой отпархивал в сторону, изображая даму, бросившую партнера, и тут же перемещался на место брошенного, показывая, как тот должен растерянно хватать ртом воздух. Кричал, что все эти «помирающие лебеди старого балета» никуда не годятся, и тут же сам становился на высокие пальцы и ставил задачи из области классического балета. Руководителем Фореггер был непредсказуемым, ошеломляющим и несомненно вдохновляющим. Он превратил главный танцкласс в спортзал со всем необходимым инвентарем, ввел обязательные занятия акробатикой и тефизтренажем (театрально-физическим тренажем, который, кажется, сам и придумал), наговорил тонну слов об актерском мастерстве, настаивая на необходимости предлагаемых обстоятельств у каждого танцора. Собственно, так Ирина и получила главную роль во втором составе «Футболиста» — написанная ею во время всеобщего анонимного опроса идея внутреннего конфликта Метельщицы показалась режиссеру интересной. Ирина «сняла» образ с одной знакомой — удивительной аристократки, которая ради сохранения малюсенькой комнатушки (точнее, кладовки своей бывшей квартиры) устроилась мыть пол в учреждении, въехавшим после революции в ее дом. Остальных жильцов выселили в бараки на окраине, а ей с двумя детьми разрешили остаться. Свою работу она делала блестяще, при этом двигалась так грациозно и с таким достоинством, что люди останавливались посмотреть. Она сто раз могла бы впасть в отчаяние, возненавидеть мир, опустить руки, но не сломалась и сохранила восхитительную притягательность. Ма подружились с ней, когда учреждение съехало, и бывшую уборщицу нужно было защитить от несправедливых претензий новых соседей, которых заселили в дом. В честь образа гражданки Шевелевой Ирина придумала Метельщице из «Футболиста» похожую судьбу, чем заинтересовала режиссера.

— Как же мне повезло, Ирина Александровна, что вы умеете танцевать! — рассказывал он позже. — Я прочел вашу историю, решил утвердить вас на роль во втором составе и с ужасом думал, что Галине Александровне из первого состава придется танцевать все спектакли без передышки, если вы окажетесь никчемной танцовщицей.

— Но среди сотрудников нашего балета нет нетанцующих, — говорила Ирина.

— Ошибаетесь! — раздавалось в ответ, и все вокруг обмирали, опасаясь, что сейчас будет произнесена чья-то фамилия и сломана чья-то жизнь. Но товарищ Фореггер был добрым, потому оставлял негативное мнение при себе, даже если речь шла о явных бездарностях.

— У нас производственная эвакуация! — вытаскивая Ирину из воспоминаний, пояснила опирающаяся о локоть режиссера Галюня. Выгодно изогнув стан, она льнула к Фореггеру точь-в-точь как пальто, висящее на другой его руке. При этом еще и подхихикивала, хлопая длинными ресницами, словно глупая овечка. Сходство увеличивалось из-за роскошных Галочкиных кос, которые она сворачивала кольцами над ушами, что позволяло экономить на головных уборах даже зимой. — Понимаешь, какой-то идиот не закрыл окно в танцзале, — продолжала она. — Ветром разбило стекло. Да еще и рама теперь гуляет. Мы вызвали рабочих. Остапов с Мелеховым чинят окно, а у нас до вечерней репетиции — ура! — перерыв. Николай Михайлович зовет всех к себе на патефон. Он обещал поставить Тита Руфа!

Галюня оторвалась от режиссера, чтобы застегнуть свое драповое явно перелицованное пальтишко, и многозначительно подмигнула Ирине.

— За мной, гвардейцы Терпсихоры! — скомандовал Фореггер, двумя руками возложив на голову меховую шапку. А потом вдруг оторвал Галку от земли, перекинул ее себе через шею наподобие шарфа и, насвистывая что-то залихватское, вышел в снег.

— Это наш главный режиссер и балетмейстер, — Ирина сочла нужным пояснить происходящее для Светланы и Коли. — Вообще-то он милашка, просто слишком веселый…

— Ирина Александровна, я смотрю, наш человеко-фейерверк вас раздражает своим неисправимым оптимизмом? — раздался баритон Анатолия Галактионовича Петрицкого. Ирина, вздрогнув, обернулась на стоящего у лестницы главного художника. Он, как всегда, держался иронично, с большим достоинством, и умудрялся быть рядом с толпой, но как бы вне ее. Как же можно было его не заметить? Ирина растерялась:

— Нет, что вы, вовсе и не оптимизмом… — пробормотала она, и поняла, что снова выразилась не так, как следует.

Все в коллективе откровенно боялись остроумия главного художника и его частых (всегда правдивых, но балансирующих на грани дозволенного) комментариев. На недавнем выступлении одного ужасного художника-демагога, например, в ответ на пафосное: «Я прежде коммунист, а уж потом художник!» Анатолий Галактионович с места выкрикнул: «Когда наступит это “потом”?» При этом (про это, конечно, вслух не говорят, но шепчут каждый раз, как его видят) вышедший недавно люксовый альбом «Театральные костюмы Петрицкого», попав в Европу, произвел настоящий бум и заслужил похвалы, например, от Пабло Пикассо. И вот этому человеку Ирина теперь не могла дать внятного ответа о своем уважении к режиссеру Фореггеру.

— На самом деле, милая Ирина, я хоть и люблю нашего режиссера и даже сам пригласил его к нам в театр, но тоже разделяю ваше недоумение по поводу всеобщего веселья на следующий день после смерти Нино́, — Петрицкий, кажется, говорил серьезно. — Но лучше уж давайте их простим. В конце концов, для них она была всего лишь костюмершей. А я, как близкий друг, решительно скорблю.

— Как близкий друг? — переспросила Света и многозначительно кивнула Коле, мол, не упускай момент.

— Скажите, вы не заметили позавчера чего-то странного в театре? — Коля понял, что должен задать Петрицкому вопрос, и выпалил первую же пришедшую на ум банальщину. — Не показалось ли вам, что кто-то собирается кого-то убить?

— Убить? — Петрицкий усмехнулся, но, видимо, вспомнив о серьезности происшедшего, взял себя в руки и иронизировать не стал. — Нет. Ничего такого не заметил.

— Это Светлана, это Николай. Они расследуют случившееся с Нино́, — Ирина представила ребят художнику. — Я тоже помогаю чем могу. Муж их консультирует, и я, вот, тоже…

— Да-да, — поддакнул Николай. — Нам еще всех опросить надо, да к жертве в костюмерную и домой с обыском сходить.

— Удачи! — без тени сарказма произнес Анатолий Галактионович и переключился на свой обычный слегка насмешливый тон: — Кстати, Ирина Александровна, когда будете у Нино́ дома, будьте так добры, передайте моей супруге, что у нас производственная эвакуация, битые стекла и гуляющая рама, потому я заседаю в «Поке». Да, именно в кафе, там мне удобней. Пусть приходит выпить кофе, если я ей еще не сильно надоел. Только не ошибитесь, я вас прошу, заслышав про гуляющих дам вместо гуляющих рам, моя Лариса Николаевна, пожалуй, рассердится.

Художник галантно раскланялся и, в точности как раскритикованный всеми Фореггер, насвистывая, гордо удалился.

— Остапов с Мелеховым? — Коля сразу после ухода художника переключился на совсем другую тему. — Вот это удача! Это те самые работники сцены из журнала, что находились рядом с жертвой в момент убийства! Раз у них в обязанностях ремонт окон, пусть с нашей мозаики начинают. И дыру заделают, и поговорим… Отличный повод расспросить их, правда? Хороший все же человек тот идиот, который оставил в зале окно открытым!

10

Открытие первое. Глава, в которой найден важный ключ


— Да я, собственно, все рассказал, когда нас с Джоном в первый день опрашивали. Все припомнил, до малейшей секундочки, — вещал взобравшийся на антресоль над входом пожилой, но вполне энергичный рабочий. Это и был товарищ Мелехов. Оставив напарника разбираться с окном в танцзале, он добросовестно взялся за устранение дыры в мозаике и параллельно отвечал теперь на Колины вопросы. Света старалась записать все услышанное. — Вы не подумайте, что Джон — это негр или еще какая экзотика. Нет! Это напарник мой Остапов Иван Иванович. А Джоном я его окрестил. Чтобы привнести изящества в наши сложные будни. Он, правда, не отзывается пока, но ничего, привыкнет, негодник, сделаю я из него человека.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста! — попросила Света робко. — Вы хотели еще раз пересказать события того страшного дня… Итак, вы пришли закрыть сцену.

— Да! Потому что мне директор Рыбак наказал. Дело было в половине пятого. Он в общей суматохе опасался, что какой-нибудь гад просочится на сцену и, например, пистолет стибрит.

— Пистолет?

— Прибор такой осветительный. Я им главных героев во втором акте веду. Помогаю осветительному цеху. Но я не про то сейчас. Короче, чтобы народ скорее из-за кулис и из зала выгнать, я решил сделать полный Зэ-Тэ-Эм.

— Зэ-тэ-эм?

— То есть полное и безоговорочное ЗаТеМнение. Да только наши люди же упрямы! Они и в темноте не расходились. К примеру, Литвиненко-Вольгемут, которая в тот момент надумала попеть, даже не прервала свою арию. Или это была не ария, а каватина? Забыл. Что-то вроде, — тут товарищ Мелехов вытянул шею, напрягся и запел неожиданно высоким, совершенно женским, но сильным голосом. Вышло очень эффектно, хотя и откровенно пугающе.

— Если они пели хотя бы приблизительно так, как вы сейчас, то неудивительно, что крики жертвы о помощи или шума борьбы никто не услышал, — констатировал Коля, когда певец замолчал.

— Смею вас заверить, — самодовольно ответил Мелехов. — Пели они существенно лучше и сильнее. Вы в курсе, что Литвиненко-Вольгемут в юности получала восхищенные отзывы лично от Шаляпина? А он, хоть и большой подлец, предавший Родину, чтоб ему там среди буржуев сейчас икалось, но в пении разбирался будь здоров. Короче, наши дамы еще какое-то время пели, как я и говорил, Дуленко тоже распевалась, хотя зачем такой красотке голос, я не пойму. Но в пять минут шестого я одержал победу. Откуда знаю время? А вот! — Мелехов гордо вынул из-за пазухи висящие на шнурке карманные часы. — За все годы в Харькове не продал, а если закладывал, всегда выкупал обратно. Я все же человек ответственный. — Внезапно он переключился на Ирину. — Вон, Ирина Александровна не даст соврать! Вы ж, Ирина Александровна, меня знаете! Мне можно верить.

— Вообще-то нет, — без намека на уважение к трудовому человеку сообщила балерина.

— Как нет? Что нет? — забеспокоился рабочий. — То, что водочкой иногда пахну, это не показатель. Это вместо парфюма, так сказать. Свою работу знаю, за чужую не берусь… Ответственный в меру компетенции.

— Возможно, — исправилась Ирина. — Просто вы сказали «вы ж меня знаете», а я не знаю вовсе.

— Это как? — Мелехов аж свесился с антресоли и завертел головой, позволяя рассмотреть себя со всех сторон. — Мы с вами столько лет работаем! С тех пор, как я в 21-м из Петрограда на Украину подкормиться приехал, я тут, в вашем, так сказать, распоряжении. Думал, годик поскитаюсь, жирок на кости наращу и обратно в консерваторию, но не сложилось. — Мелехов постучал себя по впалому животу. — Тут же ж и самогоночка в каждом доме, и бабы добрые, и рецептики всякие поддельные для аптек… Покатилась жизнь под откос. Но я не жалюсь! Вы ж меня знаете! Ой, ну не вы, так вон еще один гражданин-старожил мою порядочность засвидетельствовать может. Да, товарищ Михаил Александрович? Вы с когда в театре?

— Ну, положим, с 15 декабря 1919 года, — ответил вахтер неохотно. — Как из цирка 10 декабря 1919 года уволился, так сюда и поступил. Обе бумаги храню, как исторические ценности. Хотите проверить?

— Нет, зачем же… — растерялся Коля, но тут же нашел, о чем спросить Анчоуса: — А что это у вас, товарищ вахтер, вдруг ваше хриплое ворчливое «я» приутихло? Я без издевки! Мне действительно интересно. Вы говорите сейчас как нормальный человек, вы заметили?

— Волновался я шибко от этих ОГПУшников, — признался вахтер. — Не люблю, когда всякие гады вопросы задают. Нервничаю. А когда нервничаю — ничего с собой поделать не могу: говорю в два голоса. Невроз у меня такой старческий. Когда свои спрашивают — что ж не ответить. Поговорю с удовольствием. Если что не так спрашивать станете, крепкого словца не пожалею. А тех не пошлешь. С теми говорить ох как сложно… И просыпается тогда этот второй голос. Он мне самому страсть как надоел…

— Извините, что вмешиваюсь! — не выдержала Света. — Но мы отвлеклись. Вы, товарищ Мелехов, про день убийства рассказать хотели, помните?

— Ну, не то чтобы хотел. Но, раз уж, так сказать, пошло такое партсобрание… Стряслась тогда со мной одна дурная странность. Когда народ, наконец, ушел со сцены, пошел я за кулисы порядок навести. Перед спектаклем положено, чтобы занавес и софиты были на своих местах, и я решил сразу поднять штанкету. Гляжу, а она-то уже поднята. Я решил, что это Джон позаботился. Но теперь понимаю — убийца положил тело Нино́ между софитов и убрал его с глаз долой, подняв штанкету. Подъемный механизм у нас по последнему писку техники сделан. Я его как маслом смажу, так он почти беззвучно ходит. Хоть плавно тяни за цепь, хоть со всей дури дергай. А я как раз недавно все смазывал. Подсобил, выходит, негодяю… Злодей явно хотел обставить все, как несчастный случай. Дескать, свалилась Нино́ с верхнего мостика на софиты. Если бы ваш супруг, Ирина Александровна, не был таким хорошим врачом…

— Он журналист, — нечаянно поправила Света, но осеклась, остановленная резко выброшенной в ее сторону ладонью Ирины. Балерина явно и в довольно грубой форме просила помолчать.

— Вы думаете, — начала свою линию Ирина, — что преступник не знал о том, что внутри спектакля софиты опускаются? Хотел ли он, чтобы все увидели жертву, или пытался припрятать ее на потом? Мне важно понимать, не может ли быть так, что преступник намеренно хотел сорвать мою премьеру.

— Откуда мне знать, что хотел, а чего не хотел преступник? — справедливо заметил Мелехов. — Я умен, но не вездесущ. Хотя интуиция подсказывает, что, так как прием с опусканием софитов товарищ режиссер придумал уже после генеральной репетиции и обсуждал только с осветительным цехом, то преступник мог про этот ход и не знать…

— Под подозрением теперь весь осветительный цех… — прошептала Ирина с отчаянием и решительно добавила: — Есть только один способ это проверить. Николай, что вы там говорили про дела? Думаю, я могу быть полезна. Пойдемте, покажу вам костюмерную. И раз Морского где-то носит, я могу вас проводить к Нино́ домой. Тем более, я обещала Анатолию Галактионовичу зайти к Ларисе Николаевне… Это в том же общежитии, где живет Нино́… Вернее, жила…

— Сказали бы честно, что хотите участвовать в расследовании и контролировать его, потому что считаете нас неспособными справиться с чем-либо без товарища Морского, — открыто озвучила свои догадки Света.

— Что вы такое говорите? — Ирина то ли возмутилась, то ли рассмеялась. — С товарищем Морским все было б точно так же…

* * *

Носило Морского вовсе не «где-то», а в самом что ни на есть важном здании города. Убийство убийством, а некоторые дела отмены или переноса не потерпят. Например, встреча с Николаем Алексеевичем Скрыпником — нынешним наркомобром, с самой революции не покидавшем ответственных постов в украинском правительстве. Товарищ Скрыпник лелеял мечты о создании Большой Энциклопедии Советского Украинства. Харьковскую часть, да и много чего еще, должен был делать непревзойденный Дмитрий Иванович Багалей, но в последний год у него что-то не заладилось с Наркоматом. Было решено отказаться и от академика, и от академического подхода, собрав в энциклопедию простые, понятные людям увлекательные тексты. Морскому повезло стать частью этой задумки. Вот уже больше трех месяцев он ходил в пятый подъезд Госпрома и с удивлением наблюдал, как человек такого высокого ранга, как знаменитый грозный нарком Скрыпник, лично встречается с авторами, обсуждает планы статей, черкает красным карандашом (не слишком толково, но среди профессиональных редакторов попадаются и более нелепые правки) готовые тексты. К харьковскому тому нарком проявлял особое внимание, потому что и сам был родом с Харьковщины.

«Надеюсь, нынче правок будет меньше», — мысленно подумал Морской, а вслух сказал:

— Здравствуйте! — поскольку уже вошел в приемную.

— Вы по какому вопросу? — Секретарь как раз начала опрос посетителей. — Нет-нет! Это вам не к нам, пусть сначала профильный комитет рассмотрит. Как куда? Вы что, радио не слушаете, газеты не читаете? Плакат на площади хотя бы видели? Да! Открылась общественная приемная Наркомата. Туда и обращайтесь. Пишите заявление, вас перераспределят. И вы туда же? Нет, нарком лично этим вопросом заниматься не может. Для того общественная приемная и есть. Да в соседнем подъезде же! Сразу под управлением статистики. Что? Ой, а вы совсем не по адресу! Он уже давно юстицией не занимается. И внутренних дел — это тоже не он!

Дождавшись своей очереди отвечать, Морской хотел было просто приветливо помахать рукой, мол, вы же меня помните, я же тут завсегдатай, но секретарь была строгой дамой в летах и панибратства не терпела. Пришлось подробно излагать цель визита.

В результате из примерно двадцати человек в приемной осталось пятеро.

— Микола Олексович будет к десяти, — сурово заверила секретарь и, круто развернувшись на каблуках, ушла в недра кабинета начальника.

Ровно в десять нарком Скрыпник в припорошенной снегом шубе — никак пешком шел? удивительный человек! — широким шагом прошел через приемную, поочередно кивая всем присутствующим. Через миг он уже вышел из кабинета, пододвинул ближе к оконному свету облупленный письменный стол, сел и жестом показал, мол, готов вести прием. Невысокий, крепкий, с узкой ленинской бородкой и пышными шевченковскими усами, с уверенным, глядящим прямо в душу пристальным взглядом и, несмотря на возраст и положение, с иногда озаряющей лицо простодушной мальчишеской улыбкой, он, безусловно, вызывал симпатии Морского. Хотя бы потому, что был человеком образованным, искренне преданным делу и по-немецки аккуратным.

— Так-так, — говорил он первому посетителю. — Давайте по существу и напрямую, что хотите? Помещение для заседаний литературного объединения? Таак. «Неоднократно публиковался в стенной печати», это как? И сколько вас таких? Поэты или прозаики?

— Вот хитрый лис! — шепнула Морскому стоящая рядом дама, кокетливо пряча лицо за поднятым в стойку воротником пиджака. — Я уже третий раз прихожу. Он нарочно вот так в приемной нас опрашивает, чтобы, если кто со сложным делом явится, можно было бы от него в кабинет сбежать. «Простите-извините, у меня там срочные дела». А потом приемные часы кончатся… Это потому, что мы — простые люди. Начальство, он, конечно, у себя в кабинете принимал бы. — Она зябко поежилась, поплотнее прижимаясь к переброшенному через локоть пальто. — Да еще и чаем напоил бы.

Тут подошла ее очередь.

— ДК «Металлист», обрушение потолка в актовом зале. Помню вас! Руководитель заводского кружка самодеятельности. Так. У дирекции, стало быть, денег на ремонт нет, а у Наркомата должны быть… Тут надо разобраться. А! Вот, может, юные поэты, что зал для заседания ищут, в порядке пионерско-комсомольской помощи вам ремонт соорудят?

Скрыпник поднял голову на секретаря и случайно встретился глазами с Морским:

— Товарищ Морской, что ж вы не рапортуете о приходе? Нам с вами партия не для того поручение дала, чтоб мы по приемным без дела околачивались. Пройдемте в мой кабинет, — он обернулся к обескураженной посетительнице: — Прошу меня простить, гражданочка, но тут дела, не терпящие отлагательств.

Морской нелепо развел руками.

— Глупо вышло. Извините, — прошептал он гражданке, прежде чем скрыться в наркомовском кабинете.

— И сделайте нам два чая, пожалуйста! — прокричал Николай Алексеевич в глубь приемной. После чего кивнул Морскому на кресло возле своего письменного стола и полез в шкаф за бумагами.

— Значится, из гостей города, — нарком положил перед собой список, быстро пробежался по нему глазами, выискивая фамилию Морского в графе «ответственный», и бодро заговорил: — Про Мессерера прекрасно. Про Горького — то, что надо. Про Есенина… — тут нарком недоуменно развел руками, — Владимир Савельевич, ну ты ж не маленький! Да, знаменитый пролетарский поэт, да, кумир всей страны, да, жил в Харькове целый месяц в 21 году, любил наш город, хулиганил в центральном парке и — что там у тебя еще? — а, вот! — написал тут свое знаменитое «по-осеннему кычет сова»… Но ведь самоубийца! Нет, про него не надо. — Лицо наркома внезапно потемнело. — Неправильно он поступил. Одним поступком безвозвратно перечеркнул все прошлые успехи. Самоубийство — это глупо, нелепо, недопустимо, не по-большевистски. Да?

Морской неопределенно кивнул. Он полагал, что, взяв билет и с боями прорвавшись в зал, сбегать, не досмотрев фильм до конца, конечно, глупо, но мало ли у кого какие обстоятельства. Бывают и безвыходные ситуации. Болезнь, в конце концов, — а про Есенина ходили слухи, позволяющие допускать психиатрию. Но не спорить же с наркомом? Тем более, тот уже снова взбодрился:

— Как там Маяковский вслед Есенину его же строки вернул? «В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней!» Вот как! Таак, про Маяковского у нас пишет кто? Гельдфайбен. Ты же мне его и порекомендовал.

— Да-да, Григорий большой специалист по Маяковскому. Воссоздавал в мельчайших деталях все приезды Трибуна к нам. Общался с поэтом лично, опрашивал общих знакомых…

«Как всегда, не подкопаешься! Аж тошно», — продолжил Морской уже мысленно, вспомнив, как распекал приятеля за граничащую с занудством доскональность в работе с фактажом.

— С гостями хватит, давай про жителей! — вернул Морского в реальность хозяин кабинета. — Про Тальори — хорошо. Про Дунаевского — чудесно. Только что ж они у тебя все в Москву и Ленинград поуезжали? Спасибо, конечно, и на том, что уехали, куда надо, а то всякое бывает… Надо бы для харьковской части найти того, кто остался.

— Простите, — удивился Морской, — я подавал несколько эссе про наших современников, вы, видимо, еще не добрались… Они не уехали. И не собираются, насколько мне известно. Любят Харьков, любят Украину. Там про Кулиша, про репетицию у Леся Курбаса…

Нарком нахмурился и поднял от бумаг тяжелый взгляд. Морской осекся, предчувствуя беду.

— Я не добрался, да. И не доберусь. Тебе так лучше будет, — и пояснил с явной горечью: — С ними дело гиблое. Не время сейчас. Слыхал о вредителях в комиссии по украинизации и их попутчиках из интеллигенции? То-то! Двурушничают: отсчет времени от Великой Октябрьской ведут, идеалы коммунизма воспевают, а сами людей от центра отворачивают. Порочат имя украинского большевика, хвылевизмом своим бросают тень на верных товарищей. За украинскую культуру ратуют, и сами же ее под нож толкают, психопаты хреновы… — Нарком тихо, но смачно выматерился. — И не смотри на меня так! Самому больно! Кулиш мне друг взаправдашний! Да, друг. Но дело партии важнее. Нам сейчас персоналии нейтральные нужны. Без национального уклона. Сечешь? Знаю, что все наоборот еще недавно говорил. Но куда деваться? Меняется все, сам видишь. Враг не дремлет.

Морской, как ни был огорчен и взбудоражен, все же понимающе кивнул. Нарком между тем вытянул из ящика стола листы с печатным текстом и красными, написанными от руки, примечаниями на полях. Морской узнал свою статью про «Березиль». Ту самую, до которой Николай Алексеевич якобы «не добрался». — Сам текст хороший, но по сути… Хотя… — он принялся читать начало. Довольно бегло, но воспроизводя все акценты с точным пониманием. — «Харьков — город вахтеров. Если ты, товарищ, действительно хочешь попасть куда-то (а не просто потолковать с себе подобными в очереди за пропуском), сразу иди на проходную. Победишь вахтера — победишь все учреждение. Чтобы попасть на репетицию в «Березиль», вашему покорному слуге пришлось пойти на небольшое ухищрение». — Нарком отвлекся от чтения и вновь посмотрел на Морского. — Прям жалко убирать материал.

— Так, может, все же? — с робкой надеждой спросил Морской.

— Ладно. Отдельной статьей в какой-нибудь периодике этот текст обкатай. Посмотрим, что критика скажет.

Морской состроил кислую мину.

— Что ты кривляешься? — расстроился нарком. — Энциклопедия непроверенных материалов не потерпит. С Врубелем отлично ведь вышло. Мы с тобой думали, что художник, а для общественности — вредитель, агитирующий за попов и церковь. И ведь как хорошо, что мы узнали это на пробе в быстро забываемом журнале, а не после выхода нашей Энциклопедии.

— Это не общественности Врубель не подошел, — в который раз кинулся защищать статью Морской. — Это одной вполне конкретной критикессе. Да еще и по вполне понятным мотивам личной мести. Да еще и по ошибке — мстить мне, на самом деле, ей не за что…

— Наворотил пустых слов! — отмахнулся нарком. — Давай по существу и без этих драм. Меня, вон, еще люди ждут в приемной. С Врубелем вопрос решенный. С «Березилем» — текст на проверке публичным мнением. Теперь вот тебе текущая задача: надо найти подходящего талантливого харьковского жителя. Я помню, ты держал на примете какого-то заводчанина. Чекист, герой войны, гроза банд… Единолично очистил Харьков от преступности после гражданской и скромно ушел в тень работать на завод…

— Это Саенко, — оживился Морской. — Я хотел им заняться, да плюнул. Он не признается, что он это он, и интервью давать отказывается. А может, и не он вовсе. Может, действительно однофамилец. У фото из старых газет такое качество, что я и сам за Саенко сойду, если папаху надену. А к личному делу меня, естественно, никто не допустит… — Тут Морской вспомнил, что Степан Афанасьевич находился в театре во время убийства Нино́ и многозначительно протянул: — Хотя… Знаете, пожалуй, я вижу способ… Будет нам харьковская легенда и знаменитый скромный заводчанин. Предложение ваше понял. Сделаем!

* * *

— Далековато у вас общежитие! — присвистнул Коля, когда услышал, что идти надо аж к Малому театру. И ладно бы с похода этого был толк. А так… Осмотр рабочего места костюмерши не дал ничего, кроме понимания, что все эти обыски ни к чему не приведут. Просторная комната, в зависимости от конкретного применения именуемая то примерочным залом, то складом, то кабинетом, пребывала в настолько давнем и запущенном беспорядке, что незаметными оказались даже результаты работы угрозыска. Ребята писали в отчете, что «перевернули все вверх дном», а сотрудники театра утверждали, что в помещении ничего особо не изменилось. Причем, всякая вещь — и веера, и сундуки, и чучело попугая, и кованая буржуйка, и ящик с непарными чулками — все это в равной степени казалось вещами и подозрительными, и совершенно естественными в данной обстановке. Вдобавок выяснилось, что Нино́, помимо постоянной службы, еще и ходила на подработки в другие учреждения. Предстояло наведаться во все эти места, потому времени, потраченного на дорогу, было жаль. Полчаса туда, столько же обратно… Николай вздохнул: — Эх… Хорошо вашему Анчоусу. Вышел утром из своей комнаты, и уже на работе.

— Нино́ бы с вами поспорила! — прокомментировала Ирина. — Она почти три года жила у себя в костюмерной и так от этого устала, что переехала бы даже, если б ей дали комнату на Луне. С жилищным вопросом, как, впрочем, и со всем остальным, у Нино́ были сплошные приключения. До войны она жила на Рымарской в доме у театра. Эвакуировалась, как все в то время, куда глаза глядят. Точнее, туда, где есть работа и не стреляют. Вернулась в свой любимый город и… обнаружила в своей комнате и среди своих личных вещей некую знаменитую по тем временам драматическую актрису, прельстившуюся близостью дома Нино́ к университетскому саду. Года четыре Нино́ не теряла надежды выгнать оккупантку, писала жалобы, ходила по инстанциям… Все лишь сочувственно мотали головами, ведь у бесстыжей артистки был такой могущественный покровитель, что даже моя Ма ничем не смогла помочь. А много позже, когда покровитель между женой и артисткой выбрал все же жену, и оккупантку можно было выселить, Нино́ вдруг начала ее жалеть и, заявив, что не хочет выселять на улицу несчастную девицу, подала, наконец, руководству театра прошение о месте в общежитии. Единственная помощь от Ма, которую Нино́ приняла, — позволила похлопотать, чтобы вместо общежития для театральных одиночек, вы, наверное, знаете этот «Сельский дом» на площади Розы Люксембург, дали комнату в семейном общежитии на Жаткинском въезде. Туда тогда заселили семьи березильцев и кое-кого из наших сотрудников.

— Одну костюмершу вместо целой семьи? Умеет ваша Ма «хлопотать»! — заметил Коля с осуждением.

— Во-первых, не одну, а вместе с балериной Штоль. Галюня числится в комнате у Нино́, хотя живет по большей части у родителей. Во-вторых, не судите о том, до чего ваш мозг еще не дорос! — Ирина говорила грубые вещи совершенно ровным тоном, потому нельзя было понять, обижается она, пытается обидеть или просто поддерживает разговор. — Ма у меня большая молодец. Она всегда, когда это уместно, старается судить по-справедливости. Муж Нино́ был героем! Помощником начальника милицейского отряда. Попал в засаду в 18 году, был убит бандитами наповал. Если бы не эта смерть, Нино́ было бы положено семейное общежитие. В смерти этой она не виновата, значит… — Ирина вдруг выдохлась. — Вообще, я в этом всем не разбираюсь. Имеете претензии — озвучивайте Ма или администрации. И, кстати, мы уже пришли…

Не доходя до изящного здания Малого театра, увенчанного знаменитыми треугольными башенками со шпилями, троица свернула во двор.

— Вот этот дом, — сказала Ирина, перейдя на заговорщический шепот и кивая в сторону довольно-таки облупленного длинного двухэтажного домика. — Вообще-то это злачное место. Но дружное и… даже не знаю, как сказать… Наполненное особым душевным теплом. Я даже крыс и тараканов перестала бояться, чтобы сюда на знаменитые Жаткинские посиделки ходить…

— Чем это оно такое злачное? — удивился Коля. — Общежитие как общежитие.

— Старые газеты писали, что нигде кафешантаны не отличались таким откровенным цинизмом и развращенностью, как в Харькове! Так вот, при Малом театре до революции было такое кафе. И атмосфера была соответствующая. Сюда приходили покутить, посмотреть неприличные фильмы, поразвлекаться с девицами… — Света вспыхнула, Коля закашлялся, а Ирина преспокойно продолжала: — А жили эти девицы не где-нибудь, а ровно в здании нашего общежития.

— А березильцы знали, что их селят в… в… в такой дом? — спросила Света.

— Наверное… Но разве это важно? Не дом красит человека, а человек дом. И потом, до березильцев и до своего перевода в Киев здесь уже квартировали актеры Русской драмы. Они уже сменили дому дух. Да и вообще, все ж лучше, чем, как когда-то, жить на улице.

— Как когда-то?

— Да, это долгая история. — отмахнулась Ирина. — Впрочем, расскажу, чтобы скрасить дорогу.

Лесь Курбас в первый раз привез труппу на работу в Харьков в самом начале 1920-х. Полные замыслов и идей, они приехали и только на месте поняли, что, согласившись переехать, не задали Упрактекам ни единого вопроса про бытовые условия.

— Что за Упрактеки? — не понял Николай.

— Типа нынешних Главискусственников, но подобрее, — ответила Ирина, действительно полагая, что все пояснила.

— Работники Управления академических театров, — пришлось вмешаться Свете.

Сдержанным кивком Ирина то ли подтвердила, то ли поблагодарила и продолжила рассказ:

— Упрактеки про хозяйственные вопросы тоже как-то не подумали. В итоге всю труппу поселили в одной большущей комнате — бывшем ресторане при закрывшейся гостинице. Помещение служило и залом для репетиций, и спальней (по периметру была набросана солома). Столовая, которая должна была обслуживать театр по карточкам, закрылась на ремонт, а буржуйки для отопления помещения еще не завезли. Короче, труппа довольно быстро распалась — часть актеров вернулась в Киев, часть нашла подработки в Харькове. Лесь Курбас с семьей тоже уехал, — тут Ирина заговорила громко и пафосно, явно подражая газетным интонациям Морского: — Ущемленный, но не сломленный, он вновь привез свой театр в Харьков спустя четыре года. И это было триумфальное возвращение!

— О чем это вы так вдохновенно вещаете, душечка? — Из подъезда, ловко отшвырнув тяжеленную дверь, вышла маленькая седая женщина в пальто, но без шарфа и шапки. — Вы сказали «дух», и я, конечно, не могу не спросить. Нино́ воскресла?

— Э… Здравствуйте, Ванда Адольфовна. Не воскресла. Нет, — растерялась Ирина.

— Ну, нет, так нет, — вздохнула женщина и грустно улыбнулась. — Я так и думала. Но человек рожден для счастья, сами понимаете. Завтра похороны. А я фантазирую себе всякое. На самом деле инсценировать собственную смерть ради какой-нибудь игры было бы вполне в стиле Нино́. Когда не надо, она вечно устраивает свои розыгрыши, а как умирать, так — на́ тебе — все честно и по-настоящему.

— Вы с ней дружили? — осторожно спросила Света.

— Очень, — лаконично ответила женщина. — И Лесько ее тоже любил. Впрочем, он всех любит, а я со всеми дружу. Жизнь есть жизнь.

Незнакомка, едва ступив на улицу, зябко поежилась и снова взялась за подъездную дверь. Причем, почему-то не за ту, через которую вышла, а за соседнюю.

— Лесько? — ошарашенным шепотом переспросила Светлана. — Это та самая Ванда Яновичева? Мама Леся Курбаса? Это вот прям лично она, да?

Ирина кивнула и решительно направилась следом за актрисой. За деревянной дверью подъезда, утепленной изнутри прибитыми к щелям матрасами, начинался длинный светлый коридор. С одной стороны одна за другой шли двери комнат, с другой располагались окна, между которыми стояли столы, ящики, коробки и прочие, приспособленные под кухонные нужды, поверхности. Ванда Адольфовна дошла до середины коридора и постучала.

— Литовкин, подъем! Возвращаю вам ваше сердце! Заберите, пожалуйста!

Увидев удивленных зрителей, она пояснила:

— На первом этаже за окно никакие продукты выставлять нельзя, покрадут. Потому товарищ Литовкин вывесил сетку с вот этой подозрительной субстанцией, которую почему-то считает говяжьим сердцем, в форточку над моим примусом. Сдал, так сказать, на ответственное замороженное хранение. Но котам закон не писан. Покусали ваше сердце, товарищ Литовкин! Я за него больше не отвечаю! Пойдите снимите его, пожалуйста! — Дверь никто не открывал. — Тьфу ты! А он ведь в «Диктатуре» занят… Значит, тут его нет. Репетирует. Придется оставить его сердце висеть до вечера. Коты будут в восторге.

— Ванда Адольфовна, — решившись, начала Света. — Я хотела спросить. Ну… — она сбилась, не находя подходящих слов.

— Не замечали ли вы в поведении Нино́ чего-то странного в последнее время? — не к месту «пришла на помощь» Ирина. И пояснила: — Ребята расследуют убийство. Активисты от общественности. Большие умнички…

— Хорошо, что расследуют. Нино́ было бы приятно. Ей нравилось быть в центре внимания, — сказала актриса, снова погрустнев. — Замечала ли в ней что-то странное? Конечно. Нино́ была бы не Нино́ без своих причуд. То есть ничего необычного. Все как всегда. Странность на странности сидит и странностью погоняет. Такие уж мы с ней причудливые старушки.

— Никакие вы не старушки! — выпалила Света. — И сказать я хотела вовсе не это. Я… — тут Света снова запнулась. — Я…

— Если вспомните, что хотели, заходите. Я пока уберу в кабинете Леська наверху. — Ванда Адольфовна явно устала ждать, пока Света соберется с мыслями. — Дверь, напротив которой нет примуса, — это и есть кабинет.

— Да что ж такое! — чуть не плача, пожаловалась Света, едва старушка ушла. — Открываю рот, и мысли сами куда-то разбегаются. Я про роли хотела спросить. Она так давно не выходит на сцену, что мой батька ужасно волнуется. Они с матусей большие ее поклонники. Будет ли она еще играть? Или слухи о том, что сын побаивается задействовать мать в спектаклях, потому что не решается управлять ею, правдивы? Я так хотела спросить…

— Простите, — Ирина неожиданно поняла, что́ натворила. — Это я влезла со своими расспросами… Но все это легко исправить. Пойдемте наверх! Нам все равно еще к Петрицким заходить…

— Только сначала все же осмотрим комнату Нино́! — рыкнул Коля и решительно порвал ленту с надписью «опечатано» по линии стыка косяка с дверью. Кроме ключа от комнаты жертвы, дядя Илья, отправляя троицу в путь, дал ему еще и нужный штамп, чтобы запечатать дверь заново.

Как и ожидалось, обыск не принес ничего нового. На полу, поверх старой шторы, валялся ворох каких-то вещей.

— Это костюмы из театра. Нино́ иногда брала работу на дом и что-то тут с ними мудрила. А штора — вместо мешка. В нее удобно все заворачивать, — пояснила Ирина. — Нино́ еще шутила, что она, как Дед Мороз, ходит с мешком за плечами, всем раздает подарки и требует взамен стишки и танцы, разве что список плохих детей товарищу Сталину не относит. Мы смеялись. Боже, сколько же мы с ней все время смеялись!

Ирина вдруг сильно побледнела и расплакалась.

— Простите, не могу тут находиться… Столько воспоминаний. Кажется, будто Нино́ вышла вскипятить чайник и все… Я… Я лучше пойду наверх. Мы все равно не знаем, что искать… Зря мы сюда пришли…

— Я с вами! — на этот раз Света решила не оплошать и расспросить Яновичеву во что бы то ни стало.

* * *

Чтобы попасть на второй этаж, нужно было снова выйти на улицу и зайти в соседний подъезд. Сразу за дверью вверх убегала крутая узкая бетонная лестница, из-за размеров которой жильцам при переездах приходилось, на итальянский манер, затаскивать мебель на ремнях через окна. На этаже все было так же, как внизу, только вместо штор, любовно украшающих окошки коридора Нино́, тут на стеклах красовались рисунки самого разного толка. От всегдашних подъездных пошлостей до настоящих произведений искусства, оставленных, например, частенько приезжающим по делам в Харьков художником Самокишем. Ирина видела его лишь единожды, но составила самое благоприятное впечатление. Несмотря на почтенный возраст и регалии, здороваясь, он вытягивался по струнке, щелкал воображаемыми шпорами и принимался шутить. Когда Нино́, завидев Самокиша, притащила зубной порошок, разведенный водой, и уговорила художника расписать окно, Петрицкие даже немного поворчали. А сейчас гордятся рисунком и непременно рассказывают всем гостям, кто и когда его делал.

— Я вас догоню! — шепнула неугомонная Света и отправилась к Ванде Адольфовне.

Ирина сделала глубокий вдох, загнала плохие эмоции в дальний угол сознания и постучала в последнюю дверь коридора. Как всегда, заходя к Петрицким, Ирина улыбнулась и сощурилась от обилия света. Большущая комната на три окна, прежде всего, была мастерской художника, а уж потом спальней и гостиной. Тахта, накрытая разноцветным ковром, пряталась от света за небольшим шифоньером, по ту сторону которого стоял небольшой круглый столик для приема гостей. Но главным действующим лицом в комнате были большие, выставленные буквой Т столы, служившие Анатолию Галактионовичу для работы. Впрочем, это днем. Вечерами же ковер с тахты перемещался на пол и на него, кто по-турецки, кто на коленках, кто полулежа, усаживались многочисленные гости. Возвышенные дискуссии о новом театре и смысле жизни перемежались забавными бытовыми историями или даже грубыми анекдотами. Все это называлось «Жаткинские посиделки». Морской частенько брал на них Ирину. Его же, разумеется, ввела в весь этот круг Нино́.

— Невозможно поверить, что ее больше нет, правда? — спросила Лариса, словно читая Иринины мысли. — Анатоль сказал, что с ней ушла эпоха. О, все ее рассказы про балетных! Вы помните? Так мило было слушать. Все рушится. Мы уже будем все совсем другими. Еще и эти, чтоб их, переезды. Мы с Курбасами очень скоро отъезжаем в отдельные квартиры за Госпромом. Конечно, это хорошо, но ведь и страшно. Жить всем отдельно — это как-то даже не представимо. Вокруг кого же будут чаепития? Народ пойдет к нам или к Курбасам? И пойдет ли…

— Как обычно, вокруг вас, — улыбнулась Ирина. Лариса тоже служила в опере, и, хоть была всего на год младше Ирины, казалась при этом лет на сто наивнее и хрупче. И в тысячу раз добрее. Ее хотелось радовать. — Вы, Ларочка, себя недооцениваете. Народ не на рассказчика идет, а на хозяйку.

— Ой! Что ж я даже кофий вам не предложила! — по-своему поняла комплимент Лариса.

Пока Ирина отказывалась и объясняла, что заскочила на секунду, лишь передать приглашение Анатолия Галактионовича в кафе «Пок»… Пока Лариса рассказывала, что вся редакция «Нового поколения» теперь перебралась в кофейню (и даже портрет главного редактора Семенко Анатоль написал в антураже «Пока»!)… Пока обсуждали, как это плохо (ведь в «Поке» плохое освещение, и даже у Ларисы, которую уговорили переводить французскую периодику для «Поколения», болят глаза!)… прошла уйма времени.

— Тук-тук! — прокричала Света из коридора, стесняясь заходить. — Мы уходим!

Конечно, Лариса пригласила девочку войти. Ирина рассказала про расследование.

— Удачи вам! — искренне пожелала Лариса, даже не зная, что дословно повторяет собственного мужа. Затем, вздохнув, посмотрела на старое продавленное кресло, прячущееся под окном за столами. — Мы очень с ней дружили. Очень-очень! В последний раз она у нас была за день до смерти. Сидела вот тут в кресле Сашка́ и шила.

— В кресле Сашка?

— Да. Сашенька Довженко, тот, что снял «Звенигору», наш друг. Всегда, пока жил в Харькове, сидел у нас вот в этом кресле. Собственно, с этого кресла мы и отправили его в большое плавание. Ну, то есть в кино. Супруге Сашка, Варечке, была нужна операция, и мы всем миром стали думать, чем помочь, где раздобыть средства. И оказалось, что друзья с Одесской киностудии ищут сценарий. Ребята сделали так, чтобы работа досталась Сашку, хотя он и боялся браться за новый для него жанр. А потом понеслось. Уехал в Одессу, влюбился в кино, буквально тронулся на всех этих монтажах и планах…

— А жена?

— Вареньке сделали операцию, но она потом еще долго болела. Нино́ все это знала и, тоже обожая это кресло, смешила нас, утверждая, мол, тоже станет скоро кем-то молодым и знаменитым… Ну как же так? Вот тут она сидела. Вшивала дробь и прочие железки внутрь пачки какой-то балерины и болтала с Вандой Адольфовной, которая раскладывала ей какое-то гадание…

— Что делала? — хором переспросили гостьи и наперегонки кинулись вниз.

— Она вам говорила, что вшивать дробь в пачку не станет, так? — уточняла Света на ходу.

— Да! Утверждала, что это верх глупости! Уверяю вас, если уж она решила портить вещь, значит, у нее на то были самые веские причины. А я еще удивилась, что́ в комнате Нино́ делает Галюнина пачка. А вот оно как!

— Как вы узнали, чья пачка, они же одинаковые?

— Она подписана, я просто прочитала. С тех пор, как нам Большой театр отдарил множество своих костюмов, по подписям на них можно изучать историю балета. Химический карандаш — вечная штука. Я видела сарафан Веры Коралли из «Саламбо» и туфли Кякшта, закончившего карьеру в 1910 году. У нас не драмтеатр, поэтому — и это очень глупо — не костюмы шьют под исполнителя, а исполнителя подбирают такого, чтобы, кроме техники танца, подошел бы еще по габаритам и размеру ноги к имеющемуся классическому костюму данной роли. Нино́ боролась с этим, как могла…

Девушки уже зашли в комнату Нино́.

— С чем боролась? — спросил Николай, просматривающий старинный фотоальбом. — Нет, не не важно! — возмутился он, когда Ирина отмахнулась от ответа. — За эту борьбу ее могли и убить.

— Это вряд ли, — фыркнула Света. — У нас есть зацепка получше! Мы узнали, что Нино́ накануне убийства вшивала что-то в балетную пачку. Так как гражданка Галюня до этого говорила, что отдаст свою пачку Нино́ на утяжеление, делаем вывод, что это была пачка гражданки Галюни. И, так как Нино́ категорически заявляла, что резать вещь будет только в крайнем случае, можем считать, что в пачку вшито что-то важное.

— Фотокарточка убийцы? — размечтался Николай.

— Нет, — дрожащим от волнения голосом ответила уже орудующая ножницами Ирина. — Но тоже очень хорошо! Здесь вшит ключ!!!

— Найдем, что открывает этот ключ — найдем убийцу! — снова хором воскликнули Ирина и Света и чуть не разорвали балетную пачку на кусочки, стараясь поскорее вытащить из нее ключ и проверить, нет ли в швах еще чего ценного.

— Удивительная личность, эта ваша Нино́, — хмыкнул Коля, наблюдая за девушками. — Даже с того света умудряется устроить такой переполох. Мне одному кажется, что она с нами играет?

11

Игра началась. Глава теоретической проработки


Тем временем в квартире в Классическом переулке, посетив свою временную штаб-квартиру, Морской, что неудивительно, навестил заодно и собственную дочь.

— Папа, мне надо сказать тебе кое-что! — как обычно, выпалила Ларочка вместо приветствия. — Это очень важно! Только это секрет, наверное. Может, пойдем погуляем?

Узнав, что упавшая в театре тетя — это Нино́, Ларочка даже немного заболела. Все родственники по очереди читали девочке тирады о неизбежности смерти, необходимости смириться с потерей и не зацикливаться, но у Ларисы, как оказалось, было свое мнение:

— Мы должны найти убийцу тети Нино́! — твердо заявила она отцу. — И я даже знаю, как!

Не решившись отмахнуться, Морской согласился вывести ребенка на прогулку и поболтать. В конце концов, ни Николая, ни Светланы в штаб-квартире не обнаружилось. Где их искать, Морской не знал, потому с чистой совестью мог уделить время личной жизни.

— Тетя Нино́ мне четко объяснила, как быть, если с ней что-то случится! — сказала Лара, едва отойдя от дома. Ошарашенный Морской с интересом выслушал Ларочкину идею… и понял, что теперь в его руках, кажется, есть первая зацепка.

На ходу обещая друг другу ничего не рассказывать ни маме, ни бабушке, отец с дочерью помчались в театр. К зданию оперного Морской с Ларочкой подбежали ровно в тот момент, когда с другой стороны к нему подлетали Света, Ирина и Коля.

— У нас открытие! Классический прорыв! — с горящими глазами Ирина бросилась к Морскому, но в последний момент явно вспомнила о своей обычной отстраненности и небрежно бросила: — Вам дети всё расскажут.

«Дети?» — Света ушам своим не поверила. Ирина уже начала казаться ей нормальным человеком, и вдруг. Сама не намного старше, а опять ставит себя, как королевна…

— У нас гипотеза. И важное задание… — Морской воспринял поведение жены как само собой разумеющееся и кинулся делиться ответными новостями. — И тоже дети всё расскажут. Вернее, деть. Лариса предлагает поискать дневник Нино́. Если у Нино́ были какие-то неприятности или подозрения, она обязательно оставила бы зарисовку.

— Да-да, — из-за отцовской спины вышла сосредоточенная Ларочка. — Тетя Нино́ все важное описывает в своем рабочем блокноте. В таком красивущем, старинном… С клетчатыми листочками, откидывающимися вверх…

— В мельхиоровой обложке с гравировкой из роз? — Ирина понимающе закивала. — Да-да, я знаю эту вещь. Мы еще посмеивались, мол, Нино́ есть Нино́ — обычные альбомы ее не удовлетворяют. Полжизни нарезает бумагу, чтобы нанизывать на пружину в свой металлический блокнот. Хлопотно, зато красиво и всех удивляет…

— Там все костюмы «Футболиста» зарисованы, и платье, что тетя Нино́ должна была пошить жене художника Петрицкого, — продолжила Ларочка. — Тетя Нино́ всегда мне говорила, ну, не совсем всегда, а на двух занятиях на прошлой неделе, — что, если маленький Ларусик захочет узнать важные секреты о том, что случилось с тетей Нино́, то нужно взглянуть в блокнот и разгадать загадки… — Лариса тут же громко всхлипнула. — Маленький Ларусик — это я. И я хочу все разгадать…

— Ну-ну, — Морской обнял дочь за плечи. — Ты говорила, что уже не плачешь. Не забывай наш новый девиз — докажем любовь к Нино́ делом, а не слезами…

— Блокнот был в описи вещей, что найдены при жерт… ну, то есть при вашей тете Нино́, — Коле тоже ужасно хотелось подбодрить девочку. — Ребенок, не реви! С блокнотом или без, мы все равно все разгадаем! Правда, дядя Иль… ну, то есть инспектор Горленко говорил, что ничего особенного в дневнике жертвы не обнаружено. И не только он. «Рабочие записи в натертой до блеска старой жестянке буржуазного вида», — процитировал Коля строку из отчета оперативников про обыск.

— Много они понимают! Любые записи и зарисовки Нино́ — уже нечто особенное, — твердо возразил Морской. — Даже если в них нет наводки на убийцу. Эскизам Нино́ место, как минимум, в музее театра… Нужно найти блокнот.

— Да что его искать? — Света искренне удивилась, что никто, кроме нее, не заметил во время обыска костюмерной описываемый предмет. — Лежит себе в костюмерной в ящике стола, никого не трогает. Айда за мной!

По дороге Света докладывала Морскому обстановку. И вовсе не потому, что Ирина наказала, а потому, что это, как Света себе мыслила, входило в обязанности помощника следователя. — …И вот, стало быть, вскрыли мы этот шов, а там среди обещанной дроби — ключик! Увесистый такой, очень необычный, с резной лапкой и решетчатым ушком. Ой, мамочки! Да вот же он! И прямо на юбке. Видите? Погоди, малая, не листай дальше!

Последние слова Света выкрикнула, ткнув пальцем в перелистываемый Ларочкой заветный блокнот. На странице была изображена летящая на фоне театрального занавеса балерина в трико. На полу рядом с ней лежала театральная пачка, украшенная найденным ребятами ключом. Выглядел ключ на картинке, правда, весьма гротескно — занимал пол-юбки в высоту, но зато не заметить его было невозможно…

— Это ваша Галюня! Барашки выдают, — констатировал Николай, смешно покрутив пальцами возле ушей, изображая колечки из кос.

— Только такого высокого прыжка у Галюни отродясь не бывало, — сощурившись, протянула Ирина. — Летит почти вровень с верхним отворотом занавеса. Что это значит?

— То и значит, — мрачно констатировал Морской. — Это же Нино́! Мыслила она примерно так: «У нашей Галюни внезапно высокий прыжок. Задумайтесь, почему? Верно! Потому что я вшила в ее пачку утяжелитель. Какой? Вот пойдите проверьте шов и поймете!» Ни слова в простоте, ни жеста без театральщины… Скрывала все от нас, хотя и видела опасность. А на самый крайний случай, вместо того, чтобы описать проблему напрямую, оставила шарады в дневнике. — Морской сокрушенно покачал головой и взял из рук Ларисы блокнот. — По задумке, похоже, мы должны были бы действовать наоборот. Узнав про трагедию, Лариса сказала бы мне про блокнот, мы разгадали бы страничку и нашли ключ. Но как понять, куда этот ключ применить?

Морской рассуждал вслух, перебирая листочки блокнота. Лариса, взобравшись с ногами на деревянный сундучок, рассматривала рисунки вместе с ним, Ирина отрешенно смотрела за окно, а Света с Колей тем временем уже взялись за дело: с еще большей тщательностью обыскивали костюмерную. Замочных скважин кругом была уйма, но ни одна к ключу не подходила.

— Знать бы точнее, что мы ищем, — вздохнула Света, пытаясь всунуть ключ в слишком маленькую скважину на спине заводного плюшевого мишки.

— Элементарно! — чихая, прокричал Коля из какого-то сундука. — Ищем что-то, что открывается ключом или заводится им. Сундук, шкатулку, чемодан, почтовый ящик, дверцу шкафа, будильник, — по мере перечисления, он говорил все менее уверенно и бодро.

— Элементарно! — передразнила Света.

— Николай, — решительно перебил Морской, — вы от поисков отстраняетесь. Вы вообще от всего сейчас отстраняетесь, потому что обязаны написать этот ваш рифмованный текст. Нам статью сегодня сдавать.

— Да знаю я! — мгновенно скис Николай. — Но он не пишется. Я и так его, и эдак. И из старых записей что-то составить пробовал — глухо. Не могу я поэзию под заказ клепать!

— А вы постарайтесь! — иногда Морской бывал ужасным грубияном.

Николай обиженно хмыкнул, тем не менее, от обыска отвлекся и, встав рядом с Ириной, тоже мечтательно уставился за окно.

— Светлана, вы тоже отвлекитесь, пожалуйста, — осторожно позвал Морской. — Нино́, конечно, негодяйка, мистификатор, любитель эпатажа и гротеска, но никак не сумасшедшая. Она не могла думать, что, получив ключ, мы найдем подходящий ему замок, перебирая все эти бесчисленные шкатулки и сундуки… Раз все остальное было описано в рисунке, значит и местонахождение замка тоже зашифровано в нем. Сейчас нам нужно рассуждать логически. Смотрите, что я установил. Этот блокнот Нино́ завела, когда Фореггер начал ставить «Футболиста». Тут и реквизит, и костюмы, и какие-то зарисовки из других сфер — Нино́ много подрабатывала. Черт ногу сломит. Но! Вот эти четыре композиции нарисованы на последних листках блокнота. Он еще и до середины не использован, зачем рисовать с конца? Возможно, чтобы обратить на них внимание стороннего зрителя. Тем паче, каждая страничка подписана числами. И числа эти, если вдуматься, совпадают с датами последних дней перед смертью Нино́… Рисунок про ключ и Галюню, например, если верить подписи «122», сделан 12 февраля. Давайте изучим получше эти четыре листочка!

Присутствующие чуть не стукнулись лбами, дружно кинувшись к блокноту. Картинка номер раз представляла уже разгаданную танцовщицу Галюню. Картинка номер два — тоже от 12 февраля — была подписана многообещающим сокращением «нем. гимн.» и украшена характерной, знакомой всем по газетным публикациям схемой идеального соцгорода, строительство которого развернули неподалеку от Харькова вокруг будущего тракторного завода. Картинка номер три была сделана 13 февраля (132) и представляла собой очень качественный карандашный городской пейзаж, изображающий угол дома с удивительными круглыми окнами и лепниной в виде языков пламени над карнизом второго этажа. Рама подвального окна была исписана мелкими буковками, в которых, если присмотреться, читалось многократно повторенное незатейливое слово «тут». И, наконец, картинка номер четыре — 14 февраля (142) — забавный шарж, изображающий что-то похожее на широкую пляжную кабинку для переодевания, в которой одновременно может находиться много человек. Из-за угла листа выглядывала любопытная козья морда. Никакой реки при этом рядом не было. Зато была… Нино́, стремительно проносящаяся в своем развевающемся пальто-капе куда-то за спину переодевающимся.

— Ну и как все это понимать? — обращаясь почему-то к потолку, с укором спросил Морской. — Нино́, мне что, сеанс спиритизма устраивать, чтобы тебя выругать и расспросить?

— Мысль неплохая, — хмыкнула Ирина. — Но для начала давай разыщем слова немецкого гимна, поймем, что в нем связано со строительством поселка ХТЗ, и узнаем, что нам хочет сказать второй рисунок. На нем, по крайней мере, есть от чего оттолкнуться.

— Кто со мной? — оживился Николай. — С ближайшей оказией рвану на стройку ХТЗ… Проведу разведку. Когда про немецкий гимн все сообразите, как раз уже будем знать, какая там на стройке обстановка.

— Сначала стих! — безапелляционно отрезал Морской.

— И лучше начинать с того, что ближе. Я бы сходила сейчас на площадь, — заявила Светлана и очень удивилась, что никто не понимает почему. — Как? Вы что, раньше перед ветеринарным институтом никогда не ходили?

Оказалось, что, конечно, ходили, просто имели там совсем другие потребности, потому вспомнили зарисованное заведение не сразу. До строительства Госпрома небольшая площадь у ветеринарного института была покрыта остатками древнего булыжника и пересекалась двумя или тремя ямами-оврагами. В ямах среди неясного мусора сновали красивые хищные кошки. По булыжнику, выискивая проросшую в щелях траву, бродили облезлые тощие козы. А в самой дальней части площади, аккурат, получается, под нынешним плакатом с товарищем Сталиным в полный рост, примостилось удивительное по своей архитектуре заведение общественного пользования. Оно предназначалось для справления насущной нужды прогуливающихся по парку граждан, но при этом не имело ни пола, ни потолка. Да-да! Нино́ нарисовала никакую не кабинку для переодевания, а стоявший раньше прямо перед нынешним Госпромом весьма неудобный общественный туалет. В просвет между стенкой и полом всегда было видно обувь самых разнообразных фасонов, а отсутствие крыши демонстрировало возвышающиеся над стеной верхушки котелков, шляп или просто растрепанных шевелюр. Другой такой конструкции в природе не существовало, так что ошибиться было сложно. На рисунке изображалась площадь перед Госпромом.

— Нино́ великолепна! — восхитилась Ирина. — Для постороннего глаза на рисунке какая-то карикатура — люди переодеваются перед купанием в разгар зимы, ха-ха. А для тех, кто знает, что ищет подсказку, сразу ясно — зашифрован Госпром. По крайней мере, в него идет изображенная на карикатуре Нино́.

— Мы ищем замочную скважину в Госпроме? — ужаснулся Морской. — Это хуже, чем иголку в стоге сена. Душа моя, вы, как обычно, меня пугаете…

— Как обычно? — переспросила Ирина, недобро щурясь. — Владимир, вы изволите хамить?

— Эй! — вмешалась Света, опасаясь, что напряжение между супругами собьет всех с мысли. — Почему вы все время ссоритесь?

— Не выдумывайте! — фыркнула Ирина. — Все время? Столько мы не видимся. К счастью!

— Ах, значит, к счастью! — Морской тоже надумал встать в позу.

— Перестаньте! Стоп! — громко выкрикнула Света и вдруг добавила совершенно другим тоном: — А я ведь поняла! Давайте разберемся! На площади сейчас кругом растянуты плакаты, — Света указала на нужное место. — На том самом месте, где пробегает ваша Нино́ (это ведь она, я правильно поняла?), висит плакат с призывом обращаться с любыми жалобами и просьбами в общественную приемную Совнаркома. «Обращайся, обращайся и с Наркомом пообщайся!» Вспомнили? Думаю, туда ваша Нино́ и пошла. Зачем иначе рисовать себя на площади перед Госпромом, вместо плаката, предлагающего обращаться в учреждение, недавно в Госпроме открывшееся?

— Дельная гипотеза! — похвалил Морской, вспоминая, что то же слышал про общественную приемную. — Николай, просите дядю, пусть затребует у Совнаркома отчет о всех посетителях за 14 февраля.

— Сначала стих! — огрызнулся Николай, но тут же взял себя в руки. — Вы уж простите, товарищ Морской, но я с этим к дяде не пойду. Что я должен говорить? Мы нашли в блокноте жертвы изображение общественного туалета, поэтому требуем направить запрос в Совнарком… У дяди и так из-за меня сплошные неприятности. Я бы такой, что скрыл бы от дяди Ильи наши мысли про блокнот… — В тоне Коли сквозили умоляющие нотки. — Если картинки окажутся полезными — то для дяди будет приятный сюрприз. Если нет — мне на одну взбучку меньше. А?

— Ладно, — согласился Морской. — Поищем собственные связи в Госпроме… Увы, к наркому с этим не пойдешь. К кому бы обратиться? — Морской задумался, но отвлекся, переключившись на Светлану. — А мысль все равно отличная! Вы разгадали эту шараду, гражданка Инина. Николай молодец! Привел помощницу, у которой светлый ум и отличная зрительная память…

Света густо покраснела и попыталась сказать что-то приятное в ответ…

— Спасибо! А вы, а вы… — она совсем запуталась…

— У меня есть связи в Госпроме! — вдруг выпалила Ларочка.

— А вы зато чудесных детей растите, — тут же нашлась Света.

Все засмеялись.

— Я серьезно! — Лариса даже ногой топнула, призывая взрослых к тишине. — У моей Ксюшеньки… Ну, той, что в Мавзолее была, той, что в немецкой гимназии учится, папа Морской, я тебе рассказывала! У нее отец в самом Госпроме и работает. Кем-то главным. Ну, не самым главным, иначе бы билеты к нам на премьеру достал без труда. Ксюшенька рассказывала кем, но я не очень поняла. Статистом каким-то. Папа Морской, разве статист может быть главным?

— Отлично, детка! — Морской потрепал дочь по волосам. — Не знаю, как насчет статиста из Госпрома, это еще надо проверить, но вот с немецкой гимназией ты нам очень помогла. Никакой это не немецкий гимн! «Нем. гимн.» — это немецкая гимназия, в которой Нино́ недавно работала — делала макет для участия гимназии в городском смотре поделок про архитектуру. И как я сразу не вспомнил? Она работала над макетом поселка ХТЗ. Все уши мне про него прожужжала.

— Я знаю, где проходит этот смотр! — обрадовалась Света. — У моих девочек в украинском центре. Эх, уже закрылась! — Она глянула из окна на часы Успенского собора. — Просветительские центры хоть и не завод, и семичасовой рабочий день им никто не обещал, но все равно круглосуточно работать не обязаны. А жаль! Я завтра к ним схожу и постараюсь распознать, что такого интересного в макете столовой… Почему столовой? Да куда же вы все смотрели? В блокноте на куполе столовой маленькие буковки «тут» написаны.

Все кинулись всматриваться в рисунки и действительно обнаружили малюсенькую надпись на круглой крыше центрального здания.

— Папа Морской! — осторожно, словно из засады позвала Лариса, показывая на первую картинку. — А ведь это не наш занавес. Смотри! Тут драконы! Смотри внимательнее! Это врубелевская роспись с твоего любимого домика за вафельной церковью.

— Проклятье! Как я сам не догадался! — Морской невероятно оживился и снова стал ругаться с потолком. — Нино́, ты мне невероятно льстишь, считая, что я мог заметить это!

— Тем не менее, первая шарада тоже разгадана! — по-детски захлопала в ладоши Ирина. — Это же дом мануфактуры Каплуновского с вашей врубелевской росписью. Мануфактуру окончательно национализировали, и там теперь работы почти нет. Зато в зале лабораторных одеждоисследований сейчас находится контрольная площадка Главодежды. Помните, Владимир? — Морской кивнул, а Ирина пояснила для остальных: — Я подрабатывала демонстратором одежды в этом доме. Так вот! У всех уважаемых сотрудников есть свои личные шкафчики. Закрывающиеся на ключ.

— А что же вы сразу ключ не узнали? — настороженно спросила Света.

— Демонстратор одежды к уважаемым сотрудникам не относится, — спокойно объяснила Ирина. — Личные вещи мы бросали на стульях за кулисами подиума, где и переодевались. Нам даже ширмы никто не ставил. Условия труда хуже некуда.

Коля громко сглотнул.

— Вы сможете сходить туда и заглянуть в нужный шкафчик, душа моя? — спросил Морской. — Никому из посторонних не позволят там копаться, а вас там знают и разрешат…

— Не разрешат! — уверенно ответила Ирина. — Они меня не впустят. Я с ними поругалась, увольняясь. Они хотели продлевать мое участие, а я сбежала… В общем, мы — враги. Вы лучше пошлите кого-нибудь новенького устраиваться на подработку. Каждую среду предприятие отсматривает желающих ходить по подиуму. Среда завтра. Не привлекая внимания, надо будет просочиться в подсобку — и всех-то дел.

— Но, может, все же вы пойдете? — не отставал Морской. — Скажете, что решили вспомнить былое и снова поработать…

— Нет, не скажу! — твердо ответила Ирина. — Вы же знаете прекрасно, что ведущая танцовщица государственной оперы не может одновременно работать вешалкой для одежды. С тех пор как я исполняю серьезную роль, подобное совместительство неприемлемо. Будет скандал. Я подведу режиссера. Скажут, что я гонюсь за рублем и отделяюсь от коллектива.

— Умоляю! — не отставал Морской. — Когда-то Вера Коралли, несмотря на строжайший запрет совмещать балет с любой другой работой, стала сниматься в кино. Она была любимой ученицей Горского, самой яркой балериной Большого театра… Мог разразиться страшный скандал, а вместо этого снимать танцовщиц в кино стало прекрасной доброй традицией…

— Сравнили тоже, мода и кино, — фыркнула Ирина. — Высокое культовое искусство с толпою почитателей и сугубо функциональные никому не интересные проходки перед директорами швейных комбинатов, магазинов и комиссией от Главодежды.

— Да вы, Дружок, зазнались! Проходки вам уже, видите ли, унизительны! Раз в жизни вас о чем-то всерьез просят! А вы конечно же как настоящая эгоистка…

— Что? Владимир! — Ирина перешла на драматичный шепот. — Что вы такое говорите? И по какому праву кричите, в конце концов? Позорите меня перед ребятами!

— Я вас позорю? — Морской и не думал признавать вину. Хотя, нет, все-таки думал: — Я вас позорю? Да я себя позорю, чтоб вы знали! — сказал он с пафосом и демонстративно отвернулся.

— Я знаю, кто пойдет вместо Ирины! — выпалил Николай, которому надоело следить за семейной ссорой Морского. — Пойдет сестра вашей бывшей жены, товарищ Морской! Вы сможете ее уговорить? Она отлично подойдет на роль Ирины Александровны, — и пояснил не очень-то понятно: — Она такая же, как вы, Ирина, только не замужем… тьфу… в смысле… ну, похожая на вас… — Николай страшно смутился и, чтобы еще раз поскорее перевести тему, внезапно придумал, что делать с публикацией статьи: — И, кстати, я знаю, как решить третью загадку. Нет! Не надо мне снова твердить это ваше «только после стиха». Не «после», а «вместо»! В этом номере не будет поэтических строчек. В этом номере будет напечатан рисунок с этим загадочным домом и вопрос к харьковчанам: где находится это строение? А?

— Гениально! — дружно ответили присутствующие.

Кажется, гражданская следственная группа была действительно близка к разгадкам шарад Нино́. Причем, ко всем четырем. Морской полагал, что все не так просто и что практическое применение полученных разгадок еще заставит следственную группу позлиться и побегать. Пообещав докладывать обо всех новостях, возбужденную Ларочку проводили к бабушке Зисле. Остальным же надлежало встретиться еще раз, чтобы подробно обсудить планы.

12

Беглый демонстратор. Глава, в которой Света преображается еще больше


На следующий день у следственной группы намечалось столько дел, что необходимо было разделиться. Морскому надлежало сидеть в редакции и ожидать откликов читателей на вопросы о необычном доме. Светлане не мешало бы вспомнить про повседневные обязанности (библиотека сегодня по графику была в первую половину дня), а потом бежать к девочкам на выставку поделок. В круг ответственности Николая входила обработка дяди. Одна Ирина вместо чего-то важного получила задание делать то, что, собственно, и делала бы в любом случае: просматривать прессу, выискивая упоминания про воскресную премьеру.

Вообще-то балерины, как известно, внешним миром не интересуются и не нуждаются в колонках новостей, но бывают особенные послепремьерные дни, когда в поисках отзывов и рецензий приходится перерывать всю прессу по сто раз. Несколько статей Ирина уже отложила. На двух были снимки с проходной во время проведения мастер-классов. На трех — фото со спектакля. Для полноценной премьеры это, конечно, непозволительно мало. Как Ирина и предполагала, не желая писать про убийство, многие издания сделали вид, что харьковского «Футболиста» не существовало. Балет, которого нет…

Автоматически долистав до раздела объявлений, Ирина огорчилась еще больше. Между извещением о переезде «живописца знамен и вывесок Бергера» и длинным перечнем украденных документов, которые отныне нужно было считать недействительными, затесалось ужасное «Я, Ангелина Валентиновна Марсова, отказываюсь от своих родителей Валентина Александровича и его жены Валентины Федоровны Марсовых». Ангелину эту Ирина, к счастью, не знала, но знала другое — каждый из коллег по театру и просто знакомых, прочтя это объявление, непременно с осуждением вспомнит про Ирину. Вот уже много лет она вела упорную борьбу, отказываясь публиковать отказ от родителей. Внутренне она давно уже от них отказалась, но выносить эту трагедию на публику не хотела. Но разве ж коллективу объяснишь?

— Тук-тук! — в дверях артистической появилась Галюня. — С ума сойти! У Нино́ все перерыли! Все! Даже мою пачку разрезали, ироды! Надеюсь, они не понимают, зачем в ней была вшита дробь… Только бы не стали спрашивать у товарища Фореггера! Он догадается, что я пыталась повысить технику танца искусственными методами!!!

— Техника танца — самое невинное, что в наше время пытаются искусственно повысить, — стараясь сохранить бравый светский тон, улыбнулась Ирина, показывая выделенное жирным шрифтом объявление «Всем желающим повысить потенцию необходима новая книжка доктора гр. Славина “Половая жизнь”». Похихикав, Галюня перевела взгляд на верхнюю часть газеты и удивленно показала на малюсенькую заметку в углу.

— Это что, наша проходная? Снимок ужасный, конечно, но, похоже, она. «Убийство на премьере!» Уже и в «Вести» наши вести докатились. И снова не про нас, а про убийство. Тебя затмила собственная костюмерша!

Ирина наигранно посмеялась и принялась вырезать пропущенную заметку. Галюня молодец, что заметила. Морской просил, какой бы мелкой ни была заметка, все равно зафиксировать ее. Тем более, с фото.

— Ирина Санна, — в артистическую заглянул взъерошенный дядя Коли Горленко. Точнее, сначала он промчался мимо распахнутой двери, но, будто что-то вспомнив, вернулся, застыл на пороге и строгим голосом сказал: — Раз уж вы тут, извольте пройти в кабинет директора. У нас с Николаем небольшое заседание, я подготовил речь. А ваш супруг и эта Колина блондинка куда-то испарились. Чтобы не стрелять вхолостую, приглашаю хотя бы вас понаблюдать мое выступление. Сочту за честь, так сказать…

Ирина пожала плечами и послушно встала. По плану Коля как раз в это время должен был окучивать дядю, вынуждая к некоторым важным для расследования решениям, но, кажется, что-то пошло не так. Присутствие Ирины, наверное, могло помочь.

— Хочу громогласно заявить! — с порога начал инспектор, пропуская ее в кабинет. — Я очень много сделал за эти два дня и прошу отнестись с уважением к моим этим… как их… выводам! — Инспектор сбивался, но все равно выглядел довольно внушительно. — Надеюсь на взаимнос… тьфу! На понимание. Я попросил вас, то есть Ирина Санна, вас я не просил, но вы, похоже, сами напросились, расследовать это дело не для того, чтобы вы проявляли самостоятельность. Дайте мне спокойно найти преступников. В крайнем случае, помогите это сделать. Но не мешайте же! Что за объявление про дом в газете? Какие круглые окна? Как это понимать? ОГПУ не дремлет! У этих ребят одно на уме — как бы меня скомпрометировать.

— Может, у них на уме еще и попытки раскрыть убийство? — спокойно, но немного иронично поинтересовалась Ирина.

— А это, по-вашему, меня не скомпрометирует? — парировал инспектор. — Открою вам секрет: одну из организаций — или НКВД УССР или ОГПУ СССР — у нас в Харькове скоро упразднят. Вопрос нескольких лет — и все. Труба! Одних закроют к едрене фене, а другие получат всю полноту власти и в качестве рабов — сотрудников закрытой конторы. На мне и так тень. Верхи и так уже пеняют мне в вину, что я плохо занимался безопасностью театра. Будто можно предотвратить всякое убийство, в самом деле! Теперь мне жизненно важно раскрыть это дело. Первым. И без всяких нарушений.

— А говорил, что делаешь это ради меня. Чтобы они меня не посадили, — подал голос Коля.

— И это тоже! Племянник-убийца — то еще пятно на биографии. Еще раз вас ответственно предупреждаю: ничего без моего ведома не делайте! О каждом вашем шаге я должен знать. Иначе сам вас посажу к чертям, до выяснения подробных обстоятельств…

— Договорились, — не моргнув глазом, обманул Николай. — Но мы ничего такого не делаем. На обыск к жертве ты послал нас сам. Да, мы должны были идти без Ирины Александровны, но ей было по пути, потому что товарищ Петрицкий попросил сходить к его жене…

— Ишь! Барин, — возмущенно хмыкнул инспектор. — Попросил, и вы помчались. Через весь город, будто делать больше нечего. Но отказать, я так понимаю, невозможно, ведь он начальник. Главный кто?

— Главный художник театра, — с обожанием произнесла Ирина. — Но дело вовсе не в должности. Он очень талантлив, ему отказывать дурно.

— А на газетную заметку про дом, дядя Илья, не обращай внимания! — самозабвенно продолжал врать Николай. — Нас обязали что-то ежедневно публиковать, вот и даем в печать первое, что в голову придет. Но я к тебе явился по другому поводу. — И Николай, явно уже не в первый раз, начал гнуть свою линию: — Дай мне автомобиль! Нет! Не «опять». Это я не самовольничаю, это я как раз этот самый «ведом» у тебя выпрашиваю!

— Понимаете, Илья Семенович, — сладким голосом вступила Ирина, как только сумела-таки вспомнить имя инспектора. — У нашей Нино́ было множество подработок. Вы поручили группе обыск рабочего места. И мы, чтобы выполнить ваше распоряжение, решили попросить авто. Чтобы объездить все рабочие места Нино́ в один день. Такой могущественный человек, как вы, легко сможет найти один небольшой автомобильчик…

— Места подработки? — насторожился инспектор. — Откуда вы это взяли?

— Нино́ сама мне говорила! — заверила Ирина и решила перестраховаться: — Но мы, конечно, уточним в отделе кадров, чтобы не гонять казенное авто зря. А лучше даже сами уточните. Одно дело, мы будем спрашивать, другое — сам инспектор Горленко. В театре вас все знают и относятся с большим уважением.

— Хорошо, Ирина Санна, — польщенный инспектор аж прихрюкнул от удовольствия. — Будет вам авто. Отдам свое. Мне, в сущности, до завтра шофер не нужен. Живу я в центре. Недавно получил квартирку. Один. Как волк… На верхнем этаже без лифта, но я физически развит очень хорошо, поэтому не жалуюсь ни капли…

— Еще нам нужны досье на всех подозреваемых и на Степана Саенко, — заметив послабление в стойкости дяди, Николай снова ринулся в бой.

— Саенко? Комиссара времен гражданской? Зачем? Прославленный герой давно погиб…

— А вот и нет! Морской писал репортаж про «Серп и Молот» и встретил на заводе самого настоящего Саенко. Полный тезка и внешне похож. Но делает вид, что он простой рабочий. Морской почти уверен, что это бывший знаменитый комиссар.

— Вот черт! — ахнул инспектор. — Когда-то его имя гремело на всю страну. В 18-м мой бывший шеф, товарищ Межлаук, осуждал товарища Саенко за жесткие методы. Прямо в глаза и, как он потом сознавался, в довольно резкой форме. Но когда брата товарища Межлаука насмерть замучили беляки, он изменил свое мнение и частенько говорил, что, если встретит впредь еще Саенко, то извинится. — Самому Горленко подход «жестких методов» явно был ближе. — Но до дела так и не дошло. В начале 20-х, когда Саенко поручили извести бандитизм в Харькове, пошли слухи, будто он взялся за дело с присущей ему завзятостью и перевешал без суда и следствия столько воришек, что никто больше не хотел идти на дело даже по приказу самых крутых воровских шишек. В итоге местные банды скинулись и выписали из Одессы пятерку лучших наемных убийц. Те еле справились с заданием.

— Ну нет! В моем детстве ходили совсем другие слухи про Степана Саенко, — лихо подхватил Коля. — В порядке городской легенды, так сказать. Начало совпадает с вашей сказкой, а развязка пооптимистичнее. Приехали убийцы, значится, в наш город и стали поджидать товарища Саенко под домом. Знали, падлы, что тот ничего не боится и ходит без охраны. — Коля заговорил нарочито страшным голосом. — Но доблестный чекист засек врагов! Молниеносно выхватив наган, он положил всех пятерых еще до того, как они выскочили из засады. Затем он приказал со всех снять кожу и пошил себе перчатки. Или сначала снял кожу, а потом всех положил. Вариантов развязки несколько и все счастливые.

— Хорошенькое счастье… — поежилась Ирина, — А какое чекист в перчатках из бандитской кожи имеет отношение к смерти Нино́?

— Возможно, что прямое, — зловеще ответил Николай. — Товарищ Морской в попытках втереться в доверие, выдал Саенко контрамарочку. И на премьеру «Футболиста», и на открытые танцульки, — тут предстоял довольно скользкий момент, поэтому Коля немного замялся. — Ну, то есть, эти… Как оно… Танцклассы. Я тоже был там, но не помню, как называлось. И вот что! Саенко бывший чекист. У него точно есть коричневая кожаная куртка. Мне тот тип из ОГПУ вчера рассказал — куртки в ЧК того времени выдавали как форму, потому что нашли какой-то склад летчиков.

— Так то когда было, и притом не в Харькове! — заспорил было инспектор, но сам себя остановил и клюнул на удочку. — Хотя, конечно, и сюда могли послать партейку. Ты намекаешь, что та спина в куртке, которую видел вахтер, могла быть товарищем Саенко? А тебя, значит, наш Анчоус вообще не заметил? Хм… Что-то в этом есть. Давненько я не имел дела с крупной рыбой… Ну, хорошо, придете вечером, посмотрим это дело. Точнее — дела. Да помню я про остальных подозреваемых! Не переживайте! Как дети милые, честное слово…

— Эх, жалко Светы нет! — рассмеялся Николай, ощутив победу и расслабившись.

— Да, — поддержала Ирина, — она бы кинулась «милые» исправлять на «малые»…

— Наверное, но я-то не об этом, — огорошил Ирину Николай. — Она, уверен, очень бы обрадовалась, что вас, Ирина Александровна, тоже, вон, «дитем» обозвали!

* * *

А Света в это время радовалась совсем другой вещи. Она стояла под транспарантами «Неграмотный ребенок — позор для матери» и «Пьющие школьники учатся хуже, чем непьющие» в выставочном зале межшкольного городского смотра поделок про архитектуру и была очень близка к разгадке одной из шарад Нино́. Буквально — протяни руку и возьмешь. Протягивать, правда, пока было нельзя…

— Ты смерти моей хочешь? — Шурася крепко обнимала Свету за плечи, и это миленькое со стороны объятие на деле было настоящими кандалами. — Что значит «подниму верхушку макета, достану папку и поставлю все на место»?

— То и значит! — не убирая с лица широкой улыбки, чтобы окружающим казалось, что подружки очень рады друг другу, отвечала Света. — Там в макете важный документ! Он нужен мне по работе! Нет, не по библиотечной. Не говорила, потому что не успела. Я только вчера туда вышла! Ох, ну что же мне делать?

— Что хочешь, но трогать сейчас макет не смей! Я тебя сюда пустила, значит, я за тебя головой отвечаю. Видишь, смотрительница зала стоит? Одного ее слова достаточно, чтобы объявить мне и выговор, и штраф, и я не знаю какие еще пакости.

Света тяжело вздохнула.

— Приходи попозже, смотрительница всегда уходит за час до закрытия, да и посетителей к вечеру уже может не быть. Если никого не будет, забирай свой документ на здоровье! Только никому-никому не рассказывай!

Света развернулась, заулыбалась на этот раз совершенно искренне и, звонко чмокнув Шурасю в щеку, собралась бежать к выходу.

— Куда?! — оскалившись еще шире, шикнула Шурася. — Я смотрительницу просила тебя бесплатно впустить, потому что тебе выставку посмотреть охота. Иди, смотри, вдохновляйся грандиозными планами человечества. Между прочим, есть чем вдохновляться! Посмотри только на этот макет ХТЗ. Какие школьники у нас молодцы, что придумали его сделать! Это не сказки какие и не фантазии, как на буржуйских выставках. Это настоящий проект, который вот-вот воплотится в жизнь. На месте будущего завода-гиганта уже первые строительные бараки поставили.

И Света осталась смотреть. Макет будущего завода и заводского поселка действительно завораживал. Вот будущие детские сады — двухэтажные здания с пандусами вместо лестниц. Вот удивительные надземные закрытые мосты-переходы, связывающие все здания поселка, чтобы можно было пойти куда угодно, не выходя на улицу. Вот клуб отдыха с открытой крышей для солнечных ванн. Вот жилые дома — прямые четырех- и семиэтажки, стоящие параллельно друг другу, чтобы не образовывать дворы и не склонять людей к созданию отдельных от общезаводской жизни дворовых компаний. А это внутренности завода: цеха-цеха-цеха, станки-станки-станки. В одном из цехов уже совсем скоро будут вот так вот амфитеатром поставлены скамьи. Во временных аудиториях будут давать лекции для подготовки рабочих. В перерывах все будут встречаться в заводской столовой. Хотя на самом деле это буфет. Столовая — общая на весь поселок — будет кормить не только заводчан, но и вообще всех жителей. Кухни в квартирах даже не предусмотрены — советский человек не должен отвлекаться на быт. Все будут питаться вот тут, в огромном здании с большой куполообразной прозрачной крышей, заглянув в которую сверху сейчас — не в поселке, конечно, а вот тут на макете, — можно увидеть подложенную вместо пола простую канцелярскую папку с надписью «Толмачева».

Света склонилась совсем низко над макетом и постаралась зависнуть, чтобы получше разглядеть надпись.

— Макет надо рассматривать издаля. Нечего носом во все дырки лезть! — зарычала Шурася.

И, заметив явное Светино нежелание просто так слоняться по выставке, разыграла сцену изгнания подруги из зала.

— Уж извините, — выпроваживая Свету, оправдывалась Шурася перед смотрительницей. — Она у нас человек эмоционательный и слишком любознальный… Одно слово — деревня!

Стараясь не лопнуть от смеха, Света скатилась с лестницы и, несмотря на усталость, поскорее побежала в расположенный совсем рядом Дворец Труда. Товарищ Морской мог все еще быть в редакции, а Свете не терпелось поделиться достижениями.

Предъявив при входе милой дежурной библиотечное удостоверение и сочинив историю про книгу, которую ищет, Света легко проникла в редакцию одной из самых популярных газет республики и, конечно, слегка оробела.

— Какие новости? — как раз в этот момент Морской в редакционном коридоре беседовал с секретаршей. — Я про домик с круглыми окнами. Про то, что статья о «Березиле», которую я отдавал в печать, пошла под псевдонимом Аллегро, я уже знаю, а вот не поступало ли откликов от читателей на вопросы о доме?..

— К сожалению, нет, — секретарша отвечала, не отрываясь от бумаг.

— Если что-то прояснится, будьте так добры, позвоните в оперный театр, попросите, чтобы мне передали. Спросите Ирину Онуфриеву, мою… Э… — Морской замялся.

— Вашу супругу, — твердо закончила секретарша и рассмеялась. — Нелепое заблуждение, будто в присутствии одной девушки нельзя говорить о своей преданности другой!

— В присутствии одной красивой девушки… — поправил Морской с нажимом, и Света, внезапно разобидевшись за Ирину, с неудовольствием заметила, что Валечка покраснела.

— Отвлекитесь от этих ваших заигрываний! — выпалила Светлана через весь коридор. — Я кое-что нашла!

— Рассказывайте, — на замечание Морской не отреагировал, зато сразу перешел к делу.

— Прям папка с подписью Толмачева? Заберем через пару часов? Хм… Неплохо, но отложу поздравления до того момента, как мы заберем папку. Нино́ вполне могла подсунуть нам пустышку, чтоб эти поиски казались интересней. Не может быть, чтоб не было подвоха… Или как с демонстратором одежды, выйдет накладка. Стоп! — тут Морского словно осенило. — Знаете что, умница-Света! У меня для вас теперь совсем другое задание. Идемте в штаб! Вам нужно кое с кем поговорить.

В полном недоумении Света отправилась с Морским в Классический переулок.

* * *

В прошлый раз, заходя в штаб-квартиру, Света была так взбудоражена, что толком ничего не запомнила. Сейчас же было время осмотреться. В коммунальном коридоре, заставленном всякой полезной чепухой — точь-в-точь как в коридоре у Зловредины на Черноглазовской, — пахло одновременно примусом, хлоркой, кошками и вкусными пирожками с капустой. На кухне же, куда зачем-то пригласил Свету Морской, запах пирожков вытеснял все остальные. Света почувствовала, что вот прямо сейчас умрет с голоду.

— Угощайся, деточка! — раздался низкий голос из дальнего угла. Там, царственно раскинувшись между табуреткой и боковой стенкой буфета, восседала довольно грузная пожилая дама. Не отрываясь от вязания, она кивнула Свете на прикрытый полотенцем тазик. Хлопотавшая у плиты девушка при этом резко обернулась, но, увидев Свету, вдруг тепло улыбнулась, удивленно вскинув брови над красивыми темными, но почему-то заплаканными глазами.

— Не стесняйся! — сказала девушка, откидывая полотенце и пододвигая пирожки к Свете.

От аппетитного аромата уже некуда было деваться. Заметив, что Света собирается с силами, чтобы вежливо отказаться, дама из угла грозно прокричала:

— И не морочь мне голову! Ешь! Что за люди, что за времена! Никто честно не признается, когда хочет есть, зато, когда наоборот, все ходят не стесняясь! — За фанерной перегородкой при этом раздался громкий звук спускаемой воды. Из уборной, дверь которой выходила прямо к кухонному столу, застегиваясь на ходу, вышел кучерявый парень с немного сумасшедшей нездешней улыбкой. Он повесил деревянную сидушку на гвоздь за дверью и вышел в коридор.

— Вы не помыли руки! — с ужасом зашипела дама вслед.

— Мама! — страдальчески прижав ладони к груди, всхлипнула девушка. Кожа ее, и без того белая, как мел, стала еще белее. Девушка попыталась выскочить из кухни, но наткнулась на Морского, твердой рукой вернувшего ее назад.

— Вот, полюбуйтесь! — не совсем понятно кому и про кого сказал Морской. — Это Света, помощница Николая. Это Соня, сестра моей бывшей жены. Бабушку Зислю я не представляю, потому что она наверняка представится сама, да и отношения к делу особого не имеет. В общем, Светлана, слушайте. Соня должна была пойти сегодня в Главодежду, чтобы выудить что-нибудь из шкафчика Нино́. Соня обещала, но… Но теперь говорит, что никуда не пойдет.

— Я не могу! — с неповторимым драматизмом и явно уже не в первый раз зашептала красавица. — Ко мне жених приехал! С севера. Проездом. На полдня. Я даже Ларочку спровадила домой, хоть днем у Двойры некому с ней быть.

— Как-как? — тут Света кое-что вспомнила. «Она такая же как вы, но не замужем!» — сказал Коля балерине. Выходит, не шутил. Имел в виду, «такая же красотка»… Губа у него не дура! Вот почему он так убивался при виде любовных надписей на столбах и писал тогда эти глупые стихи… «Кто едет на север, бросая невесту»… Вот, значит, как… Не только глупый, но еще и бабник!

Свете стало обидно. Безнадежно влюблен, а ей, Свете, ничего не сказал. И вообще вел себя, будто все эти устаревшие шашни не про него. Выходит, врал. Свету воспитывает (она вспомнила, как тогда в подъезде он пренебрежительно обвинил ее в «бабскости»), а сам с чужими невестами в Ромео играет. Тьфу!

— Э-эй! — Морской несколько раз провел ладонью перед Светиным лицом. — Умница-Света, вы меня слышите? Где там ваша женская солидарность? У нас срывается важная операция, потому что Соня не может оставить жениха. Решение принято: ее придется убедить!

* * *

В дядином авто Николай чувствовал себя отвратительно. Во-первых, было неясно, куда девать ноги: если ставить согнутыми, то колени больно бились о переднюю панель всякий раз, когда авто подпрыгивало на очередной колдобине, если вытягивать вперед, то постепенно ты и сам сползаешь под капот. Во-вторых, непонятно было, что делать с окном: если не открывать, то от табачного дыма начинало щипать глаза, а если открыть, покрутив тяжелую ручку с круглым деревянным набалдашником, то в лицо тут же впивался вихрь из колючих снежинок. В-третьих, все люди как люди, шли себе пешком, мерзли, а ты, как буржуин, издевательски обгонял их в автомобиле. В-четвертых, шофер попался на редкость некомпанейский. Даже не представился.

— Буду знать, — сказал серьезно, когда Коля назвал свое имя, и замолчал.

Сейчас, когда авто, как и договаривались, стояло под окнами штаба, а Морской и Соня все не выходили, Коля нервничал. Не столько из-за потерянного времени, сколько из-за осуждающего взгляда не произносящего ни слова шофера.

— Скоро поедем! — оправдывался Коля. — Всего-то десять минут опоздания. Не беда!

Наконец они вышли. Морской и Прекрасная Дама. У Коли аж дыхание перехватило. Нарядившись для важной миссии, Соня выглядела еще красивее. О, эта походка! Немного напряженная, нетвердая, вызывающая желание немедленно поддерживать и защищать, но вместе с тем восхитительно женственная и прекрасная! О тот самый пьянящий аромат, заполнивший салон, едва счастливчик Морской распахнул перед Прекрасной Дамой дверь авто! О шляпка с низкими полями, интригующе обнажающая лишь нижнюю часть лица, такого нежного, такого беззащитного! О светлая коса, игриво прячущаяся под мехом воротника. Коса? Постойте-ка… Коса? Николай резко обернулся и оторопел, встретившись взглядом с глядящей на него в упор Светой.

— Я не хотела, но они меня убедили.

— Ты? Ты? Ого! — Николай растерял все слова. — Выглядишь — что надо! Я и не думал, что ты так можешь…

Света возмущенно запыхтела и тут же ехидно заметила:

— К Сонечке твоей жених приехал. На полдня. Она его оставить не смогла.

— Да ну и ладно, — отмахнулся Коля. — Я даже и не знал, что ты вот так умеешь того-этого…

— Пудриться, что ль? — Света не выдержала и рассмеялась. — Или духами поливаться? Или челку сахарной водой мочить, на бумажки крутить и над примусом сушить? Да я и не умею. Это Соня с бабушкой Зислей меня так вырядили. Думают, что людей нормального вида в недра Главодежды не пропустят.

Когда приехали на место и издали увидели группку девиц у входа в элегантный особняк бывшей мануфактуры, единогласно решили, что Соня и ее мама были правы. Света решительно вышла из авто и направилась к полукруглым ступенькам входа. Полчаса, потраченные в муках обучения хождению на высоких каблуках, все же не прошли даром. Свете казалось, что она шла весьма уверенно.

— Кто последний? — спросила она у дамочек деловито.

Те прыснули со смеху, но все же снизошли до объяснений.

— Тут тебе не очередь! Как позовут, так все и пойдем. Кого не отсеют еще на входе…

Свете «будущие коллеги» совершенно не понравились. Разодетые так, словно никогда не слышали ни о скромности советских тружениц, ни о растлевающем влиянии роскоши… Пришедшие вроде бы и не на работу вовсе, а на какую-нибудь кабаре-вечеринку из середины 20-х… Они томно вздыхали, глядя на закрытую дверь, и громко переговаривались.

— Насколько хорошо тут платят? — спрашивала одна. — Сравнимо с частными мануфактурами?

— Тю! Рассмешила! Толку сравнивать? — отвечала другая. — Раз частных не осталось, то и сравнивать не надо. Чтобы не расстраиваться.

— Если ты про деньги, то зря пришла, — подхватила еще одна. — Но зачем они тебе? На них все равно сейчас ничего не купишь. Тут в другом смысл. Столовая бесподобная, и одежда часто перепадает. Как брак какой или просто неучтенка, так кому-то из демонстраторов обязательно вещичка достается. А еще часто бывает, что швея и так и эдак под тебя готовое платье подгоняет, а закройщик потом орет: «Всю вещь мне истыкали! Теперь она негодная! Вот и отдавайте ее тому, под кого выкалывали». Так пара-тройка демонстраций, и гардероб соберешь.

— А на базар потом с этими вещами можно? — не унималась первая спрашивающая. — Мне деньги позарез нужны.

Тут из тени ближайшей арки вышла под фонарь очень высокая гражданка в красном шерстяном платке. Оказалось, в арке прятались от ветра еще несколько человек. Вид у них был куда более нормальный, чем у осаждающих крыльцо дам. Света приободрилась.

— Если деньги нужны, то надо в кассу взаимопомощи обратиться, — посоветовала подошедшая. — Только надо, чтобы сюда взяли. Трудоустроенной надо быть. А возьмут или не возьмут — дело случая. Сейчас они тебя посмотрят, запишут, а потом, если уволят кого или вдруг особо массовое мероприятие у них будет, то позовут. И тогда, считай, повезло — трудовой договор на год точно заключат. И все, ты порядочный труженик, а не обладательница сомнительных доходов. Я, честно скажем, не в восторге от того, что свою профессию должна прикрывать какой-то Главодеждой, но, раз уж воспетый мировой революцией феминизм еще не одержал верх над буржуазными предрассудками и публичные дома у нас все еще запрещены, приходится искать официального трудоустройства.

«Только бы меня среди этих дамочек никто из знакомых не увидал!» — шарахнулась Света и подняла глаза вверх. Толстолапые когтистые драконы с врубелевской мозаики с отвращением глядели на глупых дамочек сквозь полузакрытые веки.

«Я не такая!» — на всякий случай шепнула им Света, но разгадать ответ не успела, потому что большая стеклянная дверь решительно распахнулась.

— Гражданочки, кто на смотр? — прокричали из вестибюля хорошо поставленным голосом. — Так, Елена, ты сразу уходи! Сказали тебе не приходи, значит, не приходи! Нечего было с директором ругаться. Не знаю, в чем ты там ему не угодила, но… Прости.

— Вот шельмец! — в сердцах выругавшись, гражданка в красном платке пошла прочь.

— Вас, милочка, тоже не пущу! — это было хихикающей даме. — От вас коньяком пахнет.

Света внутренне сжалась. А вдруг и ее почему-то «не допустят»…

— Остальные сдаем шубы и боты в гардероб, подходим ко мне записываться, а потом идем за кулисы ждать своей очереди! — раздалось через миг.

Мощный голос принадлежал на удивление маленькой кругленькой тетечке, которая, как заботливая наседка, бегала вокруг вошедших. У Светы от волнения и каблуков начали слегка подкашиваться ноги, что тут же привлекло внимание.

— Стенки не подпираем! Тут вам не кино, умирающие царевны не ценятся. На лице — улыбка, вокруг нее — румянец, глаза сияют, грудь вперед, голова гордо поднята и мчитесь к победе коммунизма. Все ясно?

Пришлось кивнуть и зашагать бодрее. Сдавать в гардероб Сонино парадно-выходное пальто с меховым воротником Света не решилась и, аккуратно повесив его на локоть, вопросительно взглянула на наседку. Та заботливо кивнула, согласившись не замечать нарушения.

Возле столика, за которым квочка ожидала записывающихся, стояли удобные мягкие кресла. Тут же лежали журналы. «Ателье», «Женский журнал»… Даже не известные Свете «Новости моды» и «Текстильная промышленность». Каждый журнал был прикован к ножке кресла самой настоящей цепью.

«Неужели так крадут, что даже страницы не жалко продырявить?» — удивилась Света, но тут же переключилась на другое. Сквозь распахнутые широкие двери было видно происходящее в актовом зале. Два первых зрительских ряда были заняты строгими прическами и мужскими лысинами, а по длинной выступающей вперед полосе сцены шла вереница улыбающихся девушек в широких, как бы надувных, сатиновых спортивных трусах и обтягивающих трикотажных майках.

«Колхозник — будь физкультурником!» — гласил транспарант над сценой.

— Комиссия проверяет соответствие ГОСТам, — пояснила тетечка-наседка и с гордостью добавила: — К лету всю страну так оденем! И стар, и млад! Никто у нас на диване лежать не останется, все будут спортивные, здоровые и красивые!

Света смотрела во все глаза. Одеваться так страна будет только летом, а Света про это знает уже сейчас. Она представила, как парки и стадионы заполнятся разновозрастными людьми в ярких надувных спортивных трусах, и улыбнулась.

— Давайте записываться! — потребовала наседка.

— Светлана Инина, год рождения 1912… — Света решила врать как можно меньше. — Хочу попробовать себя в роли демонстратора. Рост не знаю, не меряла. Ну, может, 160 см.

— Как не знаешь? — Тетя-квочка аж очки на лоб подняла, чтобы получше разглядеть такую нахалку. — Все наши сотрудницы должны тщательно следить за собой: измерять рост, параметры… — Света умоляюще заморгала и квочка сжалилась: — Ладно, лицо-то вроде ответственное. Актриса? Нет? Певица? Циркачка? А кто тогда? Би-бли-отекарь? — на этот раз на лоб полезли и глаза. — Ох! Иди-ка ты уже за кулисы.

За кулисами сновали какие-то люди в рабочих халатах. Они помогали девочкам переодеться в новые майки и спортивные трусы. Форма отличалась рисунком на майке.

— Втяни живот! — опустившись на колени перед одной из демонстраторов, умолял какой-то мужичонка, пытаясь застегнуть на ее трусах пуговицу. — Однозначно, надо оставлять только модели на резинках! Вдохни посильнее! Ох, нет, придется все же пересаживать пуговицу! — Он принялся размахивать ниткой с иголкой, периодически перехватывая зубами что-то в районе демонстраторской талии. — Силы небесные! — причитал он при этом. — Где Нино́? Я конструктор, а не оперативная швея. Я не создан для таких стрессов!

— Нино́ умерла, — флегматично ответила обшиваемая девушка.

— Я помню-помню… И надо ж было ей так меня подвести! Ни одна из швей так хорошо не справляется. Послушайте, ну раз умерла, значит, те удобные булавочки ей уже не нужны? Где мне их взять?

— В ее ящике в подсобке, — невозмутимо ответила девушка. — Но у нас нет ключа. Как найдем кого-то, кто сможет ящик взломать, так сразу найдем вам булавки…

— Еще чуть-чуть осталось, — шепнула оказавшаяся рядом квочка. — Уже четыре ткани отсмотрели, теперь посмотрят с серп-и-молотками и с тракторочками… И все, сцена наша.

Света восприняла разговор про шкафчик Нино́ как знак и решила действовать. Перво-наперво нужно было попроситься «припудрить носик». Уборная, как и говорила Ирина, находилась как раз рядом с подсобкой. Кто может осудить волнующуюся девушку, что она случайно ошиблась дверьми? Шкафчик Нино́ удачно располагался в самом дальнем от входа углу. Если бы кто-то вошел, Света даже успела бы отскочить от шкафчика и сделать вид, что просто заблудилась.

Но все это не понадобилось. Открыв дверцу, Света охнула. Столько всевозможных коробочек! Какую брать? И тут на самом дне Света увидела картонную папку. Такую же, как та, что виднелась под макетом столовой. Наверняка это то, что надо! Быстро сунув папку за пояс юбки (хорошо, что Соня такая худая и ее пояс так крепко впивается Свете в ребра), она накрыла находку пуловером и, неестественно прямая и строгая, степенно вышла в коридор. Ключик она нарочно оставила в замке — пусть люди пользуются, раз им так нужно.

Теперь надлежало тихонечко убежать.

— Куда? — путь преградила улыбающаяся квочка. — Я понимаю, ты волнуешься. Так часто бывает, не переживай. Просто пройди до конца языка и обратно. Язык — это выпирающая часть сцены. Нет! Домой я тебя не пущу, ты уже записалась. Живот заболел? Это от страха. Давай-давай, не робей!

В то же время из зала раздавались довольно пугающие реплики.

— Кто так ходит? Ты что, швабру проглотила? Где темперамент? Где характер? Где интрига? А это что такое? Ты виляешь бедрами, будто танцуешь ча-ча-ча! Идеологически вредная походка! Вредительство! Следующий, следующий, следующий. О! Что это за бесцельные блуждания?

За время, что Света занималась хищением чужого ящичного имущества, обстановка на сцене сменилась кардинально. Вместо зрителей теперь сидел тот самый мужичонка и еще несколько человек в рабочих халатах. Он кричал в рупор гадости шагающим по сцене девушкам, а дамы, сидящие вокруг, смеялись и записывали какие-то выводы в блокноты.

— Иди! Ну же, малютка, не робей! — аккуратно подтолкнула Свету к сцене квочка. Света уперлась ногами в пол, но квочка стала настаивать. — Иди же, разрази тебя гром, или мне придется вытолкать тебя!

Ах так? Что ж, Света и сама уже собралась на сцену. Раз обычный выход оказался вне доступа, придется воспользоваться гостевым.

— А вот в этом что-то есть! Целеустремленно, по-деловому. Без кокетства. Вот как должна ходить советская женщина! — закричал мужичонка, когда Света рванула вперед.

Дойдя до конца «языка», Света спрыгнула в зал и понеслась дальше.

— Эй! Ого! Импровизация! Ау! Гражданка, вы куда? Вы приняты на работу! Прямо сразу! Эгей?

Но Света, не оборачиваясь, выскочила в вестибюль и дальше — на спасительную улицу Энгельса. Лишь заскочив в знакомое авто и последовательно скинув боты и туфли, Света почувствовала себя в полной безопасности. А зря.

— Ой! — кроме шофера внутри никого не было. — Я ошиблась автомобилем? Где Морской и Коля?

— Остались на задании, — успокоил шофер. — Автомобилем ошибиться невозможно. Другого такого в городе нет. Конфискован у человека с большими запросами. Сборка буржуйская, индивидуальная, редко-качественная. Вы не волнуйтесь, вас сказано забрать и доставить в штаб.

По плану, пока Света разбиралась с ящичком, Морской и Коля должны были съездить на выставку, чтобы разобрать и собрать макет. Это не могло занять много времени. Странно! Света удивилась еще сильнее, услышав ошеломляющее:

— Я их оставил в клубе. Там чей-то юбилей. Они пошли поздравить.

13

Бесконечный день. Глава, в которой происходит еще множество событий


На юбилейном празднестве в ДК «Металлист» Коля и Морской и правда побывали. Но сначала они попали в очень глупую ситуацию.

Прибыв, как и собирались, за час до закрытия выставки в центр украиноведения, Морской и Коля тут же были атакованы активной гражданкой с выбивающимися из-под мужской кепки короткими кудряшками и ярко-красными губами.

— Товарищи, вы на выставку? Вот и отлично! Значит, помогите вон тот ящик из окна принять и в грузовик перенести. Он не тяжелый, но объемный, четыре руки надо. Наш шофер один не справится, а я до окна не достану. Поможете?

— Рады стараться, — соврал Морской и отдал Колю на растерзание активной гражданке. А сам остался в салоне авто.

— Меня Александра Ивановна зовут, — через несколько минут, отправив грузовик с коробками, активная гражданка уже рассыпалась в благодарностях. — Для своих — Шурася. Вы нам помогли, значит, вы свои.

— Вот это совпадение! А нас как раз к вам, Шурася, Света и прислала. — Коля перешел на заговорщический шепот. — Уже можно документы из макета забрать?

— Ой, мамочки! — Шурася громко вскрикнула и тут же закрыла рот рукой, оставив на ладони четкий красный след от помады. — Мы про Светика-то совсем забыли, — прошептала она, приложив руки к груди, и тут же принявшись яростно оттирать красный след от белой блузы. — Чертов буряк! Теперь ни за что не отмоется…

— Ну а сейчас-то вспомнили? — осторожно спросил Морской. — Про Светика, про документ и про макет столовой?

И тут выяснилось ужасное.

— Макет столовой вы, граждане, только что собственноручно погрузили в кузов. Я так расстроена была, что про просьбу Светика даже не подумала. Понимаете, тут разнарядка пришла. В срочном порядке выделить сотрудника с подарком для поздравления и чествования в ДК «Металлист» именитого юбиляра… Фамилию не помню, но он какой-то известный гигиенист, все бумаги для важных строек города подписывающий. Смотрительница наша как услышала — в слезы. Где мы, говорит, подарок срочно возьмем? Ну и придумали мы макет столовой подарить. Символично вроде и оригинально. Она его повезла вручать, а мы с Олечкой теперь всю ночь будем сидеть на работе новый макет делать, чтобы к завтрашнему открытию выставки никто отсутствие столовой не заметил. Я так от этого внезапного ночного дежурства расстроилась, что про Светика и не вспомнила. Ох, как стыдно…

— Что же это получается? — растерянно глядел вслед грузовику Коля. — Выходит, я только что своими собственными руками отправил нашу папку какому-то безымянному юбиляру-гигиенисту? Ни в жисть больше ни за одно доброе дело не возьмусь!

Морской в это время уже разговаривал с шофером дяди Ильи.

— Ну что, Палыч, догоним грузовичок? Он на Плехановскую едет. В Дом культуры паровозостроительного завода. В «Металлист». Знаешь, где это?

— Знать — знаю. Догнать — не догоню. Тут по пути брусчатка с такими выбоинами, что даже пешком быстрее пройти. Автомобиль не лошадь, его по такому участку гнать нельзя, — к удивлению Коли оказалось, что дядин шофер умеет разговаривать.

— Палыч, но так они ж тоже на авто!

— У них грузовик. Что ему станется? Эти «форды» харьковской сборки специально под нашу брусчатку заточены. Их чаще всего собственный водитель и собирает. А у меня подвеска хоть и казенная, но бесценная. Буржуйская, нежная, редко-качественная. Она полетит, я работы лишусь. Давайте лучше, товарищ Морской, в обход поедем, по Московской улице. Тише едем, дальше будем. Вы их там на месте сцапаете. Пока они помощников на разгрузку найдут, мы полгорода объехать сможем.

Но помощники нашлись довольно быстро. Подъехав к ДК, Морской с Колей застали грузовик уже пустым.

— Вот что, Палыч, — распорядился Морской. — Мы тут останемся, а вы езжайте за гражданкой Ининой. И, это, если совсем уж долго не придем, скажите своему шефу, пусть вызволяет нас из ближайшего отделения милиции…

— Будет сделано, товарищ Морской! — отреагировал Палыч.

— Как это вы его так разговорили? — удивился Коля, когда авто скрылось из виду.

— Деньгами. Дал чисто символически, даже на обед не хватит. Но зато проявил уважение. Мы для него — неоплачиваемая дополнительная нагрузка. Если эта нагрузка понимает свою обременительность и пытается компенсировать, ему приятно. Социализм социализмом, а людскую психологию никто не отменял. Понимаешь?

Коля отрицательно помотал головой и пошел прорываться в зал. Дядин Палыч и до этого казался ему нахалом, а теперь так тем более.

— Пропустите, пресса! — привычно набросился на дежурящую в вестибюле контролершу Морской. — Какое такое приглашение, какое такое закрытое мероприятие? Кто дал вам право от советских граждан закрываться? Мы тоже хотим поздравить юбиляра. Как там его?

— Вы? Товарищ, вы опять нахальничаете? — Дежурная оторвала глаза от книги и в свете настольной лампы Морской увидел знакомое лицо, обрамленное поднятым в стойку воротником пиджака. Хм… Обычные вахтеры к наркому на прием не ходят. Что это за юбиляр такой, что лично дама из приемной наркома у него на дверях гостей проверяет?

— Я не нарочно, — честно признался Морской. — У меня дело. Очень важное. Поймите.

Звуки празднования раздавались вовсе не из зрительного зала, а откуда-то сбоку. Боковая дверь приоткрылась, и шум усилился. Судя по всему, там был буфет, в который набилось много народу. Внезапно все затихли, уступая место хорошо поставленному голосу конферансье:

— Товарищи! Мне выпала честь провести сегодняшнее мероприятие. Мы собрались, чтобы поздравить дорогого и очень уважаемого всеми нами человека. Наш юбиляр настолько скромен, что просит не называть его имени, а приглашает всех просто выпить за его здоровье и хорошенько отдохнуть. Тем не менее, мы не можем удержаться и хотим выразить свое почтение и вручить символические подарки… Первой слово предоставляется директору выставочного зала при государственных курсах украиноведения…

Морской понял, что нельзя медлить ни секунды, и с ужасом представил, что подумает про него эта милая женщина, когда он с боями прорвется в зал и отберет подарок у юбиляра…

— За мной! Скорее! — В этот момент Коля схватил Морского за руку и потащил на улицу. — Тут второй вход прямо в кафе. Давайте, не отставайте.

— Проходите! — Буфетчик галантно распахнул дверь перед новыми гостями и показал глазами на свободные стулья у дальнего подоконника.

— Дал чисто символически, — пояснил Коля в ответ на удивленный взгляд Морского. — На обед хватило бы, но сейчас это не важно. Только это… Я пообещал, что мы будем много заказывать.

— Понял. Молодец. Быстро учишься.

На небольшом пятачке сцены тем временем разворачивалось настоящее представление.

— Уважаемый и скромный, не будем называть имени кто! — игриво улыбалась начальница Светиных подружек. — Мы приехали специально, чтобы вручить вам наш символический сувенир. Пусть он олицетворяет одновременно щедрый стол и грандиозность строительства! — За спиной смотрительницы, широко растопырив руки, придерживал ящик с макетом водитель грузовика. — Поздравляем и хотим сказать, что вы, дорогой, не будем называть имени кто, очень добрый! Профессиональный! Компетентный! — продолжала смотрительница. — И, главное, скромный.

Окружающие с интересом подхватили эту игру и стали выкрикивать из зала:

— Еще и щедрый, смотрите, какое кафе нам под празднование выбил!

Морской понял, что отступать уже некуда. Сбросив пальто и шляпу на руки оторопевшего Коли, он элегантным прыжком оказался рядом со смотрительницей.

— Спасибо! — проникновенно сказал он, поклонившись. — Спасибо, друзья! Мне очень приятно. Такие теплые слова! Такие трогательные!

Похоже, большая часть присутствующих не знала юбиляра в лицо, потому что все вдруг стали неистово аплодировать и кричать: «Поздравляем!» Смотрительница расплылась в улыбке и широким жестом показала Морскому на коробку. Тот не заставил себя долго ждать, сбросил крышку, схватил двумя руками макет и попятился к выходу.

— Подождите! Это я юбиляр! Мошенник украл мой подарок! — закричал оказавшийся не таким уж и скромным юбиляр из глубины зала.

Морской с Колей, на ходу разламывая макет и извлекая из него папку, со всех ног бежали по коридору к центральному входу. При виде них, не совсем понимая, что кричат бегущие следом гости, дежурная растерянно подскочила.

— Простите-извините! — в сердцах выпалил Морской, вываливая ей на стол остатки макета и стараясь придать им хоть сколько-то приличный вид. — Все вернул, вот видите. Перепутал ДК. Решил, что это про меня говорят. Так похоже описывали!

— Идемте! — Коля схватил Морского за воротник и выволок на улицу. — Папка у нас! Бегом! А то сейчас бить будут!

Улюлюканье нагоняющей хулиганов толпы заглушил визг тормозов знакомого авто.

— Палыч! Вот это вовремя! Спасибо! — Морской и Коля практически на ходу запрыгнули в салон.

— Решил, прошмыгнусь-ка быстренько, гляну, как вы тут празднуете. Подвеска-подвеской, а если вас из милицейского участка забирать, как товарищ Морской пророчил, то я домой за полночь попаду. Мне такого добра не надобно…

* * *

— Там в ящике Нино́ лежало еще много всяких штучек, но я решила, что нас интересует только папка, — в который раз оправдывалась Света.

— Да мы и сами только папку взяли, — успокаивал Николай. — Видимо, это и есть то, что нам хотела показать ваша Нино́.

— Очень на нее похоже! — констатировал Морской. — Сломав мозги, разгадай место, потом, рискуя свободой и репутацией, раздобудь два письма и фотографии, прочти их, рассмотри и ломай мозги снова, чтобы понять, зачем их тебе показали.

Содержимое обеих папок было рассмотрено уже раз сто с тех пор, как троица собралась в штаб-квартире (точнее, в штаб-комнате, как уточняла скрупулезная Света, помнящая, что на кухне восседает бабушка Зисля, а за стеной с минуты на минуту появятся вернувшиеся с прогулки Соня с женихом). Но никакой ясности не наступало.

Морской снова начал перечитывать письмо из принесенной Светой папки.

«Милая Нина Ивановна!

Рада, что есть оказия передать весточку. Я, конечно, ужасно виновата: пишу только, когда появилась просьба. Но вы, как человек по-горьковски одержимый «сумасшедшим восторгом делания», конечно, поймете меня и сердиться не станете. А если и станете, то ненадолго. Помните, как вы сначала бранились на мои невозможные эскизы, а потом с легкостью все отшивали так, как никто другой никогда не смог бы?

Я вспоминаю те дни с большой теплотой.

Теперь о деле. Помните, в 1919 году я водила девочек Тальори в фотоателье? Сохранились ли у вас снимки? Мой архив канул в многочисленных переездах. Там были хорошие костюмы, и мне очень жаль терять эту память. Если можете, перефотографируйте ваши карточки в каком-нибудь хорошем ателье. Деньги я передам. А вдруг вам не нужны оригиналы фотокарточек? Тогда и в ателье идти не придется.

Ответное письмо и снимки передайте, пожалуйста, с этим же человеком. Он говорит, что намеревается вернуться в Москву как можно скорее, а люди его формации слов на ветер не бросают. Почтой не шлите — все пропадет зазря.

Очень вам заранее благодарна.

Окажетесь в наших краях, обязательно приходите в мой салон. Послушаем поэтов, поговорим о моде, поиграем в преферанс…

Ваша Варвара Каринская».

Выписанное витиеватым размашистым почерком письмо больше походило на украшенную причудливым узором открытку. Даже чернильная клякса после подписи смотрелась как пикантная мушка. Чувствовалась рука настоящего художника.

Морской несколько раз перечитал текст и снова переключился на фотокарточки. Света и Коля затаили дыхание за его спиной. Они явно ждали от Морского чуда, но чуда не происходило. Он понятия не имел, как все это связано с убийством Нино́.

На общем фото три совсем юные балерины (пожалуй, даже младше Ларочки) стояли, взявшись руками крест-накрест, в классической цепочке из «Лебединого озера». Все с кукольными улыбками смотрели вдаль и старательно тянули носочек согнутой ноги. На переднем плане, распластав расшитую растительным орнаментом юбку по всему переднему краю кадра, мечтательно склонив голову набок, полулежала девочка постарше. На остальных кадрах — крупным планом фрагменты той же юбки. На светлом кружевном фоне изящное сплетение темных цветов и листьев. Не слишком информативные фото, мягко говоря!

— Я знаю лишь одну харьковскую Варвару Каринскую — сестру издателя газеты «Утро», — снова попытался собраться с мыслями Морской. — Она работала у брата главным редактором и была весьма успешной, прогрессивной дамой. Мой отец водил знакомство с ее супругом и, если я не ошибаюсь, семейство Каринских переехало в Москву еще году в 15-м. При чем тут фото 19 года, с костюмами и с просьбами к Нино́? Так, я сдаюсь! Нам срочно нужна Ирина. Она занималась в студии мадам Тальори, значит, если не будет вредничать, хотя бы расскажет, кто на этих снимках, и верно ли я идентифицирую Каринскую.

В этот момент в окно легонько постучали. Ирина собственной персоной! Едва дотягиваясь до стекла, она призывно махала свободной рукой, мол, выходите все ко мне. Кто знает, сколько времени Морской с Ириной пререкались бы, решая, кто к кому пойдет, но тут у Светы сдали нервы и она, резко приложив к стеклу фото балерин, закричала в форточку:

— Вы узнаете, кто на этом фото? Да? Есть и другие снимки, но я покажу их вам только внутри!

— Это Клава, моя подруга, — через пять минут Ирина, как ни в чем не бывало, рассматривала снимки в штаб-комнате. — Да вы же ее знаете, Морской! Не признали? Клава Шульженко. Она у нас в театре у Синельникова пела. Да так, что даже строгий Дунаевский был поражен. Жаль, что она уехала. Мы хорошо дружили. Сейчас она в Ленгосэстраде выступает. Солистка джаз-оркестра.

— Джаз-оркестра? — удивленным хором переспросили Света и Коля. — А… Это разве не запрещено?

Ирина с Морским коротко переглянулись и, проявив удивительное единомыслие, покровительственно заулыбались.

— Разрешено. А многим даже обязательно, — сказал Морской. — Когда все это кончится, — он показал на письма и фото, — мы с Ириной обязательно возьмем вас с собой на джаз-вечер. Все счастливые обладатели пристойных пластинок в этом городе периодически испытывают потребность похвастаться новинками. И начинается счастье! Не то чтобы это широко афишировалось, но нас точно позовут…

— Если не арестуют до того времени! — невпопад заявила Ирина и снова вернулась к снимкам. — Это младшие девочки. Ирочка Бугримова сейчас в цирке работает. Алена вышла замуж за какую-то шишку и давно уже исчезла с горизонта.

— А кроме вас, Ирина Санна, среди выпускников этой хореографической студии еще танцовщицы есть? — поинтересовалась Света, ни на что не намекая, но Ирина вспыхнула:

— Да вы с ума сошли! Это была лучшая студия в мире! Конечно, есть танцовщицы. Со мной училась Инна Герман! А вот эта малышка — Наташенька Дудинская, — Ирина показала на самую маленькую девочку с фото, — уже сейчас лучшая ученица Вагановой. Мадам Тальори потому и закрыла студию, что увезла свою дочь Наташеньку учиться в ленинградское училище. Настоящая фамилия мадам Тальори Дудинская. Она и сама училась в Ленинграде, но не в училище, дворянская семья была категорически против дочери-балерины, а на дому. Потом сбежала от родителей, гастролировала по всему миру, имела грандиознейший успех. А с появлением Наташеньки осела в Харькове и открыла балетную студию. Лучшую в городе. Единственную настоящую классическую. Владимир, подтвердите!

Морской кивнул и сделал Свете знак, мол, не шути на эту тему, будет хуже. Обычно сдержанная и хладнокровная Ирина бросалась горячо отстаивать честь своей любимой мадам Тальори всякий раз, как слышала упреки в адрес студии. Еще бы! Не имея вообще никакой техники, Ирина пришла к мадам в 14 лет и сказала, что хочет заниматься балетом. Да, она была из «танцующих» девочек и с манерами настоящей воспитанницы института благородных девиц. Но, во-первых, не имела денег на обучение, а во-вторых, вместо положенных «я обожаю балет» честно сказала: «Судя по объявлениям в газетах, танцовщицы нужны, а я хочу зарабатывать». То ли почувствовав в новенькой искру, то ли из уважения к ее семье (в 14 году, когда студия только открылась, отец Ирины много меценатствовал и помогал юным балеринам), мадам Тальори приняла Ирину в студию. Взамен та стала учить маленькую Наталью французскому. Язык малышке давался куда легче, чем балетная грамота великовозрастной танцовщице. Впрочем, Ирина была бы не Ирина, если бы, ценой кошмарных переутомлений и издевательств над собственным телом, не добилась бы таки своего. Однажды она призналась Морскому, что обожала болезненные растяжки, потому что они хотя бы на время затмевали все другие ощущения, включая чувство голода и горе, холодной черной дырой сидящее в ее душе с тех пор, как она поняла, что родители не вернутся.

— Эй, погодите! — Николай единственный из присутствующих совершенно не интересовался ни балетом, ни талантливыми харьковчанами, потому воспоминания о студии ему были интересны исключительно с точки зрения пригодности к делу. — И зачем Нино́ спрятала эти снимки вместе с письмом?

— Вот, говорю же, всех нас арестуют, — серьезно вздохнула Ирина. — Я помню, из какого номера эти костюмы. И помню, кто их создавал. Нино́ лишь отшивала, а придумала идею вернувшаяся вместе с деникинцами, да так потом на несколько лет и оставшаяся в Харькове, Варвара Андреевна. Она тогда уже забросила редакторскую работу и стала художником по костюмам. Она была самой красивой и модной дамой во всем тогдашнем Харькове! Когда девочек водили в ателье фотографироваться в костюмах госпожи Каринской, я как раз вернулась в институт, поэтому на снимках меня нет. Теперь вот ясно, что это очень хорошо… Нынче связь с Каринской любому может выплыть боком, а уж мне… Варвара Андреевна — невозвращенка.

— Постойте-ка, — вмешался Морской, — душа моя, а вы откуда это знаете?

— От Нино́, — ответила Ирина, вспоминая. — После последнего заседания общества краеведов она позвала меня на чай и, среди всех своих безумных историй, поведала заодно слухи об удивительном отъезде Каринской. Та, кажется, обиделась, что ее школу национализировали. Под предлогом организации выставки советской вышивки она выехала в Берлин и сбежала оттуда в Бельгию. Еще и вывезла с собой семейные драгоценности. Везла их в шляпе дочери и в подкладке собственного плаща. Понятно, что всю эту историю нужно делить на сто. Нино́ все это совсем недавно рассказал какой-то взбалмошный знакомый. Сама она, конечно, тоже что-то приукрасила, пересказывая… Но все равно звучит впечатляюще. Самая престижная швея Москвы, организатор знаменитой школы вышивания, хозяйка модного салона… и вдруг сбежала!

— Ах, значит, вот как… — Коля вдруг принялся расхаживать широкими шагами туда-сюда по директорскому кабинету. — Имеем уже два невозвращенца. Странное у нашей жертвы хобби — собирать письма предателей Родины…

Специально для Ирины достали также и письмо из папки, принесенной Морским. По внешнему виду оно было полной противоположностью письма Каринской: бумага измята, почерк неровный, прыгающий. На полях явные попытки расписать карандаш, кое-где в тексте тоже черканина.

— А карандаш-то американский пишет плохо! — Скрупулезная Света разве что на зуб это письмо еще не попробовала. — Вон, вахтер Анчоус тоже свои записи карандашом делал. Так там же сразу видно качество! Захотел писать — пиши. И не надо нигде нажимать по сто раз, не надо на полях карандаш расписывать. Одно слово — советская вещь! А буржуйские штучки сплошную черканину порождают, как у этого вашего Мордкина.

— Это письмо Михаила Мордкина? — ахнула Ирина. — Дайте же! Дайте мне почитать!

— Предупреждаю сразу, содержание этого листочка тянет на антисоветскую агитацию, — мрачно сказал Морской, но Ирина уже не слушала, хватая измятый листок.

«15.01. Нью-Йорк. Hotel Sylvania/Philadelphia

Милый друг!

Встретился с Екатериной Кречетовой — вспомнили Вас — говорят, Вы нынче блистаете! Поздравляю! Этого следовало ожидать. Задатки Ваши я понял с самого начала, беда лишь в том, что не довелось довести до ума. И ведь экая выходит штука. С одной стороны, от души желаю Вам успеха и счастья в новой жизни! С другой — меня съедает совесть, что Вас бросил. Я знаю точно, что своим отъездом, помимо неприятностей с режимом, принес Вам и более серьезную боль: лишил возможности раскрыться в полной мере. Я, как учитель, должен был забрать лучших учеников с собой. Вас в первую очередь. Но ехал я в таком подавленном состоянии, без всякой надежды на будущее, что не решился не то что позвать, даже попрощаться толком. Простите.

Но, знаете, ведь я снова начинаю кипеть. Возможностей здесь много — как только закончу свою первую работу, буду творить что-либо новое. Америка усиленно танцует. И, что немаловажно, любит русских. Наш балет сейчас в моде, и я знаю минимум трех меценатов, готовых организовать для Вас гастроль. В конечном итоге это будет, разумеется, наш с Вами новый театр, но для начала скажем, что гастроль. Решайтесь! Мир жаждет вашего таланта! От Вас не требуется ничего экстраординарного, скажите «да» и ждите, пока я тут сумею выхлопотать дальнейшее развитие сюжета. Скорее всего, Вы будете «похищены» с очередных выступлений в Прибалтике — туда СССР частенько отпускает.

Видел Анну Павлову. Все так же хороша.

Привет. Пишите в любом случае. Буду отвечать и искать возможности для встречи.

Ваш учитель, Мих. Мордкин»

— Такое вот письмишко, — Николай, брезгливо взяв письмо двумя пальцами, никак не мог решить, возвращать его обратно в папку или держать открытым. — После него вопросов стало только больше. Кто адресат? Работала ли ваша Нино́ на Мордкина, помогая ему переманивать советского человека, или же, наоборот, узнала о письме и хотела предотвратить чье-то падение? Мордкин и Каринская — звенья одной цепи? Преступная организация?

— Считаю, — начал Морской, — что нам немедленно надо доложить об этих письмах вашему дяде. Пусть сам разбирается…

— Но… — Ирина испуганно огляделась, как бы призывая Свету и Колю в защитники. — Отнести найденное инспектору значит скомпрометировать Нино́! Мы не должны так поступать!

— Давайте достанем третью и четвертую папку, а уж потом пойдем к дяде Илье. Быть может, что-то прояснится. А если нет, то хоть не будем выглядеть недотепами, которые не довели дело до конца, — решил за всех Николай.

Морской пытался было возражать, но оказался в меньшинстве и был вынужден пойти на уступки коллективу. На всякий случай Николай даже взял с него обещание, что, без согласия остальных членов группы, ничего рассказывать дяде про письма Морской не станет.

— Ой, что же я молчу! — всполошилась Ирина и высыпала к материалам дела еще ворох бумаг. — Во-первых, вот я принесла все заметки про премьеру, как вы и просили. А во-вторых, ко мне только что приходила Валюша, секретарша из «Пролетария». Ты говорил, что это очень важно, а телефон в театре не отвечает, поэтому они с редактором Гопнер решили отправить Валечку в местную командировку. В редакцию сейчас пришел целый ворох ответов про дом с круглыми окнами. Люди звонят, оставляют записки на проходной и даже требуют личной встречи с вами. Валя все отсортировала и выбрала три самых часто встречающихся адреса. Вот что значит ответственный человек!

— Вот что значит вовремя сказать девушке комплимент! — возразил Морской.

— Что? Вы опять в своем похабном репертуаре?

Пока Ирина с Морским привычно переругивались, Света с Николаем просматривали принесенные балериной газетные вырезки.

— Как хорошо, что на проходной есть часы! — Дотошная Света и тут нашла деталь, которую остальные не заметили. — Есть у кого-то увеличительное стекло?

— Сию минуту! — раздалось из-за стены. Бабуся Зисля даже не скрывала, что проявляет к происходящему живой интерес.

Зато, сопоставляя время на снимках, удалось выяснить массу подробностей. Например, доказать недобросовестность вахтера Анчоуса. В полпятого его не было на посту, и теперь все не только со слов Коли знали, что вахтер не слишком-то и следил за дверью, а околачивался возле журналистов. Выходит, круг подозреваемых расширялся на глазах…

— А это кто? — Морской оценил идею с увеличительным стеклом и тоже стал рассматривать часы на газетных фото. — На часах ровно пять, Анчоус сидит на вахте, а рядом стоит… Степан Саенко собственной персоной.

— Выходит, у него тоже алиби. Значит, зря мы у дяди его дело запросили?

Морской смутился и принялся объяснять, что запросили все равно не зря, что это ему нужно для работы, что очень просит извинить обман.

— А снимок, где директор Рыбак интервью дает, тоже в пять часов сделан. У директора, стало быть, тоже алиби, — эстафету с изучением снимков переняла Ирина. — О! Тут и Асаф Михайлович был! Без увеличения я его не узнала. Аж на трех снимках в районе без четверти пять стоит прямо у двери. Что ему там делать? Даже странно…

* * *

«Как загадочно устроен мир, — рассуждал Морской, приближаясь через час к зданию НКВД УССР. — Эта мрачная громадина с окнами-бойницами много лет внушала мне тупой страх и нехорошие предчувствия, а нынче вот уже второй раз я добровольно захожу сюда, даже не задумываясь о внутренней тюрьме и легкости, с которой можно там пропасть…» А вслух сказал:

— Добрый вечер, Илья Семенович.

— Один? — Инспектор ожидал на улице у входа.

— Отправил молодежь по делам редакции. Ваш племянник быстро учится. Настолько, что заметку в завтрашний номер я решил не контролировать. Что сделает, то сделает…

— А супругу отчего с собой не взял? Я так вижу, она тоже активно участвует… Радует глаз.

— У нее еще вечерняя репетиция. И режим. Она рано ложится.

Получив временный пропуск, Морской направился к лифту.

— Нет-нет-нет, — окликнул Илья, — работник органов должен быть в хорошей форме, так что лифты у нас работают редко. Сейчас уже не работают.

— Работник органов — понятно. Но журналисту-то за что? — вздохнул Морской.

Кабинет Ильи конечно же располагался на самом последнем этаже.

— Я посмотрел дела подозреваемых, — рассказывал по дороге Илья. — Навел кое-какие справки. Выходит, что убийцей может быть каждый из наших трех подозреваемых. Мотив есть у всех. Возможность, в общем, тоже. Вот например, наш юноша Остапов, оказывается, брат гражданки, что выселила нашу жертву когда-то из квартиры. Казалось бы, тогда костюмерша должна его ненавидеть, а не наоборот. Но там какая-то глупейшая история. Ваша Нино́ добилась выселения сестры Остапова из своей комнаты и… переезжать не стала. Но репутацию гражданочке подпортила. Ее теперь соседи бойкотируют, и на работе песочат на собрании. Чем не мотив для Остапова — отмщение за честь сестры, а?

— Однако! — Морской искренне удивился.

— А что Мелехов весь в долгах, вы знали? Такой крендель за небольшую мзду кого хочешь придушит. Картежник он. А вот еще чудеснейший мотив: вы знали, что гражданка Литвиненко-Вольгемут чуть не погибла год назад на сцене, когда на нее упала декорация? Кто ставил декорацию? Да, правильно, Нино́. Имеется с десяток свидетелей, как та ходила в больницу извиняться. Прилюдно Вольгемут ее простила, но кто знает, не берет ли злость певицу иногда. Особенно когда былая травма, ну, скажем, сильно ноет на погоду… И, кстати, Литвиненко-Вольгемут ужасно близорука и ориентируется на сцене по ощущениям и по привычке. Сечете? Значит, в темноте она отлично справилась бы с целью зайти за занавес и подойти к Нино́.

— Мне кажется, всего этого мало для мотива убийства.

— Мотив, конечно, должен быть глобальный. Я не оставил версию о СОУ. Но я сейчас о личной неприязни, которая, добавившись к мотиву, частенько может стать серьезным делом. У всех троих такой грешок имелся…

— Хочу вас огорчить, круг подозреваемых на самом деле шире. Записи Анчоуса неточны, мы сверились с фото. Да и вообще, вахтер наш много врет. Я, например, изучив стенограмму разговора с ним, узнал, что он зачем-то прячет дату своего увольнения из цирка.

— Как так? — насторожился Илья.

— Анчоус говорил, что уволился 10 декабря 1919 года. Но этой даты в истории Харькова не было! Со временем тогда творилась свистопляска. Те территории, что уже были наши, как вышел декрет, что после 31 января 1918 года сразу наступает 14 февраля, так и придерживались нового стиля. Украинская Рада, хоть и чуть позже, но тоже приняла новый стиль. Деникинцы же из вредности хранили верность старому. Они взяли Харьков в июне 19-го и сразу издали указ, что завтрашний день, то есть 25 июня, положено считать 13 июня в связи с возвращением юлианского календаря. Деникинцев прогнали меньше чем через полгода. Во время отступления белых для горожан было еще 29 ноября и старый стиль, а потом — опа! — в одночасье оно трансформировалось в 12 декабря и новый стиль. В 19-м дат с 30 ноября по 11 декабря в Харькове не было. Все учреждения обязаны были подчиняться декретам. Цирк работал при любой власти, и даты в документах ставил, соответствующие газетным. Я слышал, доходило до смешного: людям не выдавали никаких бумаг, пока те не приносили свежую газету, чтобы было ясно, какое сейчас число. Я все это так подробно знаю, потому что у меня у самого неразбериха с датой рождения… Я вам рассказывал.

— Ну, значит, и на вахтера личное дело тоже закажем-посмотрим. Видать, с кем-то не тем в гражданскую знался, раз прячет дату увольнения… — заверил Горленко.

— У вахтера на 5 часов железное алиби, так что он не виновник, а дезинформатор. А мы должны подозревать не только тех, кто есть в его журнале. Например, удивительным образом у двери на сцену оказался Асаф Мессерер. Он затеял эту суматоху с открытыми классами, он точно был не рад премьере «Футболиста» и он заснят у входа за кулисы за несколько минут до преступления…

— Как интересно, — Илья не сводил с Морского пристального взгляда. — Знаете, у меня завтра будет еще одна решающая встреча, которая на многое прольет свет. После нее я точно сообщу свой круг подозреваемых. В частности, может ли Мессерер быть убийцей.

— Нет, что вы! — отмахнулся Морской. — Он однозначно слишком добрый человек и… Я просто думаю, он может что-то знать… Да он не стал бы убивать Нино́, вы что? В конце концов, они тепло общались и дружили.

— Похоже, по твоим убеждениям, не дружил с ней в этом городе только Степан Саенко, да? Я почитал и его дело тоже. Ну что сказать? Если твой рабочий с контрамаркой и наш герой Саенко — это один и тот же человек, то нам нужно молиться, чтобы он не оказался нашим убийцей. Потому что если он убил, значит, так было нужно в интересах государства.

* * *

— Даю тебе час, но надеюсь, ты бросишь это гиблое дело раньше, — сказал Илья и ушел. Морской с азартом набросился на материалы.

«Так-так! Степан Саенко — доблестный чекист с воспаленными глазами, герой и неподкупный доблестный борец с контрреволюцией. В 1919 году — комендант концентрационного лагеря на ул. Чайковского. В начале 20-х — активный борец с бандитизмом и атаманами, заместитель начальника уголовного розыска. Ушел со службы по собственному желанию в 24-м».

Морской все это знал и так, и сейчас перерывал бумаги в поисках совсем других вещей. «Есть! Адрес! Клочковская улица, 81. Адрес рабочего Степана Саенко и адрес героя Степана Саенко совпадают! Ты попался, Степан Афанасьевич, сдавайся! А вот и фото. Чуть помоложе, чуть пожестче, но ты! Ты, дорогой мой простой рабочий Саенко!»

Внимание Морского привлекли выписки из газет того времени. Он всегда считал, что архивы прессы — верные помощники исследователя, потому взялся за чтение с удвоенным интересом.

«Во время «красного террора» особо зверствовал комендант Саенко… Тех, кто оставался жив после расстрела, он лично добивал ножом… Трупы, найденные во дворе «чрезвычайки» на Чайковского, содержат явные следы пыток… Епископ скальпирован заживо… На теле женщины ожоги от пыток… Под ногти забиты иглы… Пьяный и накокаиненный Саенко в сопровождении подчиненных зашел в камеру и начал рубить всех вокруг кинжалом… Из общей ямы выкопано 239 неопознанных тел».

Морской резко отложил папку с вырезками в сторону и несколько раз помотал головой.

«Стоп! Спокойно! Это газета «Южный край». Деникинцы взяли город и им, конечно, нужно было раздуть истории о «красном терроре», чтобы завоевать симпатии населения. Тут все надо делить на 10», — заверил сам себя журналист и принялся читать, деля.

«Тот город славился именем Саенки / Про него рассказывали / Что он говорил, что из всех яблок он любит только глазные… Велимир Хлебников, поэма «Председатель Чеки».

Морской сглотнул и заставил себя обратить внимание на оборот: «про него рассказывали». Слухи! Те самые слухи, которые часто распускают намеренно, чтобы запугать.

«И ведь запугивание работает! Вот я читаю про кожу, снятую во время пыток с бедра заключенного, и вижу фотографию, на которой виден труп. Тут не рассмотришь, есть ли увечья на трупе. Тут непонятно, что на снимке рядом: кожа, снятая с бедра, как подписано, или просто какая-то тряпочка. Но я прочел, запомнил и, как минимум, в пытки кинжалом уже верю».

«Зачем я читаю белогвардейскую прессу? — Через какое-то время Морской решил остановиться. — И зачем вообще ее хранят тут в деле? Форменное издевательство…»

В других источниках Степан Саенко фигурировал как «человек, которого боится сам Махно» и «неутомимый борец за установление Советской власти, отдававший работе всю свою кипучую энергию»… «Мститель, не прощающий обидчикам расстрелы большевистского подполья»… «Уже хоть что-то, — подумал Морской, а потом честно признался сам себе: — Но писать о нем теперь совершенно не хочется».

Но едва он отошел от стола, как решил вернуться снова. В конце концов, быть может, среди всей этой лирики и ужасов будет хоть немного фактов?

Тут на глаза Морскому попались письма. Любезно собранные вместе, они были подписаны «Письма заложников». Это про что? Тут же прилагались газетные статьи.

«Отступая, в качестве залога благополучия оставляемых большевиками семей красные вывезли из города вместе с эшелоном ЧК заложников — невинных представителей знатных семейств, купцов и интеллигенции… Отряд Саенко нагнал их в Сумах… По последним данным, положение заложников крайне тяжелое. У большинства из них нет денег и они скудно питаются. «Красная звезда», издающаяся в Сумах, опубликовала сообщение, что из харьковских заложников расстреляны следующие лица…»

А письма? Письма адресовались родным, оставшимся в Харькове. «Иван Данилович просит вас ваша жена постарайся своих заложников живыми выпустить непременно тогда и все мы останемся освобождены и никакого рострелу не будет. Иначе быть нам с детьми погибшими», «Мы, нижеподписавшиеся, группа заложников из среды жителей г. Харькова, обращаемся к Вам с нижеследующим заявлением и просьбою. Мы все отправлены теперь из г. Сум в г. Орел, причем нам объявлено, что дальнейшая наша судьба и наша жизнь зависят от того отношения, которое создается между занявшею г. Харьков новою властью и оставшимися в г. Харькове коммунистами, рабочими и членами их семей. Судьба наша в Ваших руках!»

Морской, в отличие от несчастных авторов письма, знал, что белые случайно попавшихся в Харькове на раздаче листовок коммунистов или раскрытые группы большевистских подпольщиков не щадили, поэтому думать о судьбе заложников Саенко было тяжело. Особенно после письма Ниночки Симоновой. Ее Морской прекрасно знал. Своевольная гордячка и при этом умница с большим чувством юмора. Дружили ли они? Частенько встречались в общей компании — это да. Симпатизировали друг другу — да, конечно. Большой дружбы не было, но и имевшихся отношений было достаточно для двух вещей: чтобы Морской безоговорочно поверил в подлинность письма и чтобы, вспомнив, как на вопросы о Симоновых общие знакомые пожимали плечами, в очередной раз осознал слепоту и непомерную несправедливость любой войны. До революции Ниночка была убежденной коммунисткой. Подпольщицей, единственным грехом которой перед красными было наличие братьев по ту строну баррикад. «Если вы не будете обо мне хлопотать и если я не вернусь в Харьков, то я от всех родных отказываюсь и проклинаю, и помните, счастья вам не будет! Я не хочу погибать безвременно, я жить хочу! Поймите, мне двадцать лет!» — писала Ниночка братьям… Но никто не услышал ее крика…

Выходя из кабинета инспектора, Морской тщетно старался взять себя в руки. Он понимал, что начитался адской смеси из лжи и фактов, понимал, что стал невольно жертвой белой пропаганды, понимал, что не учитывает общую жестокость того времени… Все понимал, но ничего не мог поделать с ощущением липкого ужаса и желанием не иметь больше с товарищем Саенко ничего общего.

Осталось только как-то оправдаться за это перед наркомом Скрыпником…

* * *

Морской пришел домой довольно рано, но чувствовал себя так, будто опять всю ночь разгружал вагоны где-то на полустанке прифронтового Саратова…

— Что-то случилось? — осторожно спросила Ирина, проснувшись, и тут же исправилась: — То есть что еще случилось? Говорите!

Все это было очень не вовремя. И нетипично. Обычно Морской ложился примерно тогда, когда Ирина просыпалась. Они даже шутили раньше, что мир всегда под их контролем, и, сильно засидевшись с книжкой или над очередной статьей, Морской передает с рассветом «вахту мира» проснувшейся для утренней тренировки Ирине. Но сегодня хотелось забыться, потому он улегся пораньше, а она проявила такую ненужную сейчас чувствительность.

— Говорите! Что с вами?

Отнекиваться было бесполезно. А что, собственно, говорить? Ледяные щупальца отчаяния пробрались глубоко в душу, но четко сформулировать, что не так, Морской не мог. Тем более, что не в его правилах было жаловаться. Тем более Ирине. Тем более невесть на что.

— Все в порядке. Просто… Просто…

И его прорвало. Вспомнился и товарищ Скрыпник, внезапно решивший испортить собственную задумку с украинской энциклопедией, и все его намеки на «гиблое дело» с Кулишом или Курбасом, и запрещаемый Яловой, в книге которого на самом деле не было никаких опечаток, и совершеннейшую невозможность кого-либо обо всем этом предупредить и, главное, Саенко. Пьяный палач и садист, являющийся то в облике доблестного чекиста, то в виде остроумного простого работяги. Морской говорил-говорил и не замечал даже, что автоматически ногтями в кровь расцарапывает свою руку, которую протягивал Саенко, пытаясь установить с ним контакт.

— И знаешь, что в этом страшнее всего? — закончил он, сам удивляясь, что может быть настолько откровенен. — Дело о заложниках не засекречено. Вообще никакого грифа. Нормальные такие исторические сведения, без всяких угрызений совести. Они даже не понимают, насколько все это мерзко и как их компрометирует. Брать в плен обычных горожан… Играть жизнями мирных граждан, расстреливая просто за родственные связи…

Ирина слушала молча, крепко держа мужа за руку. В гражданскую она была подростком, но видела и понимала достаточно, чтобы принять сознательное решение никогда не вспоминать о тех днях. Что говорить о людях с улицы, если логике не поддавалось поведение собственных родителей? В ноябре 1918-го, испугавшись наступления РККА, курсисток института благородных девиц распустили по домам. Ирине было 13 лет, и дома она застала лишь Ма. Та рассказала, что мама Ирины, захватив совсем расхворавшегося маленького брата, срочно умчалась к отцу на юг. Он то ли попал в госпиталь с ранением, то ли просто опасался за жену и сына, поэтому вызвал их к себе. Ирину же… было решено оставить в институте. «Учреждение предоплачено на несколько лет вперед. Оно достаточно надежно. Ей будет там лучше, пока мы скитаемся. Я рассказала бы ей все это сама, но я не выдержу, распла́чусь, испорчу девочке день и настроение», — цитировала Иринину маму Ма. Ирина молча приняла услышанное и стала ждать, когда за ней вернутся. В 1919-м, когда в город вступили деникинские войска, к огромной радости всех, возобновилась деятельность института. От девочек, приехавших с югов, Ирина узнала, что ее мать и брата видели в Крыму, что выглядят они прекрасно и ходят на балы. Ирина поняла, что больше ждать не будет. Когда красные снова наступали, институт решили эвакуировать (по слухам, куда-то на Мальту), Ирине нужно было выбрать, и она решила остаться с Ма.

— Я зря все это говорю. Забудем, — сказал Морской и тут же начал снова: — Не знаю, чем себя воодушевить, чтобы жить так, как будто все нормально.

— Друг мой, тогда была война. Другие мерки, совершенно другие, — осторожно посоветовала Ирина и попыталась свести все к шутке: — Ну а сейчас? Дурак твой Скрыпник, вот и все дела.

* * *

— Вот пусть Морской завтра ходит по всем квартирам этого дома и сам разбирается, — говорила в этот момент Света Николаю. — А то, небось, спит уже сладким сном, а мы с тобой за странности его Нино́ отдуваемся. Иногда мне кажется, что, будь она жива, он бы самолично ее убил за все эти загадки.

— И не говори! — Николай был сегодня на удивление покладист. — Будто не могла напрямую написать, что случилось. Мучительница! А мне еще из-за нее в редакцию сегодня текст отдавать. Я даже и не придумал какой… Так, наверное, и напишу: «Дом с читательской помощью нашли, но люди в нем живут неприветливые. Дверь только один открыл, но и то, чтобы в глаза сказать, что никакой Нино́ знать не знает и помочь нам ничем не может. Остальные все то же говорили прямо через дверь».

— Ты же в стихах должен писать, — напомнила Света.

— Ну, ты же мой редактор. Вот и переложи это все как-нибудь из прозы в поэзию… — Николай вздохнул и признался: — Плохо у меня нынче с поэзией. Раньше любой лозунг на заказ за минуту сочинить мог, а потом, как настоящие рифмы в голову лезть стали, так всё — завал. Лезут, когда хотят и когда не надо. А когда надо — тишина. Мне бы научиться их прогонять, когда не требуются.

— Прогонять рифмы? — удивилась Света. — Ой, да это легче легкого. Вздохни глубоко, скажи: «Раз-два-три!» — они и разбегутся. Я так всегда делаю, когда ерунда в голову лезет. Другое дело — как их зазвать, когда оно не пишется? С этим сложнее.

— Ну, вообще-то я знаю как, — протянул Коля. — Разозлиться мне надо. Или расстроиться. Я заметил, что теперь стихи пишу, только когда сильно из-за чего-то переживаю. Но тут другая проблема: переживалка ж у людей не резиновая — как я каждый день по стиху выдавать должен? Так что стихи ты сама попробуй, а? Можно еще рассказать, что нам дали три адреса и действительно похожим на нужный рисунок, как назло, оказался третий. И мы валились с ног, но шли. А люди даже двери не открыли…

— С другой стороны, люди такие молодцы! — Света решила пропустить просьбу о перекладывании мыслей в стихи мимо ушей. Не мог же Коля это всерьез говорить? Поспорить хотелось о другом. — Ведь не остались равнодушными! Стали писать в редакцию, помогли нам найти дом… Ты лучше про это напиши. Про хорошее. Про плохое всегда все пишут, а хорошее почему-то забывают. Ой! — Света вдруг удивленно огляделась. — А ты чего за мной идешь? Тебе, чтобы в редакцию попасть, сейчас вверх надо подниматься.

— Вот еще! Что ж я, раз текст в редакцию должен нести, так уже и девушку с красивыми глазами до дому проводить не могу? Мне до самого утра дежурному редактору текст можно сдавать, ты не волнуйся…

Света вдруг почувствовала, что начинает злиться. С одной стороны, все хорошо, но с другой…

— Знаешь что, — напрямую сказала она, — ты уж, пожалуйста, про какую девушку страдательные стихи пишешь, ту и провожай. И глаза у той и нахваливай. А то запутано как-то… — И процитировала, чтобы все уже точно было ясно: — «Кто едет на север, бросая невесту…»!

— Ты про Соню, что ли? — вытаращился Коля. — Так это когда было-то?

— Три дня назад.

— Сто лет уже прошло! Это пустое все. Забудь. Я другой человек уже совершенно. И провожать тебя решил не из-за глаз и не потому, что ты таким хорошим помощником оказалась, и даже не потому, что обалдел, когда ты собиралась в Главодежду… Ой, что же я несу… В общем! Мне с тобой болтать приятно. А в редакцию идти — неприятно. Могу я еще какое-то время себя не мучить?

— Ну ладно, — объяснение про редакцию Свету удовлетворило. Ей и самой, конечно, тоже нравилось идти и болтать. Она и сама не заметила, как стала рассказывать про свою жизнь. Про девочек, про Зловредину, про страшный рев в водопроводных трубах.

— Скорее всего, они просто засорились, — авторитетно заявил Коля. — Хочешь, починю?

Света задумалась. Не надо ждать, пока подойдет очередь на вызов мастера, не надо обжигать лицо ледяной водой из ведра….

— Нет, спасибо, — ответила она, спустя миг. — Это нечестно по отношению к обществу. Заявку подали, надо ждать. А так, выходит, кто-то, кто раньше нас в очереди, все еще будет ждать мастера, а мы — опа! — и уже с водой. Нехорошо. Да и потом, я девочкам ни за что не докажу, что привела среди ночи парня в дом, просто чтобы он чинил трубы.

— А доказывать некому, — вдруг сообщил Коля. — Твои девочки сегодня всю ночь на работе дубликат макета столовой делать будут. Я сам слышал.

— Что? А что ж ты раньше мне про это не сказал? Погоди… — Света аж задохнулась от возмущения. — Ты заранее все это продумал, да? Потому и провожать пошел? Чтобы в гости напроситься… Ты! Ты! Я поверила, а ты! Тоже мне, товарищ, называется.

— Эй! — Коля начал понимать, в чем его подозревают, и внезапно тоже разозлился. — Это еще что за глупости? Предлагаешь помочь, а в ответ какие-то дурные подозрения. Тьфу! Вот уж, спасибо-пожалуйста-на здоровье…

— Что-что? — Света поняла, что переборщила, и, успокаиваясь, рассмеялась. — Ты удивительным образом умеешь смешивать несмешиваемые слова. Кстати, ты же неверующий. Отчего «спасибо» тогда говоришь? Знаешь, что это слово означает? «Спаси тебя Бог»…

Коля возмущенно хмыкнул, но, то ли опасаясь новых насмешек, то ли действительно от возмущения, ничего не ответил. Света тоже молчала. Было довольно забавно шагать вот так вот рядом в тишине. На большой уверенный Колин шаг приходилось ровно два быстрых Светиных, и от снежного скрипа под ногами рождалась забавная ритмичная мелодия.

— Когда все это кончится, — снежная песня напомнила Свете недавние слова товарища Морского, и она решила немного пойти на попятную, — мы ка-а-ак пойдем с тобой на джаз-вечеринку с Морскими, как научимся не думать про убийц, невозвращенцев и прочие гадости… Вот тогда и поговорим. И про глаза, и про починку труб…

Света сделала романтичное лицо и попыталась поймать Колин взгляд, но парень отстраненно смотрел куда-то вдаль. Совсем разобиделся!

— Придумал! — закричал он вдруг. — Эх, записать не на чем! Ты запомни все обязательно. В общем! Что ты там про хорошее в людях говорила? Его и станем воспевать! В сегодняшнем номере поблагодарим читателей за адрес круглооконного дома! Это ведь тоже заметка. Еще и какая! Значит, сначала предложение в прозе: «Редакция благодарит читателей за адрес дома…» Ну, тут ты сама придумаешь, да? А потом — стихотворное усиление. Вот такое:

«Спасибо», что значит «Спаси тебя Бог!»

Должны мы сказать тем, кто в деле помог.

Но бога, как знаем мы, в принципе нет.

Поэтому вот наш, читатель, завет:

Мы выйдем к тебе с громким криком:

«Спасилен! Спасипар! Спасиком!»

— О боже! Лучше бы ты меня послушал и «раз, два, три» вовремя сказал, — непроизвольно вырвалось у Светы, но она тут же взяла себя в руки. — Хорошо. Но тогда сноски придется сделать. Спасилен — это что?

— Спаси тебя Ленин, Спаси тебя Партия и Спаси тебя Коммунизм. Разве не понятно?

— Конечно, понятно, — соврала Света, и опять не удержалась, — сильно же ты на меня разозлился, раз такое э… мощное стихотворение написал…

14

Письменная охота. Глава, в которой Свету, к счастью, узнают


Это были, пожалуй, единственные на памяти Морского похороны, которые одновременно отличались и многолюдностью, и искренностью. Все присутствующие, включая даже невыговариваемо-официальных «ответственных представителей группы товарищей от профсоюзной организации при союзе союзов…», действительно знали Нино́ лично и, вместо обычной в таких случаях казенщины, говорили по-настоящему теплые слова.

А вот Морской прощался молча. Подошел к гробу, коснулся пальцами холодной и совершенно уже нечеловеческой руки Нино́, проговорил мысленное: «Спасибо» и отошел, ожидая, пока шепчущая что-то под вуалью Ирина окончит свой ритуал.

Мысленный диалог с Нино́ Морской не прекращал уже несколько дней, поэтому все это прощание носило больше декоративный характер.

«За что «спасибо»? — решил дополнить он, подумав, что она может не понять. — Да за все. Как-то недосуг было сказать, что все эти твои кружковские выдумки на самом деле мне давали очень много. Теперь вот говорю. Надеюсь, слышишь».

— Хорошие похороны. Ей бы понравились, — шепнула Ирина и снова взяла мужа под руку.

Морской кивнул. Вот, кстати, и Ирина появилась в его жизни благодаря Нино́. Мечтая растормошить холодную, отрешенную от реальности красотку-танцовщицу, Нино́ уговорила ее прийти на заседание кружка краеведов, где тогда как раз блистал недавно расставшийся со второй женой Морской. На сцене он выделял Ирину и раньше, но лично познакомился только у Нино́. И сразу стал вести себя несносно. Нещадно критиковал Иринины попытки делать доклады, придирался к любым ее словам, а в своих выступлениях хорохорился и распускал перья, безбожно привирая во всем, что касалось степени собственной известности и успешности. В последний раз он был таким невыносимым сто лет назад, когда влюбился в Двойру. Сомнений не оставалось, Морской сам для себя признал диагноз, а внешне делал вид, что все как прежде. Но вот однажды, когда его совсем уж занесло и, поправ всякий профессионализм, в рецензии на балет «Красный мак» он написал о «танцовщице, столь прекрасной, сколь и невозможной, перетягивающей внимание на себя в то время, как массовка должна быть однородной», Ирина примчалась на заседание кружка с газетой в руках. Дрожа от обиды, она бросила критику в лицо:

— За что же вы меня так не любите, товарищ Морской?

— Я не люблю? — ответил он мгновенно. — Неправда. Все совсем наоборот, в том и беда.

А дальше он выслушал тираду о том, как низко бросаться попусту такими громкими признаниями и как нелепо все это прилюдно сообщать. Потом Нино́ с апломбом заявила:

— Ирочка, о! Как вы оживились! Вам так идет!

Ирина глянула ему в глаза, промчалась искра, и Морской…

— Попался! — Прямо над ухом у него — уже в реальности, а не в воспоминаниях — прошипел вдруг Николай.

— Да-да, попался, — подтвердил Морской, не сразу сообразив, о чем идет речь.

— Придется его сцапать! — продолжил Николай и все же пояснил: — Вон, видите, сейчас у гроба тип? Тот франт в пальто со смехом? Ну, то есть с лысым мехом. У нас такие воротники так называют… Не важно! В общем, он живет в том самом круглооконном доме. Он был единственным, кто вчера открыл нам дверь. И он в глаза мне заявлял, что знать не знает о Нино́. А нынче, вот, приходит с ней проститься. Идемте разбираться?

— Да что мы медлим! Он сейчас уйдет! — присоединилась Света.

— Чем сидеть на застолье в театре, лучше сделать что-нибудь полезное! — согласилась Ирина, и вся группа, осторожно выбравшись из толпы, кинулась наперерез вышеобозначенному типу.

— Гражданин, стойте! От нас не уйдешь! — смело бросилась в атаку Света, и даже схватила удивленного типа за рукав. Тот застыл с поднятой рукой, не решаясь ни стряхивать с себя агрессивную блондинку, ни подчиняться ее хватке. По выражению лица было понятно, что девчонка кажется ему скорее потешной, чем грозной.

— Светлана, отпустите человека, — вмешался Морской. — Он с нами добровольно все обсудит.

— Простите, с кем имею честь? — галантно обернулся незнакомец. — Мое имя Константин Паскалевич. А вы кто будете?

Морскому новый знакомый пришелся по душе. Аристократ в хорошем смысле слова, немногим старше его самого, уверенный, корректный, не из пугливых, судя по всему.

— Морской Владимир, журналист. В данный момент консультант при следственной группе, — он показал на Свету и Николая. — Но, прежде всего, друг Нино́. Поэтому и хочу понять, что с ней случилось… Вы тоже ее друг?

— Скорее да, чем нет…

— А нам вчера сказал, что знать ее не знает! — не собирался играть в вежливость Николай.

— Знать и дружить немного разные понятия, молодой человек, — не смутившись, ответил Константин Паскалевич. — По крайней мере, применительно к Нино́.

Морской понимающе хмыкнул.

— Верно подмечено, — Ирина тоже улыбнулась, отбросив с глаз вуаль.

— Ирина. Моя супруга, — представил Морской и даже испугался, увидев, как поменялось лицо собеседника.

— Не может быть! Ирина, это вы? Да вы, никак, меня не узнаете. Ну да, я, видно, очень поменялся. Я Костя! Костя Силио! Смотрите! — Он развернулся боком. — Сам по себе я, может, слишком вырос, но македонский профиль-то не скроешь. Вы помните меня?

— Не слишком, извините, — Ирина растерянно замотала головой.

— Ох, ну конечно, столько времени прошло. И это мне ведь было девятнадцать, а вы тогда были совсем юны. Наши родители дружили. Мы виделись буквально пару раз, но я, конечно, очень вас запомнил. Ваш батюшка покойный еще шутил, мол, вот растет невеста…

— Покойный? — Ирина побледнела.

— О! Вы не знали? Хотя, конечно, понимаю… Откуда… — Он вытащил из кармана пальто белый платок и промокнул вспотевший лоб. — Какая удивительная встреча. Счастливая и в то же время… Боже! Теперь я понимаю, в чем был секрет крымского офицера…

— Прошу вас говорить более внятно, — едва выдохнула Ирина. — Идемте-ка во двор, там есть беседка. Там нам никто не помешает. Говорите! Костя Силио? Я вас совсем не помню. А вот мужчину с именем Паскаль припоминаю. Промышленник и меценат? Мы к вам ходили в гости? Моя мать еще тогда пела, а ваш отец аккомпанировал. Ведь так?

— Все верно, барышня. Все совершенно верно. Последние деньки обычной жизни. Ох, раз вы живы, значит, все поправимо… Хотя, признаться, я представить себе не могу, что делать с этой вестью…

Морской все это время крепко прижимал Иринину руку к себе и чувствовал, как она начинает дрожать. Он понимал, что не должен вмешиваться, и, тем не менее, спросил:

— Вы уверены, что ей стоит знать то, о чем вы хотите сообщить?

— Он уверен, — твердо сказала Ирина. — Мы все послушаем. Я ничего ни от кого не скрываю.

— Ну хорошо. Сначала про отца, — Силио набрал полную грудь воздуха и заговорил.

Оказалось, что отец Ирины погиб в начале 1918 года. На поле боя, как герой, закрывая собой кого-то из сослуживцев. О его мужестве и преданности друзьям много говорили в белогвардейском Крыму, куда Константин Паскалевич прибыл в эвакуацию с юной женой и родителями.

— То, что ваш батюшка сражался не на той стороне, дело случая. То, что отдал жизнь ради других, — закономерность, вытекающая из всего его характера, — осторожно сказал Константин Паскалевич, покосившись на Колю со Светой. — Так говорил о нем мой отец.

Ирина, затаив дыхание, слушала дальше. После смерти ее отца еще не оправившуюся от горя мать Ирины постигло новое несчастье — слег с тифом маленький сын. Выхаживая его, распродавая последние драгоценности и совершенно не понимая, что делать дальше, бедная женщина была на грани нервного срыва. Едва прошел слух, что можно ехать в Харьков, она стала собираться в дорогу за дочерью. Приятели Ирининого отца, пытающиеся хоть как-то поддерживать вдову, принялись ее отговаривать. Поездка, по общему мнению, была слишком опасной для одинокой женщины с ребенком. К тому же ходили разговоры, что институт благородных девиц в Харькове снова действует, а значит, девочка под присмотром… Мать Ирины была непреклонна. А тут еще нелепость — в Стамбул уезжали жены офицеров и не могли понять, отчего она отказывается ехать с ними. Еще не ведая, что навсегда, еще думая, что отправляются лишь переждать смутное для России время, все умоляли маму Ирины не впадать в крайность, ехать в Стамбул и дожидаться там, когда кто-то из офицеров с какой-нибудь оказией доставит туда ее дочь. Но женщина стояла на своем: поеду, хоть вы что мне говорите. И тут пришла ужасная новость: оказывается, Ирина умерла. Пала случайной жертвой бандитской перестрелки. Вырезка из газеты прибыла в Севастополь с гонцом, который лично видел похороны девочки.

— Я умерла? — переспросила Ирина, все еще не понимая. — В газете написали?

— Теперь я вижу, что все это результат ужасных козней. Зная своего отца, я не удивляюсь, — тяжело вздохнул рассказчик. — Я краем уха слышал разговоры, мол, «это будет нашей страшной тайной, и никогда ни слова никому»… Но я и представить не мог, о чем они говорят! А разговор был у моего отца как раз с тем офицером, которому спас жизнь ваш папенька, Ирина. Мой отец — не бескорыстно, разумеется, — занимался отправкой офицерских семей в Стамбул, и, как теперь я понимаю, всем было бы очень удобно, если бы ваша матушка уехала в эмиграцию, а не заставляла всех нервничать и мучиться угрызениями совести, отправившись в опасную поездку за дочерью. — Тут рассказчик как-то странно замялся, но все же произнес: — Я думаю, отец намеренно решил дезинформировать ее относительно вашей, Ирина, смерти. Он думал, что таким образом сохраним жизнь вдове и сыну друга. Мой отец зарабатывал. Оба при этом снимали с себя ответственность, не отпустив одинокую барышню в смертельно опасное путешествие. Газетную статью подделали… Какие подлецы!

— Она поверила? — хрипло спросила Ирина.

— По всей видимости. Не умерла от горя только потому, что надо было заботиться о сыне. Они уехали, как им и предлагали. Но то отчаяние, что поселилось в глазах вашей матушки с момента, как ей принесли ужаснейшую новость, я не забуду никогда. Когда я уезжал в СССР — уже спустя пять лет, уже из Парижа, — все, конечно, все держал в секрете. Нам помог уже год как созданный советский МОПР — Международное Общество Помощи Борцам Пролетариата, вы же слышали о таком? Одно из условий — держать всю подготовку в тайне. Но вашей матушке не мог не рассказать. Она ведь много лет до этого при каждой встрече умоляла, чтобы, если кто-то будет ехать сюда, ей дал знать. Я перед ней раскрылся. Она пожелала удачи в отъезде и просила разыскать вашу могилу.

— И вы искали?

— Если честно, нет. Обрушилась лихая сотня дел. Живые люди требовали действий, и я решил, что мертвые подождут. Мы с женой всегда в душе были социалистами и, когда стало ясно, что, уехав, мы проворонили возможность принять участие в строительстве всенародного светлого будущего, мы подали прошение о возвращении. Конечно, к пролетариату нас было сложно отнести, но… Нам повезло, отец жены к тому времени стал видным украинским партийным деятелем и смог похлопотать. — Морской гадал, говорит собеседник с сарказмом или нет, а тот тем временем продолжал: — И вот, едва приехав, мы осознали, что нужно положить все силы, чтобы оправдать оказанное доверие. Вот так с тех пор и прилагаем. Дочь — командир октябрятской звездочки. Жена — «ударник-освітянин», учительствует на ликбезах и в вечерних школах. Сам я какое-то время трудился на базе кооперации. Есть чем гордиться! Мой кондитерский киоск вырос в целую фабрику. Ее национализировали даже, что означает, было что изъять. Сейчас служу чуть-чуть в одной конторе. Не слишком интересно, но спокойно.

— А моя мама? Где она живет? И чем? Вы ничего не рассказали! — лихорадочно воскликнула Ирина.

— Простите, я увлекся сам собой. Сейчас про вашу матушку я ничего не знаю. Связей, как вы понимаете, никаких. И к лучшему! Я, уезжая, крупно поскандалил с отцом. Вернее, мы поскандалили до отъезда. Он бросил мою мать ради какой-то фифы и, вместо извинений, сыпал претензиями и оскорблениями. Я не удержался. Все высказал. Причем еще и публично. Остался без содержания, без поддержки, без надежд на наследство, но зато с чистой совестью. Мне даже и от дома отказали, невзирая на то, что у меня малышка-дочь и хрупкая жена. Вот тогда мы с женою и вспомнили, что в глубине души социалисты. Опять я про себя, — запнулся Паскевич. — Тьфу, право слово… Когда я семь лет назад уезжал, у вашей матушки все было преотлично. Она вторично вышла замуж. За француза. Что неудивительно, она ведь так и осталась красоткой. Вы очень на нее похожи.

— Нет, не похожа, — после короткого молчания твердо произнесла Ирина, и Морской почувствовал, как какая-то невидимая пружина плотно сжалась в душе жены. — Я не уехала бы, бросив дочь в 17 году. И пустым слухам верить бы не стала. И, выйдя замуж за француза, я, конечно, придумала бы, как поехать с ним на родину… Забудем! Лучше вспомним про Нино́. Что вам известно о ее кончине?

Мысленно восхищаясь мужеством Ирины, Морской перехватил инициативу, чтобы дать ей время отдышаться:

— Буду откровенен, Константин Паскалевич, Нино́ дала мне знать, что если с ней произойдет дурное, я должен обратиться к вам. За папкой. Ну, то есть я думаю, что за папкой…

— И? — Собеседник словно чего-то ждал. — Вы ничего мне не хотите сказать еще? Ну же, вспоминайте. Про Бурсацкий спуск? Вы хотя бы знаете, почему он переименован?

— Знаю, — ничего не понимая, ответил Морской. — В честь забастовки рабочих паровозостроительного завода. Но при чем тут это?

— Это ни при чем, — согласился Константин Паскалевич и громко охнул. — А вы никак не можете все это, но другими словами сказать, а? Ладно. Сам вижу, что не можете… Нино́ ужасна, правда? Сначала принесла мне эту папку, сказав, что будет хранить ее у меня, потому что… Вот вы не можете даже вообразить почему!.. Потому что я живу в масонском доме, который легко отличить от других!

«Масонский дом? Нино́, ты серьезно? — Морской мысленно выругался. — Ты правда думаешь, что все «масонские» дома я должен знать в лицо?» А вслух сказал:

— Дом и правда хорош.

— Вы б лучше говорили то, что надо! — опять вздохнул Константин Паскалевич. — Хотя, быть может, это я должен сказать пароль. Вот, говорю: «Фуэте на Бурсацком спуске!»

Последовала неловкая пауза.

— Понятно. Отклик вы не знаете. А я еще и проговорился про пароль. Нино́ сказала, что оставляет мне эту папку на хранение. И что если произойдет что-то плохое, ко мне придет ее поверенный, ее доброжелатель, которому и нужно отдать папку. Доброжелатель этот, по мнению Нино́, с помощью папки и своих предыдущих знаний сможет досконально разобраться в том, что с ней случилось. Она говорила, что он человек мудрый, хорошо разбирается в жизни, потому, с помощью письма из этой папки, сможет исправить ситуацию. С момент убийства Нино́ я не сплю, сижу с проклятой папкой и все жду Доброжелателя. Ваши коллеги, при всем уважении, слишком молоды, чтобы «хорошо разбираться в жизни», так что я даже не удивился, когда они не назвали пароль. Но от вас, Владимир, я все же ожидал верных слов.

— Увы, — настал черед Морского сокрушаться. — Напрямую она никогда ничего про пароль не говорила, а косвенно паролем может быть все, что угодно.

— Пароль был: «Фуэте на Бурсацком спуске», а отзыв: «12 ноября в честь мощной забастовки», — очень тихо прошептал Силио. — Я очень бы хотел помочь в вашем расследовании. Если этот клятый Доброжелатель объявится, я дам вам знать.

— А можно нам и папку? — Света сориентировалась первая. — А если вдруг придет Доброжелатель, вы его к нам немедля отправляйте. Мы все ему вернем.

— Нет. Я дал слово чести.

— Товарищ Силио, честнее будет помочь нам, чем ожидать, теряя время.

— А знаете что? — вдруг предложил Морской. — Вы дали слово, что в ответ на пароль отдадите папку?

— Только в ответ на пароль, — подчеркнул первое слово Силио. — Сопроводив ответными словами.

— Прекрасно! — серьезно произнес Морской. — Фуэте на Бурсацком спуске! Вот, я сказал пароль! Вы не нарушите слово, отдав мне папку. Сопроводим ответными словами, разумеется.

— А что? Это вы ловко придумали, — улыбнулся Силио через миг. — Вижу, что вы однозначно близкий друг Нино́. Такой же артист. 12 ноября в честь мощной забастовки. Ваша взяла. Пойдемте, я вынесу папку. Но только, ознакомившись, верните. Вдруг все же за ней явится Доброжелатель.

* * *

Спустя несколько минут Константин Паскалевич Силио вел следственную группу к себе домой и по дороге расспрашивал Ирину о ее жизни.

— Как сумела встать на ноги и пережить те годы? — Балерина, кажется, уже вполне оправилась от шокирующих известий и отвечала на вопросы вполне внятно. Может, правда, несколько слишком многословно, что на нее было не похоже. — Мне просто очень повезло с Ма. А ей — с работой. Но вначале нам обеим повезло с уплотнением. В нашу квартиру вселили семью священника. — Увидев ошарашенные взгляды, она пояснила: — Не удивляйтесь, он блестящий хирург и спас такое количество важных людей, что на его сан и веру по сей день все не обращают внимание. Ему и его жене было неловко, что они живут в моей детской, спят в кабинете моей матери, что их домработница в моей кладовке ночами кавалера принимает на всю квартиру. — Коля фыркнул, собираясь рассмеяться, но Света срезала его строгим взглядом. Ирина тем временем продолжала: — Нам даже оставили не одну, как всем остальным уплотняемым, а целых две комнаты. И еще какие — огромный зал и бывшую курильную, с балконом вдоль обеих. А мы при этом все равно умирали с голоду. В буквальном смысле. Обе. И вот, в день, когда Ма выменяла на еду последнее колечко, оставшееся нам от моей матери, сосед привел какого-то партийца, сказав, что мы должны сказать, чем нам помочь. Ответ Ма всех поразил. В то время люди просили еду, вещи, деньги, морфий… А Ма попросила работу. «Хочу сотрудничать с советской властью, — сказала она. — Я ей своя. Классово правильная. Меня возьмут».

— Ответ, достойный уважения, — оценил Силио. — Вам повезло с куха… э… с приемной матерью.

— Весь ужас заключался в том, что устроиться по профессии Ма в то время было невозможно, — Ирина реплики Силио будто и не заметила. — Все должности, хоть как-то связанные с продовольствием, были заняты и расписаны на два поколения вперед. «А что-то, кроме куховарства, делать умеете?» — спросил партиец. «Разумеется, нет!» — ответила Ма. Партиец почесал в затылке, насупился, прикинул и сказал. «В таком случае придется вас устроить на ответственную должность!» Мы были спасены. Хоть поначалу Ма и приходилось нелегко. В ее работе столько сложностей! Поди распознай, в какой дом заселять, а какой вот-вот рухнет. Или, там, у кого охранная грамота настоящая, а кто морочит государству голову, спасаясь от уплотнения… Ой, — Ирина вдруг смешалась. — Что-то я многовато говорю о себе, вы не находите? Обычно я не столь навязчива, но когда нервничаю… Наверное, это у меня психоз. Ну, как у Коли со стихами…

— Что? Я! Откуда вы узнали? — включился Коля, но тут же передумал возмущаться. — Психоз психозом, но полезное же дело. Правда, товарищ Морской?

Пока Морской кивал и, вежливости ради, объяснял товарищу Силио про статьи и про то, в чем польза Колиного стихосложения, дошли уже почти до нужного дома. Тут Константин Паскалевич вдруг замер и попросил с ним дальше не идти.

— Я очень быстро, не переживайте! И заодно супруге расскажу, в какую вы, Ирина, выросли красотку и умницу. Подождите меня здесь!

Райончик, хоть и располагался довольно близко к нижнему центру — почти сразу за речкой, — все равно был жутковатый. Вдоль облезлого дощатого забора, отделяющего то ли стройку, то ли просто пустырь, сидела, прячась от ветра, группка беспризорников. Обложившись какими-то коробками и ящиками, они не обращали на прохожих никакого внимания.

— Странный район, — тихонько протянула Ирина, послушно оставшись в самом начале забора, подальше от неприятных запахов. — И Силио наш тоже странный. Если хочет рассказать обо мне супруге, то почему не позвал в дом? Отчего мы, как преступники, должны ждать за углом забора?

— Он стесняется, — тут даже нечуткий на подобные вещи Николай догадался сразу. — Они живут в подвале. В таком себе аварийном, пропахшем сыростью. А сам он служит дворником.

Ирина сокрушенно покачала головой.

— Вот человек! Вчера, значит, не стеснялся, — рассмеялась Света. — И, думаю, сегодня тоже не стеснялся бы, будь товарищ Морской один. А как завидел вас, Ирина, так сразу вспомнил, что был когда-то пышным кавалером. Интересно, Ирина Санна, все мужчины от знакомства с вами делаются такими сумасшедшими?

— Что вы такое говорите? — В который раз Ирина рассердилась в ответ на шутки Светы, но снова взяла себя в руки. — Не все, конечно.

Света не нашлась, что ответить. Тем более, из-за поворота уже выскочил Силио.

— Вот, держите! Только перепечатываете и возвращаете, как было условлено, да? — закричал он от самого угла, размахивая сеткой, в которой лежала заветная папка. Он очень торопился и бежал, но тут — о ужас! — в самом грязном и слякотном месте гнилые деревянные доски тротуара проломились и Силио по пояс ушел в грязь. При этом он был вынужден схватиться руками за края тротуара, и нечаянно отшвырнул сетку с папкой прямо под нос стайке беспризорников.

— Не сметь! Не трогать! — закричал уже понимающий, к чему все идет, Коля и бросился вперед. Морской помчался следом. Но поздно. Мальчишки с гомоном и улюлюканиями нырнули под трубу, потом под забор и… испарились. В дыру под забором ни Коля, ни Морской попросту не пролазили. Скорее просто для проформы, чем из надежды что-то изменить, мужчины побежали в обход…

— Я все могу понять! — ругался в это время очищаемый Светой Силио. — В конце концов, я сам сюда приехал. И бытовые условия, и вечно неработающий сортир, и национализацию, несущую пользу гражданскому обществу… Но гнилые доски тротуара — это перебор. Ты сам не знаешь, в какую гадость провалишься в следующий раз. Тьфу! Папку упустил и сам пал ниже некуда… Простите…

— Вам не за что просить прощения, — приняла извинения Ирина. — Вот только… Как нам быть? Где искать этих мальчишек?

— Я знаю где, — после короткой паузы выдала Света. — Тут относительно неподалеку живет один знакомый человек… Педагог… Он всю окрестную шпану знает. В первую же ночь, когда он переехал в этот район — да не один, а с тещей, женой и дочкой, — беспризорники украли у них все вещи. Даже брюки! И что вы думаете? Он простыней обернулся, пошел, поговорил, навел порядок в головах и душах, какой-то там детский хор им пообещал и вечерние чтения анекдотов, и в результате ему все вернули. У него удивительный дар со всеми находить общий язык.

Вернувшиеся ни с чем Николай и Морской слушали Светину историю с большим интересом.

— Я все это знаю, потому что этот знакомый человек, как и мой батька, в начале двадцатых по областям и весям один с винтовкой ездил, детские учреждения инспектировал. Работал в Министерстве образования, стало быть. Ну и подружился тогда с моим батькой. Мы, когда в город приезжали раньше, обязательно к Кулишам в гости ходили. У них бабуся так рыбу вкусно жарит! А Николай Гурович очень добрый — всегда за стол посадит, историй смешных нарассказывает. Сто лет я у них уже не была… Признают ли?

— Постойте, Николай Гурович Кулиш — это тот знаменитый драматург? — удивленно переспросил Силио. — Я и не знал, что он живет неподалеку. Такой известный человек, и такие тротуары вокруг!

Расстроенного Паскалевича, пообещав сделать все, чтобы вернуть папку, отпустили домой чистить одежду и залечивать пострадавшее при падении колено, а сами… Ну что оставалось делать? Пошли к Кулишу просить о заступничестве перед беспризорниками.

* * *

— Что, вот прям Микола Гурович им грозно скажет: «Верните документ!», а они кинут клич, да найдут похитителей? — переспрашивал по пути Морской уже не в первый раз. — Вы, Светлана, вроде разумный человек, а так наивны…

— Это точно! — многозначительно хмыкнул Николай и быстро вжал голову в ворот куртки, спасаясь от гневного Светиного взгляда.

— Сработал же авторитет Миколы Гуровича, когда у Павла Тычины «милые детки» украли часы, пока он расспрашивал, как найти жилище Кулиша! — горячо принялась защищаться Светлана. — Незаметно из кармана часы вытянули, ловкачи! А потом, после того, как Кулиш провел воспитательную беседу, прямо в карман и вернули. Кстати, обычно пугливый Павло Тычина воспринял это все как лихой шуточный фокус и ходит к Миколе Гуровичу на посиделки без всякой опаски. Я бы тоже ходила! Кулишовская бабуся — ну, то есть она теща ему, но зовется ласково «бабусею», — специально для вегетарианца-Тычины отдельные пирожки с фасолью печет.

Нужный дом стоял напротив превращенной в районную поликлинику Михайловской церкви и производил довольно странное впечатление. Часть окон заколочена, крепкий жестяной забор с солидными воротами наполовину разобран и «украшен» надписями, вогнавшими в краску даже Николая.

— Это бывший исправительный приют для малолетних преступников, — не моргнув глазом, пояснила Света. — Дальняя часть дома — приют. А вот это крыльцо, да те две комнаты, где занавески на окнах, — это и есть кулишовское логово. Он, когда семью из Одессы сюда выписывал, так и писал: «Банда моя, айда ко мне в логово! Имею отдельное жилище со всеми удобствами!» Про бывший приют он жене своей Тосеньке ничего не сказал. Она так смешно про этот свой переезд всегда рассказывала! Кстати, приют официально бывший, а на самом деле работающий. Воспитатели как знаменитая колония Макаренко под Харьковом в Куряжском монастыре поселилась, все туда и перевелись. А воспитанники взбунтовались и остались тут жить. Кто постарше, ввел самоуправление. Говорят, они всех окрестных беспризорников в узде держат. Милиция вмешиваться не стала, потому что официально новых преступников сюда не поставляют, а старые, как считается, исправились давно.

— Бедные дети… — растерянно вздохнула Ирина.

— Это да, — поддержала Света. — Но как-то выживают. Батька рассказывал, что Микола Гурович добился для них всякого: старших на подработки берут, младших в столовых подкармливают, если они в школу соглашаются пойти. Ну и старых дел никто не отменял. Следите за карманами, как говорится…

— Я про другое, — пояснила Ирина. — Бедные дети Кулиша. У него ведь, я слышала, сын и дочка маленькие… Кем они с такими соседями вырастут?

— Хорошими, умными людьми, которые настоящую жизнь хорошо знают! — отрезала Света резко, но потом смягчилась. — Да и особо волноваться уже нечего. Уезжают они скоро. Микола Гурович тоже квартиру в доме «Слово» получил. Моего батьку уже и на новоселье звали. — Тут Света поняла, что слишком долго толчется на одном месте, и с тоской глянула на окошки с занавесочками. — Неловко мне к ним без батьки идти… Но что поделаешь. И вот еще что… Вы только не обижайтесь, но давайте мы лучше вдвоем с Ириной пойдем? Нехорошо же к знаменитым людям незнакомцев толпами без спросу водить…

Морской с Колей остались в прицерковном скверике, а Ирина отправилась вслед за Светой к загадочному «логову». Света повела себя более чем странно. Свесившись с крыльца, постучала в окошко, радостно зашла в дом, когда скрипучая дверь отворилась, и тут же выскочила обратно, застыв с вытаращенными глазами. Ирина даже испугалась.

— Он работает! — прошептала Света, озираясь так, будто собралась бежать. — Батька всегда говорил, что, если Гурович работает, мешать ему нельзя ни в коем случае.

— Светлана, да где же ты? — Из-за двери выглянула непокрытая женская голова с красиво уложенной по кругу косой. Большие зеленые глаза смотрели строго и даже рассержено. — Заходи! Не напускай стужу в дом! Работает? Ну что ж поделаешь. Тихонько в комнату пройдешь. Что за детские глупости? Будь уж добра, или туда, или сюда!

В конце концов Свету уговорили.

— Понимаете, Тосенька, — взахлеб оправдывалась она уже в комнате, — мне просто батька всегда так красочно это описывал. Вот прихожая между вашими комнатами и общеприютской залой, вот малюсенький проходной коридор, ведущий на кухню, вот в конце коридора за столом при свете настольной лампы сидит Микола Гурович и пишет, порождая новые миры, смеяться или плакать над которыми будут все современники и потомки. «И это волшебство, прервать которое может только бесчувственный чурбан! — говорил батька. — Такой чурбан, как все эти соседи, — слоняются туда-сюда по коридору, то сигаретку просят, то хохочут в зале, то грюкают там у себя дверьми»… И вот, представьте, я к вам захожу и понимаю, что Микола Гурович работает, ему никто не мешает, кроме… входящей меня! Я, стало быть, и есть этот чурбан…

Хозяйка уже не сердилась, а заливисто хохотала над Светиным рассказом.

— Ох, завернул твой батька! Молодец! Ему от нас приветы и здоровья! Ты не волнуйся, если будет нужно, наш Микола наведет тишину. Но вообще он гостям всегда рад. С чем пожаловали-то?

Светлана, спохватившись, представила Ирину и в красках описала случившееся.

— И я подумала, что если кто нас и спасет, то лишь Микола Гурович! — закончила она. За стенкой раздались одиночные овации.

— Старушка, я все слышу! — прокричал Кулиш из коридора. — Кто там так меня восхваляет, и отчего ты утаила от меня гостей?

— Не волнуйся, Микола! — так же громко ответила Антонина. — Это дочка Сергея Френкеля. Хочет искать у тебя справедливости. Мы сейчас обмозгуем это дело, поймем, есть у тебя справедливость или нет, а потом и тебя позовем. Как раз бабуся чай подаст.

Хозяйка говорила тепло и с юмором. Было забавно, что эту бойкую, стройную женщину лет сорока муж называет «старушкой». Из любых других уст это звучало бы обидно, а «старушка» Кулиша было пропитано такой любовью, что Ирина невольно улыбнулась. А между тем никаких радостных новостей не предвиделось.

— Сетка-авоська? С папкой? С документом? — Антонина сокрушенно покачала головой. — Не знаю даже, что тут можно предпринять. Будь там что ценное, уже бы на базар снесли. А так, боюсь, пустили на растопку. Или на сдачу макулатуры понесли. Они у нас сейчас страсть какие общественно-активные. Металлолом сдают, — Антонина кивнула за окно на разобранную часть забора.

В этот момент в комнату зашли два одинаково грязных вихрастых пацаненка — рыжий и черный — и замерли в дверях. Хозяйка не обратила на них никакого внимания.

— Есть, конечно, шанс, что ребята догадались про значимость документа и оставили его для обмена. Вот только на что менять?

— Простите, — не выдержала Ирина. — В комнате какие-то мальчики. Вы тоже это видите?

— Ах, да, — отмахнулась хозяйка. — Мы разрешаем им сюда ходить. У нас, как вы видите, для разнообразия и пущего художественного эффекта одна стена не достает до потолка, потому мальчишки из любопытства вечно подглядывали в ту дыру, — Антонина показала рукой под потолок. — Чтобы они не завалили стену и чтобы не особенно пугаться, мы разрешили им заходить в эту комнату без спроса. На самом деле быстро привыкаешь.

Мальчишки еще какое-то время потоптались, почему-то особенно пристально разглядывая Светлану, а потом молча ушли.

— Знаете что? — вдруг предложила Антонина. — У меня есть на обмен ботинки Миколы. Возможно, мальчишки захотят обменять папку на костюм. Ботинки новые совсем и размер подходящий. Микола будет счастлив, что я их с пользой отдала.

— Я все слышу! — раздалось из-за стены.

— Я знаю! — рассмеялась Антонина и перешла на шепот: — У него очень маленькая ступня, и он всегда носит обувь на два размера больше. Приходится подкладывать газеты. Тут я достала подростковые ботинки. И что вы думаете? Он их ненавидит! Стесняется, что слух пойдет, мол, у Миколы мелкая нога… Вот я и думала, куда бы их пристроить…

Тут в комнату снова вошли мальчишки. На этот раз трое. Два прежних и один постарше. Возможно, даже старше Светы. В руках он нес… сетку Силио с папкой!

— Эта? — спросил старший у маленького, указав на Свету.

— Она самая, — твердо сказал мальчуган.

— Эта? — еще раз спросил старший, на этот раз у Светы, показывая ей папку.

Света что есть силы утвердительно затрясла головой и прижала к груди протянутую ей сетку.

— Держи! И не теряй больше! Что упало, то пропало, между прочим. Твое счастье, что сетку именно Рыжий поймал. И что он сейчас дома оказался и тебя узнал, тоже повезло, — сказал парень, а потом повернулся к Антонине и хитро сощурился: — А ботинки нам дядька Гурович и так обещал отдать, когда вы видеть не будете. Без всякого обмена!

Парень убежал, не дожидаясь, пока вслед за громким «ишь!» соседки полетит еще и схваченная ею с подоконника мокрая тряпка.

— Ты меня, тетенька, не признала, потому что я тогда в шапке был, — сказал Рыжий Свете. — Но я тебя сразу узнал. Бутерброд ты мне дала возле библиотеки, помнишь? И согреться в том зале с книжками разрешила. Я тогда с Костей полаялся, из приюта сбежал, сам хотел жить, чуть не сдох. Но ты меня спасла. Я подумал-подумал, не так уж наш Костя и плох. А то, что полы надо за всех мыть, это не так страшно, как когда с голоду умираешь.

— Я тебя не признала не из-за шапки, — с трудом сдерживая слезы, сказала Света, — а потому что ты тогда синий был и опухший весь. Молодец, что в приют вернулся.

— Ой, Микола! — громко крикнула Антонина. — Иди скорей сюда! Тут тебе для работы целая история! Прямо слезы на глаза наворачиваются…

— Рад бы послушать, да мне бежать надо. Председательствовать пора. Бегу! Ты, старушка, все запоминай, обмозгуем с тобой потом, куда и что применить, — пробормотал драматург, заходя в комнату. Из противоположной двери тут же раздался звонкий лай. Больше похожий на плюшевую игрушку, чем на живое существо, милый английский сеттер выскочил навстречу хозяину.

— Ты мой хороший! Пойдем прогуляемся минутку!

Кивнув гостьям — то ли в знак приветствия, то ли на прощание, — Кулиш, пропуская вперед сеттера, покинул помещение. Распрощавшись с хозяйкой, Света с Ириной тоже поспешили на улицу. И очень удивились.

— Это по какому такому праву ты тут гуляешь, а ко мне не зашел? — громко отчитывал Кулиш Морского. — Что значит «неловко», что значит «послал супругу»? Как это «барышни не разрешили идти»? Издеваешься? В следующий раз чтобы и в мыслях такого не держал! Я, может, и прощу, а старушка моя гостей страсть как любит. Обидится! — Тут драматург вспомнил про время и, хлопнув себя ладонью по лбу, прокричал: — Утодик! Джой! Ко мне! Домой! Опоздаем!

— Имя какое у собаки странное, — задумчиво глядя вслед Кулишу, уже успевшему запустить пса в дом и умчаться вдаль, протянул Коля: — Утодик Джой… Экзотичненько…

— Ох, горе ты мое необразованное! Утодик — это Украинское товарищество драматургов и композиторов. Микола Гурович в нем самый главный голова, — вздохнула Света.

— Какие они разные, — протянула тем временем Ирина, глядя вслед драматургу. — Все говорят о них, как о едином целом: «Тандем Курбас — Кулиш», «кулишово-курбасовские приемчики», «театр Курбаса и Кулиша»… А они настолько непохожи.

— Эстет и денди Лесь Степанович и глас мудрости всего народа в лице Миколы Кулиша, — понимающе кивнул Морской. — Зато когда видишь их работы или совместные доклады, понимаешь, что значит братство гениев. Не дружба даже и не просто единомыслие, а нечто много большее. Веет мистическим чувством, будто эти двое самой судьбой выбраны для общего дела и будут вместе и у гробовой доски…

— Вы почему не сказали, что знакомы с Миколой Гуровичем? — перебила Света обиженно. — Я вас, выходит, зря на морозе держала? Не совестно вам?

— Ну почему же зря, — Морской решил не выяснять, кому должно быть совестно. — Мы с Гуровичем обычно про материалы для его «Истории всемирного театра» говорим, просить его разобраться с беспризорниками у меня все равно язык не повернулся бы… И потом, мы с Николаем время с толком провели, — Морской кивнул в сторону шумящей через дорогу стройки. — Про готовность клуба строителей теперь для Серафимы Ильиничны напишем. Всё рассмотрели через дыру в заборе, всё оценили. А как ваши успехи?

Тут все вспомнили про заветную папку и кинулись читать спрятанное в ней письмо. Вернее, копию письма.

* * *

«Я, Толмачева Нина Ивановна, прошу принять во внимание следующие обстоятельства происшедших со мной неприятностей:

1. Одна близкая мне личность (я нарочно не называю имени, потому что до сих пор считаю, что это такая же жертва обстоятельств, как я) передала мне просьбу моей старой знакомой Варвары Каринской о передаче ей старых фотоснимков, хранящихся в моем личном архиве. Выполняя просьбу, я не знала ни о том, что товарищ Каринская предала Советский Союз, ни о том, что любая связь с ней официально считается преступлением против Родины.

Фотоснимки, которые товарищ Каринская просила меня передать, а также ее письмо с просьбой сейчас спрятаны в надежном месте, потому что я считаю их одним из доказательств правдивости моих слов. История снимков проста и не содержит ничего, порочащего наш строй. В 1919 году, вернувшись после восстановления советской власти в родной Харьков, я получила предложение о работе от гражданки Тальори-Дудинской, руководящей известной тогда в городе хореографической студией. Мы делали много интересного, в том числе я отшивала костюмы для юных воспитанниц студии по эскизам гражданки Каринской, которая на тот момент интересовалась оформлением театральных представлений и подавала большие художественные надежды. Аппликация «тканью по ткани», придуманная Каринской, оказалась не только выгодной заменой старым вышивкам, но великолепным украшением, потому девочек повели в фотоателье. Мне, как участнице процесса, тоже досталось несколько фотокарточек. Впоследствии все снимки погибли, а мои сохранились, так как я хранила их на основном месте работы, в государственной опере, которая никуда не переезжала с 1891 года.

2. Увидев фотокарточки и мою готовность передать их Каринской, та самая личность — назовем личность N — принялась шантажировать меня в самом буквальном смысле и самым низким способом. Угрожая написать жалобу в НКВД о том, что я выполнила просьбу «невозвращенки», меня пытались заставить сделать всего одну вещь: передать какое-то письмо Асафу Михайловичу Мессереру, который должен был приехать в Харьков на премьеру балета «Футболист». Поначалу я согласилась, не видя ничего вредного в передаче письма. Я действительно хорошо знакома с Асафом Михайловичем (куда больше, чем N), легко могу встретиться и заговорить с ним. Конечно, мне не понравилось давление, которое на меня пытались оказывать, но я списала это на тяжелый характер и сложную жизнь N.

3. Прежде чем нести письмо товарищу Мессереру, я вскрыла конверт. Возможно, это подлый поступок, но я должна была понимать, что делаю. И не зря! Письмо оказалось, во-первых, подделкой, а во-вторых, призывом к предательству Родины. Подписано оно было Михаилом Михайловичем Мордкиным и адресовано Асафу Мессереру, но я уверена, что писал его товарищ Мордкин кому-то другому. Учитель пишет кому-то из своих учеников, а Асаф Михайлович, хоть и занимался в студии Мордкина, но в педагогах Михаила Михайловича уже не застал. Те годы товарищ Мордкин провел в Грузии, а в московской студии от его имени преподавала Антонина Михайловна Шаломытова. Мне все это известно достоверно, потому что как раз во время гражданской войны я работала в Тифлисе в театре товарища Мордкина. Возможно, зная о моем знакомстве с Мордкиным, злоумышленники и решили передать письмо через меня. В глазах Асафа Мессерера это было бы естественно. Не учли негодяи только, что Мессерер с Мордкиным никогда не были знакомы. Не предусмотрели так же и то, что я распознаю подделку и пойму, что Асафа Михайловича попросту хотят «посадить на крючок». В точности, как меня с письмом Каринской. Мечтают вынудить Асафа Михайловича написать ответ Мордкину и начать шантажировать, сделав марионеткой. У N на такое кишка тонка, поэтому считаю, что за спиной у N стоит целая вредительская организация или шпионская сеть.

С таким поворотом я мириться не собиралась. Асаф Михайлович — любимый артист товарища Сталина, ведущий танцор Большого театра, покровитель нашего харьковского театра и душа всего советского балета. Судьба его живо волнует всех граждан нашей страны. Я заявила N, что надо бросить эти грязные игры или я пойду на крайние меры и пожалуюсь, куда следует. В ответ звучали лишь угрозы и увещевания. Мне пришлось действовать.

Это письмо я пишу под копирку. Оригинал несу вам, в Общественную приемную Наркомата. Копию прячу в надежном месте, чтобы мое доверенное лицо могло найти его и предъявить суду, если N пустит угрозы в действие и меня арестуют за связь с Варварой Каринской раньше, чем Наркомат рассмотрит мое дело.

Я нарочно не несу это письмо ни в НКВД УССР, ни в ОГПУ, потому что лично знакома с парой человек оттуда, и могу сказать, что они настоящие болваны.

Хочу, чтобы мою судьбу решал компетентный человек, потому и избранный народным комиссаром, что заботится о людях и защищает их, а не просиживает штаны в учреждениях, растрачивая нервы народа на пустые формальности и ожидания».

15

Неожиданная развязка. Глава, в которой становится грустно


— Как-как? Мессерер Мордкину не ученик? Вот это номер! — Изучив все три письма, Илья, который отчего-то и так сегодня был непривычно весел, пришел в еще лучшее расположение духа. — Это как понимать, товарищ Морской? Я лично видел, что в твоей статье в «Ді Тромпете» написано «Мессерер — блестящий ученик студии Мордкина»! Ты что, выходит, обманул?

Представляя инспектору результаты расследования, члены группы — все как один — были готовы получить нагоняй за самостоятельность или за то, что сразу не рассказали про первые письма. Готовы были к страшному скандалу, мол, лучший танцор страны подвергся моральному покушению, а этого никто и не заметил… Веселья же и претензий к давней статье Морского никто не ожидал.

— Скорее недоговорил, чем обманул. Ученик студии, и ученик Мордкина это разные вещи, — оправдывался Морской. — «Ученик студии Мордкина» звучит эффектно, а читателю, прежде всего, нужно настроение. Я и не искал имя конкретного педагога или сведений о том, где был сам Мордкин в то время. Если каждый раз докапываться до таких подробностей, массу времени убьешь зря…

— А если не докапываться, как видишь, — убьешь массу людей. И тоже зря, — парировал инспектор. — Не думал бы преступник, что поймает товарища Мессерера на удочку этим письмом, не стал бы ничего требовать от Нино́…

— По-вашему, душитель изучал товарища Мессерера по моей статье?

— Иначе почему он, вторя вам, ошибся с педагогом? То-то! — Инспектор бодро подмигнул и зашагал по кабинету. — Но это хорошо! Теперь мы точно знаем, к кому он подбирался. Осталось понять, зачем все это было сделано, и, собственно, кто виноватый.

— Э… Так не говорят, — поморщилась Света. — «Кто виноват?» вы хотите спросить, — и поспешила перевести тему, увидев, что инспектору совсем не хочется знать о своих ошибках. — Зато теперь мы знаем, что нашего душителя, ну, то есть N, подбил на преступление кто-то, кто читает на немецком. «Ді Тромпете» — это же немецкий журнал. Круг подозреваемых сузился.

— Это Харьков, Света! — вздохнул Морской. — Четверть города говорит на идиш, соответственно прекрасно понимает немецкий. Не говоря уже о немцах, коих тоже тут немало. И о студентах, жаждущих читать Гете и Маркса в оригинале. И… — Морской выжидательно посмотрел на инспектора, не зная, к какой группе знатоков его отнести.

— И тех, кому все местные иноязычные издания регулярно переводятся по долгу службы отделом переводчиков, — пояснил Илья и поддержал Морского: — В этом городе немецкий — не примета. И вообще, забудьте про тех, кто надоумил N. Давайте вычислим самого душителя. Все согласны, что N из письма жертвы и есть преступник? — Инспектор обвел присутствующих победным взглядом и сказал: — А я вот сомневаюсь. Простое совпадение, что товарищ Мессерер фигурирует в нашем деле и при этом на газетных снимках находится так близко к жертве в момент убийства? Быть может, Мессерер и задушил Нино́?

— Что? Как? Какая чушь!

— Спокойно, дайте мне договорить. Что, если ваша Нино́ все же пожалела N? Ну, или испугалась. И понесла-таки письмо Мессереру. Представьте себя на месте знаменитого танцора, мэтра, приехавшего оценить работу подопечных из опекаемого театра. И тут вам передают письмо! Явную подделку. Явно специально, чтобы потом шантажировать вас. Вы умный человек, все понимаете, злитесь и в порыве ярости убиваете того, кто вам принес это гадкое и опасное послание.

— Тогда бы до убийства они ругались. Или хотя бы разговаривали. Это увидели бы все, кто был за сценой, — вмешался Морской.

— Быть может, — пробормотал Илья рассеянно. — Это версия всего лишь. Я завтра встречусь кое с кем еще раз. И после этого уж точно буду знать, были ли причины у товарища Мессерера так рьяно опасаться подобных провокаций… — Тут Илья снова улыбнулся. — Но это — завтра. А сейчас внимание! Я докажу, что тоже не шиком лит и на прорыв способен.

— Не лыком шит! — поправила Светлана и вжала голову в плечи под гневным взглядом инспектора. — Простите, я случайно…

— Случайно или нет, но вам меня не сбить! Вот результат труда моей недели! — Илья раскрыл на столе альбом, разворот которого был исписан и исчерчен. Таблица с множеством стрелок и ячейками, полными мелких букв, на первый взгляд казалась совершенно непонятной. Но, присмотревшись, присутствующие поняли, что инспектор, которого до этого все они подозревали в лени, проделал действительно огромную работу. — Подозреваемые! Все, кто был неподалеку от убийства, — громко провозгласил инспектор, показывая на один из столбцов, а потом бегло начал читать одну из строк: — Анчоус, он же Михаил Александрович, он же человек, лгущий всем про дату увольнения из цирка, имеет алиби в виде часов на газетном снимке. Повод ненавидеть Нино́ — она человек, а он известный человеконенавистник. Далее! Подозреваемый Саенко — тут вам Морской расскажет. Причины к недоверию имеются, но алиби, однако, тоже есть… Мотив? Таким мотив не нужен, — инспектор охнул, бросив на Морского многозначительный взгляд. — Извините, накатило! Ладно, продолжим. Подозреваемый Мессерер… Это мы уже обсудили. Еще возле места убийства крутился директор Рыбак. В общем, вот вам списки. Смотрите, изучайте, выбирайте… Вам многое про всех уже известно, но есть и свежие сведения. Например, новость про Дуленко — это был ее первый урок вокала. Подозрительно!

Какое-то время инспектор молчал, ожидая, пока присутствующие освоятся с таблицей.

— Пока вы в поисках гипотезы, я изложу свою, которая мне нравится больше остальных. Хотите? Мне кажется, был сговор. Между Мелеховым, Дуленко и Литвиненко. Мелехов, конечно, просто продался, поэтому и сделал ЗТМ, как раз когда убийце нужно было красться незаметно. Дуленко обеспечивала алиби. Она и сейчас уверенно утверждает, что Литвиненко все время была рядом, — инспектор обвел несколько раз имя Валентины карандашом и тут же начал стирать нарисованное, чтобы не портить общую картину. — А задушить должна была бы Литвиненко, — приговаривал он при этом. — Вы, Морской, говорите, что, подслушав разговор убийцы, слышали совершенно незнакомый, явно измененный голос? А кто владеет голосом настолько, что может его лихо изменять? И, кстати, только у нее, как сообщает пресса, дыхание поставлено так хорошо, что она запросто может петь и активно двигаться при этом. Вы же понимаете, что петь и убивать, значит, она тоже умеет. Поющий удушитель… Аж жуть хватает.

— Она могла быть N! — ахнула Света, настолько впечатленная, что даже не стала придираться к неправильной фразе инспектора. — Тогда понятно, почему Нино́ ее жалела и не назвала имени…

— Я знаете, что еще про нее раскопал? — еще больше обрадовался инспектор. — Не поверите! Она националистка! Наверняка мечтала о срыве суда над СОУ! Да-да, похоже, наша первая версия была верная. Только способ другой. Сорвать не путем дисквалификации меня и безопасности в театре, а путем обращения через товарища Мессерера в вышестоящие инстанции. В самые вышестоящие. Понимаете? — Илья перешел на священный шепот. — Наверняка она хотела попросить Мессерера замолвить словечко перед Вождем. Все они, гады, мечтают к нему подобраться, чтобы о чем-то попросить. Не к Мессереру, конечно, а к товарищу Сталину. Ей не дали подобраться, ее хотели рассекретить, и ей ничего не оставалось, как уболтать свою подружку Дуленко и наемника Мелехова помочь ей придушить строптивицу.

— Вы с ума сошли! — засмеялся Морской. — Мария — придушить? Да она добрейшей души человек. Мария — душа театра, зачем ей увечить его, оставляя без рук, то есть без Нино́? Кроме того, Мария Ивановна уважала Нино́. Будучи приглашенной в труппу, Литвиненко не соглашалась выступать, покуда в опере не будет украинского репертуара. Все были в ужасе, а Нино́ открыто заявляла, что певица молодец.

— Вот и вы вспомнили о националистических заскоках гражданки Литвиненко-Вольгемут. Когда-то требовала украинский репертуар, теперь решила требовать оправдание для Союза освобождения Украины. Время на месте не стоит, и наша злодейка прогрессирует.

И вдруг… Николай вскочил, стукнул кулаком по столу и прокричал:

— Молчите, умоляю! Вы навели меня на мысль, я заклинаю: сейчас же прекратите говорить, а то я не смогу переварить то, что стучится у меня в мозгу. Я, кажется, уже сказать могу, что точно знаю, кто убил Нино́. Нет! Пара доказательств все равно понадобится… Дядя, не кричи! Я должен все достроить кирпичи…

Коля схватил со стола стакан воды, чуть-чуть отпил, а остальное резко вылил себе в лицо.

— Фух! — вздохнул он с облегчением. — Так-то лучше, а то совсем разнервничался. Дядя Илья, ты гений! Ты сказал «время не стоит на месте»? Вот именно! Как же я раньше не догадался! Теперь у нас в руках есть почти все ниточки…

Окружающие удивленно переглядывались. Коля, конечно, выглядел как сумасшедший, но вдруг он и правда что-то понял?

— Ты знаешь, кто убийца? — подозрительно сощурился инспектор.

— Вообще-то да. Но только чтобы все это узнали — ну, то есть получили бы неопровержимые доказательства, — мне нужно немного подготовиться. Дядя Илья, ты должен мне поверить. Отпусти меня восвояси, а я из этих освоясей тебе приведу убийцу. Встретимся через час на проходной театра, и я все объясню. А вы, друзья, прошу, поверьте в меня, ничего не спрашивайте, просто помогите! Ирина, я вас хочу отправить по редакциям. Надо расспросить кое-каких людей…

И Коля, проводив Ирину до двери, вполголоса рассказал, что от нее требуется. Морского он послал домой к Ларисе. Светлану — в штаб за важными уликами. А сам сказал, что побежит в театр, чтобы еще раз кое-что проверить.

— Уф! Кажется, получается, — взволнованно прошептал Коля, когда распределил внутри группы все дела. — И ведь это было очевидно! Как же я сразу не догадался!

* * *

Через час восседающий, как обычно, за своим вахтерским местом Анчоус был явно удивлен и недоволен очередным собранием на проходной. Илья Горленко сидел рядом с ним и, нервно тарабаня пальцами по столу, ждал от племянника объяснений.

— Предупреждаю, — говорил он, — у меня по плану важные встречи, которые могут дать наводку на убийцу. Ты, Колька, и так забрал у меня час времени, поэтому, если твоя речь ни к чему не приведет, будешь наказан…

— Непременно будет! — На последних словах с улицы на проходную влетел ОГПУшник Игнат Павлович с тремя помощниками. Сразу за ним, с трудом перетаскивая через порог треногу штатива, ввалился… Григорий Гельдфайбен.

— Фотографа мне на оперативные репортажи никто не выделил, так что я сам себе теперь и жнец, и на дуде игрец, а без штатива у меня снимки не получаются, — деловито пояснил он и, развернувшись к ОГПУшникам, буднично поинтересовался: — Где будет задержание? Мне бы, чтоб репортаж хороший вышел, как вы просили, лучше заранее знать дислокацию.

— Здесь и будет, — ответил злобный тип.

— Э, погодите, — Григорий кивнул Ирине в знак приветствия, а потом с недоумением показал на Николая. — Вы не говорили, что на месте будут другие представители прессы. Не то чтобы я имел что-то против ученика товарища Морского, но, да простит меня Ирина Александровна, у нас совершенно разные методы. Одни ради увеселения публики вытягивают историю из ничего, а другие договариваются с солидным ведомством и ждут настоящих значимых фактов. Логично же, что те, кто ждет, должны быть вознаграждены хотя бы временной монополией… Вам нужно контролируемое освещение в прессе, мне — факты. Так для чего нам ученик Морского?

— Он тут вообще-то главный персонаж, — хмыкнул ОГПУшник и переключился на объяснения с инспектором Горленко: — Ваша неделя истекла. Теперь я беру ситуацию в свои руки и первым делом арестовываю главного подозреваемого. То есть Николая Горленко. Как ни пытались вы запутать следы, я помню, на чем закончил.

— Э! Какого черта? — подскочил инспектор. — Прошло всего пять дней!

— Да. Это советская рабочая неделя. Вы за продвижением пятилетки вообще следите? Страна переходит на новый календарь — пятидневная неделя с одним индивидуальным плавающим выходным. Непрерывное производство — слыхали про такое? Пока еще, конечно, не все перестроились. Многие даже дни недели именуют по-прежнему, а не по порядковым номерам. Но мы должны равняться на будущее! Так что ваша неделя истекла. Если хотите, готов предъявить постановление о введении на производстве пятидневной недели.

— Готовы? Предъявите! — вмешалась Света, сидящая на подоконнике сбоку от входа. В руках она держала папку с запрошенными газетными вырезками и была готова пуститься в бой за право Коли оправдаться. ОГПУшник резко обернулся, явно собираясь огрызнуться, но вмешался Николай.

— Постойте! Очень хорошо, что вы пришли, Игнат Павлович. И пресса тоже будет очень кстати. Как и обещали, мы раскрыли дело. Сейчас с задания вернется товарищ Морской, и я вам предоставлю всю картину. Вы ж подождете еще полчаса? Потом, надеюсь, у вас отпадет желание меня арестовывать.

ОГПУшники переглянулись и согласились выслушать. В помещение как раз просочился густой бас, раздающийся с крыльца:

— О! Мы живем в счастливейшее время. Как ты писал? Нет почвы для уныния! Верно подмечено! Но только не для нас. Мы все травмированы прошлыми делами. А вот наши дети уже будут счастливы. Они не помнят приторной роскоши дореволюционных витрин, поэтому мечты их сводятся к нормальным здоровым желаниям, которое молодое государство способно реализовать. Они не знали, и уже не узнают ни голода, ни войны, а знают честное стремление родителей улучшить показатели, ускорить пятилетку… Они без буржуазных предрассудков и органично смогут быть счастливы коллективным счастьем, не требуя ничего личного. Они и будут жить при коммунизме.

— Яков, ты докурил? Пойдем уже скорее! — раздалось в ответ ворчание Морского.

Через миг оба уже были внутри.

— Вот! — Морской показал на Якова: — Привел, как ты просил. Но учти, я Якова буквально вырвал из постели. Если все это не очень важно, то оба мы с ним очень пострадаем. Меня разорвет на части бывшая жена, а его — нынешняя.

— Я это понимаю! — Коля постарался собраться с мыслями и, как назло, ужасно занервничал. — Да понимаю! И умоляю! Меня без спросу не прерывать! Ведь кто убийца, я точно знаю! Прошу послушать! Прошу понять!

Тьфу! Снова стих! Да чтоб он стих!

Коля тихонько выругался.

— Когда Николай сильно волнуется, начинает говорить стихами, — пояснил приятелю Морской.

— Бывает, — с пониманием кивнул Яков. — В последнее время это весьма распространенное проявление невроза. Встречается как от перенесенных психотравм, так и наследственное. У вас в семье встречались графоманы?

Коля аж поперхнулся от возмущения. И тут же перестал нервничать.

— Нет, не встречались! — ответил он твердо. — Просто я поэт. Но это к делу отношения не имеет. Внимание! Сейчас я, как и обещал, скажу, кто убил Нину Ивановну Толмачеву. Начну издалека. — Коля вышел на середину комнатушки и многозначительно поднял указательный палец вверх. — «Время не стоит на месте», — случайно сказал дядя Илья, и я понял, наконец, что меня так смущало на снимках с этой проходной. Света протянула Коле папку с нужными газетными вырезками. — Вот фото раз. Вахтер Михаил Александрович дает интервью журналистам. Рядом, обратите внимание, висят часы. Вот эти, — Николай показал на стену, где по-прежнему висели часы с гордой надписью «Гострест Точмех». — На фото ровно пять часов, заметьте. Вот снимок два! Присмотримся к заднему плану. На месте вахтера восседает директор Рыбак. Тоже дает интервью. А на часах, опять же, ровно пять. А снимок три запечатлел Саенко. Директор тоже тут, но, посмотрите, он уже без шубы. А на часах-то снова то же время! — Коля радостно хлопнул в ладоши. — И алиби немедленно рассыпается в прах. Достаточно было остановить часы, чтобы получить такое алиби. Умно! Но кто из них это придумал? Саенко, Анчоус Михаил Александрович или же директор? — Николай обвел присутствующих пристальным взглядом, словно ожидал ответа, но тут же сам продолжил говорить: — Тут мне, конечно, очень помогли сведения от сотрудников театра и то, что я решил подойти к делу с другой стороны. Мы как-то упустили разговор, который слышал товарищ Морской. Убийца заранее знал, что нападет на Нино́ в пять часов. Откуда он мог знать, где костюмерша будет в это время? Оказалось, все просто. Чтобы взять ключи от сцены, любой работник должен заказать их накануне. Получить на это письменное разрешение от директора и записаться в журнал к вахтеру! — Все взгляды обратились на Анчоуса. — То есть Саенко отпадает, — продолжил Коля. — О том, что Нино́ откроет сцену и в пять будет за сценой, заранее знали Анчоус и Рыбак.

— Эй! Молодежь, куда ты клонишь? — нехорошо сощурился вахтер. — Журнал с запросом на ключи в моей каморке лежит вот прямо наверху стола. Кто хочешь, в том числе и ты, мог посмотреть все записи спокойно.

— Но почему-то только вы, Михаил Александрович, буквально заставили репортера сделать ваш снимок, — прошептала Ирина, начиная понимать, к чему клонит Николай. — Я была сегодня во множестве редакций. Узнавала обстоятельства, при которых делались снимки. За интервью с директором Рыбаком брались все, кому не лень. А Михаил Александрович устроил целую сцену, крича о том, что вахтеров недооценивают, а они всегда мечтали попасть в газеты.

Анчоус часто-часто заморгал, ничего не отвечая.

— Вот и еще один кирпичик к обвинению, — сказал Николай. — Пока я этого еще не знал и выбирал между двумя подозреваемыми. Оба, кстати, не походили на душителей комплекцией. Я вспомнил про обман вахтера с датой увольнения из цирка и позвонил в тамошний отдел кадров. Когда уволился Михаил Александрович, там не знали, но знали, что он работал… силачом! Да-да, феноменальный тяжелоатлет, который на вид обычный человек, а на деле и лошадь поднять может. Так и писали на афишах. — Анчоус после этих слов весь сжался, словно желая продемонстрировать, что никакой силой не обладает. — А еще, Михаил Александрович, вы зря обманули нас про записи в журнале, — не отставал Коля. — Мне не давали покоя слова Светы о том, каким качественным советским карандашом наш вахтер делал записи в журнале. Что это еще за новости? Как это — качественный карандаш? И тут я вспомнил, как в день убийства видел по-настоящему качественный карандаш-автомат у редактора Серафимы Гопнер. И доставала она его как раз на проходной. Я сверил записи в журнале и текст, написанный мне товарищем Гопнер, — карандаш один и тот же. Товарищ Гопнер забыла его на проходной после того, как проводила тут летучку. И это было уже после убийства. Кроме того, оказалось, ни по каким должностным обязанностям товарищ вахтер не должен был переписывать тех, кто заходил в дверь, ведущую на сцену. Он сделал это по собственной инициативе. И я уверен, сделал уже после убийства. Нарочно, чтобы подбросить следствию подозреваемых. Они, конечно, были там в то время. Но кроме них ведь был еще он сам. О чем не написал. Еще и подло оговорил меня, не записав, что я вышел обратно.

— Подло? Оговорив? Да я тебя не видел! — окончательно вспылил Анчоус. — Не видел, потому и не вписал.

— Не видел, потому что был за сценой. Где выжидал удобного момента, чтоб броситься на бедную Нино́. — Коля вдруг отошел в сторону и галантно поклонился. — Яков Иванович, прошу. Ваша очередь!

— Ну хорошо. Так! Милый мой! — обратился Яков к Анчоусу. — Смотрите на прибор и не волнуйтесь. Я врач. Я вам вреда не причиню.

Яков вынул какой-то странный мигающий красным светом фонарь, издающий звуки, похожие на сигнал тревоги. Анчоус с секунду смотрел на этот прибор, а потом решительно зажмурился.

— Сквозь веки это тоже проникает. Сейчас вы нам расскажете всю правду.

— Какая дурость! Что за ерунда! Я буду жаловаться на этот произвол! — не своим голосом закричал Анчоус. Вернее, своим. Но тем вторым своим, которым он говорил во время первого визита ОГПУшников.

— Достаточно! — громко воскликнул Морской. — Подтверждаю. Именно этот голос я слышал на проходной перед убийством. Именно он говорил, что все случится ровно в пять часов. Готов дать показания и поклясться перед лицом товарищей, что слышал, как ни грустно, именно второй голос товарища вахтера.

— Я? Нет! Да что это такое? Вы сказали, я расскажу правду, а я ничего не рассказал.

— Я пошутил, — ответил Яков, пряча прибор в саквояж. — Средств вынудить кого-то говорить правду в науке очень мало. И их разрешено применять только в стационаре под наблюдением врача. А этот прибор был призван растревожить вас и выудить из подсознания ваш второй голос. Вы ведь сами рассказывали, что, когда возбуждены, не можете от него избавиться. Вы не волнуйтесь. Сейчас у всех взрослых людей какие-то неврозы. Кто-то от нервов рифмами говорит, кто-то — чужим голосом.

— Эй, хватит! — вмешалась вдруг Светлана. — Поэта обидеть каждый может. Я тоже раньше обижала и стыжусь. На самом деле, Коль, ты просто… ух! Столько подметил, столько разгадал! Прости, что я тебя считала глупым…

— Действительно хватит! — ОГПУшнику Игнату Павловичу надоели пустые разговоры. — Представленных доказательств достаточно, чтобы задержать вас, товарищ вахтер. Чистосердечное признание облегчит вашу участь…

— Михаил Александрович! — Инспектор Горленко тоже подключился. Взял окаменевшего вахтера за плечи и развернул к себе. — Что ж это делается? Я ж тебя, паскуду, столько лет знаю. Послушай, я понимаю, ты был не в себе. Расскажи все, как на духах! Я не смогу тебе помочь, если не расскажешь! Эй!

Вахтер, опомнившись, вздрогнул и капризно скривился.

— Я не хочу в тюрьму! И к следователю не хочу! Допрос меня добьет!

— Спокойно! — Инспектор все еще держал преступника за плечи. — Ты, главное, признайся. Хочешь, никакого кабинета следователя не будет? Пойдем сейчас спокойно наверх к Рыбаку, попьем чайку, как раньше. Ты расскажешь все, как надо… А?

— А мне потом дадут немного времени, чтоб написать письмо своей любимой? — неожиданно пошел на сделку Анчоус. Инспектор утвердительно кивнул, и бедный вахтер, словно ребенок, радостно захлопал в ладоши. — Дадут? Ты обещаешь? Полчаса? Я напишу ей, напишу ей, напишу ей…

— Идите с ним! Начните без меня, — устало сказал инспектор, протягивая ключ от кабинета директора Рыбака ОГПУшникам. — Я догоню вас через полминуты. Хочу проверить эту его справку об увольнении. Вот черт! Не ожидал я… Как же ж так?

— Улыбочку! — не к месту выпалил Григорий и сделал общий снимок, прежде чем Анчоуса увели наверх.

Оставшийся внизу инспектор никак не мог взять себя в руки.

— Ты, Колька, конечно, молодец! — говорил он, хлопая племянника по плечу. — Хотя я до сих пор еще не верю. Обычный вредный старикан, и вдруг — убийца. Ну, не обычный, но…

— Он явно болен! — вмешался Яков. — Собственно, для таких, как он, и существует кафедра судебной психиатрической экспертизы. Если не возражаете, я заберу его к себе. Во-первых, есть такие препараты, которые помогут вам в дознании. А во-вторых, установив диагноз, мы сможем справедливо смягчить наказание…

— Спасибо! — озвучил общую мысль Морской. — Я, хоть терпеть не могу этого дедугана, но тоже понимаю, что вряд ли он хладнокровный убийца. Наказание должно быть соответствующим. Нино́ до последнего скрывала его имя, потому что жалела его… И сейчас, я уверен, в чем смогла, облегчила бы его участь…

— Жалела и дожалелась! — вновь обретя свою привычную саркастическую ухмылку, сказал инспектор, выходя из каморки убийцы. — Справка как справка, — сказал он, показывая бумагу с приказом об увольнении Анчоуса из цирка. — Удивительно даже, почему наши так промахнулись с датой, — и пообещал в ответ на удивление присутствующих: — Я позже расскажу, сейчас пора к допросу. Не ровен час товарищи ОГПУшники запугают дедугана, и он не станет признаваться.

* * *

Илья вернулся вновь на проходную довольно скоро.

— Все получилось, он во всем сознался, — сказал он. — Попросил на полчаса оставить его одного, чтобы спокойно написать письмо любимой бабе. Полчаса — не ахти какая роскошь, я обещал выполнить просьбу. Хотя ОГПУшники пытались возражать. Парни остались охранять кабинет, шеф их помчался отчитываться начальству, а я пришел вам кое в чем сознаться. Дело в том, что наш Анчоус, кроме своих прямых вахтерских обязанностей, был еще внештатным сотрудником НКВД. Осведомителем, если быть точным. Моим осведомителем.

— Что? — вырвалось у Ирины. — Анчоус — информатор? Столько лет общались, и даже в голову не приходило… Какая мерзость!

— Похоже, этот факт вас задевает больше, чем то, что он убийца! — парировал инспектор.

— Убийцей он стал от психической болезни, — Ирина с надеждой взглянула на Якова, но тот пожал плечами, мол, пока ничего точно сказать не могу. — Ну или, как нам писала Нино́, убийцей он стал по принуждению. А информатор…

— Информатор тоже по принуждению, — констатировал инспектор. — Михаил Александрович на самом деле имел очень грязное прошлое. Очень! Я заглянул в его дело, когда вы, Морской, обратили внимание на странную дату увольнения из цирка. Раньше я как-то и не интересовался, отчего Анчоус работает на мое ведомство. Он достался мне от прежнего куратора театра. Ну, информатор и информатор. О чем просишь, докладывает… — Услышав презрительное хмыканье Ирины, инспектор слегка отвлекся: — На вас, кстати, Ирина Санна, давал исключительно положительные характеристики. Вас, товарищ Морской, вечно хаял, но настолько в несущественных моментах, что мне, при всем желании, даже к рапорту было совестно такие жалобы прикладывать. Не важно, — он опять вернулся к сути. — В общем, я решил узнать, за какой крючок держат для меня Анчоуса, и выяснил, что во времена немецкой оккупации при гетмане и позже при власти Директории наш вахтер работал… палачом. В самом буквальном смысле — исполнял приговоры при городской тюрьме. Кого конкретно он казнил, не знаю, но позже согласился работать с НКВД, если только ему простят тот период. Вероятно, казней во времена Директории было не так уж много, потому что его простили… И даже документ, вон, соорудили, мол, человек все это время трудился в цирке.

— А почему вы не рассказали это нам сразу, как посмотрели дело? — нахмурился Морской.

— А почему я должен был рассказывать? — удивился инспектор. — Вопросы тут, как говорится, задаю я. Человек — мой агент, хороший сотрудник и имеет алиби на момент убийства. С какой стати мне его раскрывать? Сейчас, когда все так смешалось, и он оказался психом и убийцей, я, конечно, должен… — Инспектор сокрушенно покачал головой. — Я же не знал, что мог так ошибиться и не распознать злодея. Впрочем, в главном мы с вами были правы. Вся каша заварилась из-за СОУ. Анчоус вырос в Киеве, и в юности был влюблен в писательницу Старицкую. Вернее, в юности она его отвергла, а был влюблен он и всю юность, и всю жизнь… — Горленко, кажется, искренне жалел своего агента. — В ту самую Людмилу Старицкую, что сейчас одна из подсудимых, состоявших в «Союзе освобождения Украины». Там все не очень гладко. Сначала обвинялась поэтесса Черниховская, дочь Старицкой. Но в процессе следствия мать убедила ЧК, что дочь ни при чем, а в заговоре участвовали они с мужем. Родители сменили дочь на скамье подсудимых. И это привело нашего Анчоуса в бешенство.

— При чем же здесь Нино́? — не выдержала Света.

— При Мессерере, — загадочно ответил инспектор. Но потом все же пояснил: — Анчоус стал строчить анонимные жалобы, мол, Веронику Черниховскую надо расстрелять (желательно вместе с отцом), а невиновную Людмилу Старицкую отпустить. Я про все это не имел понятия, и лишь из его рассказа сейчас узнал, что вытворял мой подопечный. На жалобы никто не реагировал, и вот тогда храбрый вахтер решил вынудить Асафа Мессерера передать письмо с описанием происшедшего товарищу Сталину.

— Хотите сказать, Анчоус сам раздобыл письма Каринской и Мордкина, сам составил план шантажа, сам принял решение об устранении Нино́? Не слишком ли мудрено? Старик не производит впечатление гения, — снова вмешалась Света. Но тут же пошла на попятную: — Хотя ведь мы же точно знаем, что после убийства он стал хладнокровно и изобретательно заметать следы. Останавливать часы, делать записи в журнале…

— Да, — подтвердил Яков. — Поврежденный мозг бывает очень изобретателен.

— Сейчас он все допишет, и будем оформлять, — вздохнул Илья. — На самом деле я, конечно, в ужасе. Но, в целом, рад. Ведь мы раскрыли дело! Я поздравляю вас, друзья! Мы победили. Я думаю, для каждого найдутся слова благодарности у моего начальства. Мы сделали большое дело — предотвратили очернение важного государственного обвинительного процесса. Ну и не оставили убийство безнаказанным. Нужно вздохнуть с облегчением и успокоиться.

— Погодите! — Морского осенило. — Так попросту не может быть! Анчоус с кем-то обсуждал подробности дела! Я ведь слышал его телефонный разговор!

— Увы и ах! — демонстративно развел руками инспектор. — Я тоже был бы рад, если бы был сообщник. Одно дело схватить организацию злодеев, другое — никому не известного психа-одиночку без какой-либо антисоветской подоплеки. Но Михаил Александрович утверждает, что действовал один, а разговор, который вы слышали, якобы состоялся между его тайным голосом и внутренним «я». Такая ерунда. Сперва я тоже не поверил, но он воспроизвел нам все это так, как говорил в тот день, и, знаете, я тоже со стороны подумал бы, что это настоящий диалог. И, если бы рядом был телефон, я решил бы, что это диалог по телефону…

— Вполне возможно, — кивнул Яков. — Все больше убеждаюсь, что обвиняемый нуждается в госпитализации. Хотя… Сам смог позвать свой тайный голос? Не из-за нервного напряжения, а нарочно? Мне бы нужно лично посмотреть на это действо.

— Нет проблем! Пойдемте посмотрим! — вдруг завелся инспектор. — Не верите мне, поверите собственным глазам. Прервем на секундочку нашего писаку и попросим снова воспроизвести сцену с диалогом. Пока вы будете решать, куда его оформлять — к вам или к нам, он все как раз допишет. Говорю вам — дело закрыто! Забудьте и успокойтесь! Не хватало мне еще вместо благодарностей от начальства получить от вас порцию новых хлопот с необходимостью дополнительных перепроверок… Вот неугомонные!

Последние слова инспектор бубнил, решительно поднимаясь на второй этаж. Члены гражданской следственной группы, Яков и Григорий с треногой штатива шли следом. У кабинета директора их остановили.

— Воспрещено! — сказали ОГПУшники. — Инспектору Горленко можно, а остальным нет.

— Что за глупости? Это мой подозреваемый, кого надо, того к нему и веду. Где ваш шеф? — завелся Илья. — А, да, ушел рапортовать… Что? Я и попросил никого не впускать, кроме меня и вашего шефа? Да? Ну, так я отменяю просьбу. Что значит нельзя? Ну да, я попросил, и по моей просьбе ваш шеф приказал… Ах, только он может отменить приказ? Вот демоны! Морочат голову… А знаете что? Я попрошу Михаила Александровича выйти к нам сюда.

Не дожидаясь согласия конвоиров, инспектор решительно шагнул в кабинет.

— Смотрю, у вас серьезная дисциплина, — улыбнулся Яков. — Это хорошо. У нас ребята, что охраняют палаты, вечно то на обед уйдут, то еще куда. Спасают лишь решетки на дверях и окнах…

Яков не успел договорить, потому что из кабинета послышался выстрел, а затем душераздирающий вопль.

— Ко мне! На помощь! Врача! — изменившимся голосом кричал инспектор Горленко, каким-то образом выкрикивая все эти фразы одновременно.

Пока присутствующие переглядывались, в кабинет ворвался невесть откуда взявшийся Игнат Павлович. За ним, отталкивая друг друга и невольно устроив заварушку в дверях, ввалились Николай, Яков, Морской, бросивший штатив Григорий и молодые ОГПУшники. Ирина со Светой предусмотрительно застыли на пороге.

В первую минуту Морскому показалось, что Анчоус повалил инспектора на стол, а тот обороняется с помощью револьвера и Игната Павловича. Валяющиеся рядом стул и табуретка усиливали ощущение спонтанной драки. Но через миг стало ясно, что все совсем не так. Навалившееся на обезумевшего Илью тело Анчоуса было совершенно бездыханно. Язык вывалился, лицо посинело, на губах выступила пена… Шею сдавливала петля с отстреленным огрызком веревки, оставшийся конец которой болтался высоко над столом на крюке для лампы. Илья отстрелил веревку, чтобы освободить Михаила Александровича из петли.

— За шторой кто-то есть! — вдруг прокричал Николай. — Стой! Не уйдешь!

Но за пузатой гардиной гулял лишь сквозняк, порожденный распахнутой форточкой.

— Да хватит его щупать, Игнат Павлович! Снимите его с меня! — взмолился инспектор. — Я думал, что еще успею помочь, подскочил поближе, прострелил веревку, а он как навалился. Тяжелый, гад!

— Мертвец всегда такой, чего ж вы хотели, — спокойно проговорил ОГПУшник, приказывая своим ребятам переложить Анчоуса на пол. — Увы, спасти его вы бы уже не смогли. Повесился уже давно… Это наш промах. Мы зря раскисли, подчинившись этим вашим соплям про «я же обещал, надо оставить наедине на полчаса»… Конечно, такое сложно предусмотреть. Старик был… слишком стар для закидонов. Но вот результат: письмо на столе и труп с петлей на шее… Черт!

— А в помещение кто-нибудь входил? — не унимался Коля.

— С момента, как мы все вместе вышли, оставив товарища обвиняемого писать письмо, до данного эпизода в кабинет никто не входил, — ответил кто-то из ОГПУ.

Несколько пришедший в себя инспектор подошел к столу и прочел строки, написанные Анчоусом в последние минуты жизни:

«Любовь моя, прости! Прошу учесть, что во всем виновата сила моих чувств и несправедливость».

— Какое нелепое помешательство! Интересно, Людмила Старицкая-Черниховская хотя бы помнит, что в юности у нее был столь пылкий и преданный поклонник? — упавшим голосом спросил инспектор и, сняв фуражку, прижал ее к груди.

* * *

Так, всего через пять дней после смерти Нино́ дело было раскрыто, а убийца наказан. Загадочный город Харьков, частенько отличающийся досадной неспешностью, на этот раз действовал решительно и быстро. Удовлетворенные (больше предотвращением жалоб на процесс СОУ, чем раскрытием убийства) местные власти задумались об официальных благодарностях. Разочарованные (ведь им не удалось прищучить конкурирующее ведомство) сотрудники ОГПУ, чтобы хоть как-то обозначить свою причастность, подробно расписали отчет о самоубийстве. Обрадованные ночным известием журналисты (на этот раз не только Григорий, ведь дело было беспроигрышным) принялись за сенсационные статьи. И лишь гражданская следственная группа, отправленная по домам строгим рыком инспектора «Дело закрыто!», — все, как один — вместо облегчения ощущали опустошение и тоску.

Было от чего! Оставшийся на свободе убийца имел все шансы остаться безнаказанным.

«О, как я рад, что этот яд остался под рукой», — вертелось в его мыслях. Удаляясь от места преступления, убийца ставил себе одну-единственную задачу: немедленно успокоиться. Увы, оставшись наедине с собой, он не мог сдержаться, вспоминал подробности происшедшего и впадал в крайнюю степень возбуждения. Не мог избавиться от воспоминаний, так же, как в тот раз, когда проданный старухой-знахаркой яд он проверил на одном никчемном человечке. Старуха (как же ж хорошо, что в поисках хорошо действующего снотворного он когда-то познакомился с этой бабкой!) не подвела. Яд и правда усыпляет строго через 7 минут после приема и убивает ровно через 15. Даже жалко, что знахарка живет в таком далеком захолустье и, после возвращения к нормальной жизни, к ней вряд ли можно будет наведаться еще раз.

«Вахтер был лжец, зануда и подлец. Тот, кто убил его, не гад, а молодец!» — глупые словечки продолжали самопроизвольно рождаться в голове убийцы, а сердце стучало все сильнее. На самом деле операция прошла успешно только чудом. Подсыпать яд пишущему любовное послание вахтеру было, конечно, несложно — каждый второй присутствующий норовил напоить рассекреченного вахтера то водой из графина, то газировкой из буфета, то чаем из термоса, любезно доставленного из вахтерской каморки. Веревка была привязана к крюку над лампой заранее, стул и табуретка стояли около стола. Надо было лишь вовремя и незаметно оказаться рядом, чтобы поднять тело на стол и затянуть петлю на уже бездыханной шее. Все должно было пройти гладко, но этот мерзкий следователь ворвался в кабинет! Его там вовсе не должно было быть! Удивительно, как он ничего не заподозрил. Был слишком занят — и это точно помощь от судьбы — попытками реанимировать вахтера. И упустил множество подозрительных обстоятельств.

«Все позади! Еще совсем немного — и мне откроется прекрасная дорога! Сейчас я должен только выжидать…»

Он достал снотворное и постарался расслабиться.

16

Покой нам только снится. Глава, в которой каждый сам кузнец своего счастья


На этот раз похороны были, мягко говоря, малолюдными. Никакого прощания в театре, никаких подготовительных мероприятий. Коллеги (даже те, кто знал Анчоуса много лет) не захотели прощать убийцу Нино́, родственников у него не оказалось, инспектор погряз в оформлении материалов по закрытию дела, и даже кладбищенские старушки, оплакивающие каждого покойника ради милостыни, отказались иметь дело с самоубийцей.

«Как все же дурно устроен человек! А может, это я такой», — думал Морской, стоя над гробом. Он понимал, что нужно отключиться от текучки, забыть об утреннем разговоре и подумать о чем-то, связанном с покойником. Но даже это он делал в крайне эгоистичной манере. Мда… Прощаясь с Нино́, он думал о встрече с Ириной, сейчас же не мог не вспомнить свою вторую женитьбу. Как ни крути, тем браком Морской был полностью обязан Анчоусу.

Дело было сразу после того, как Двойра, уставшая от вечных похождений мужа, сказала в очередной его ночной приход решающее: «Иди, откуда пришел». Отношения уже зашли в тупик, и это было скорее констатацией факта, чем разрывом. Пришел Морской из театра (в опере как раз проходила пышная вечеринка по поводу очередного юбилея), потому, будучи изгнанным из дома, туда и заселился. По тем временам ничего необычного в решении театрального критика какое-то время пожить в оркестровой яме не было. Во-первых, в опере и так жила тьма народу, а во-вторых, жилищный вопрос в первой половине 20-х стоял настолько остро, что даже знаменитый поэт Павло Тычина жил в редакции журнала «Красный путь» в бывшей ванной, сражаясь с крысами, обкусывающими его рукописи. Все было бы ничего, если б не взбунтовался Анчоус. «Буду жаловаться! — твердил он, хотя руководство театра не имело ничего против ночевок Морского. — По инстанциям пойду! Непорядок!» Кто знает, что так не понравилось противному вахтеру? То ли ажиотаж, вызванный общительным гостем: жильцы театра собирались теперь на громкие вечерние чаепития, где рассуждали о революции и искусстве. Ну так и что? А может, вахтера действительно раздражало нарушение правил. «Вам не положено тут жить! Вы не сотрудник театра, — возмущался он. — И не родственник сотрудника!» Когда увещевания про душу, родственную всем танцорам и певцам, не помогли, стремительная Анна (всего лишь альт из хора, но зато активистка профсоюза) решительно сказала: «Если надо быть родственником сотрудника — сделаем. Распишемся, Морской?» На следующий же день — скорей для красоты сюжета, чем понимая всю серьезность шага, — Морской утром пригласил Двойру на развод, а вечером зарегистрировал брак с гражданкой Анной Готлиб. На счастье, загсы того времени работали без всяких проволочек и в день ты мог с десяток раз жениться. Так, сам того и не желая, Анчоус повлиял на жизнь Морского. Фиктивный брак оказался крепок: вскоре выяснилось, что от редакции «Пролетария» молодоженам могут выделить комнатушку в одном приличном доме. Ну не отказываться же? В Морском инородность Анны — и стрижка под мальчишку, и вечная красная косынка, и невыпускаемая из напомаженных губ папироса, и манера хохотать в постели — всегда вызывала чувство острого любопытства. В ранней юности Анна жила в Киеве, ходила на все митинги подряд (например, была в рядах тех, кто голыми маршировали по Крещатику с плакатами «Долой стыд»), чуть позже обратила активность в более продуктивное русло и переехала в столицу помогать становлению профсоюзного движения театральных работников. Рассталась пара через два года, когда Анна, как давно и собиралась, уехала в Ленинград. Профессию певицы она всегда воспринимала как нечто факультативное, стремясь стать теоретиком марксизма, и, наконец — не без помощи Морского, руководившего подготовкой к экзаменам, — сумела поступить ленинградский институт. Все это казалось сейчас таким далеким прошлым, что, когда Анна недавно наведалась в Харьков — в том числе, чтобы забрать у Морского кое-какие свои книги, — он даже не сразу ее узнал, сказав, открывши дверь: «Опять? Да сколько можно? Все взносы я уже вчера сдавал!»

— Я спрашиваю, речь говорить будете? — На этот раз из воспоминаний Морского вырвал голос могильщика.

Члены гражданской следственной группы — а кроме Ирины, Светы, Коли, Морского и могильщика, у гроба никого не было — синхронно замотали головами. Но в последний момент Света вдруг передумала:

— Я скажу! Любой советский гражданин заслуживает справедливого расследования своей смерти, ведь так? Михаил Александрович, хоть и Анчоус, хоть и убийца, но все равно человек… — начала она торжественным тоном. — Мы с вами точно знаем, что это было не самоубийство…

— Не знаем, а чувствуем, — перебил Морской. — Мы ничего не можем доказать.

— В том-то и дело! — горячо поддержал Коля. — Раздобыть доказательства для начала расследования можно только… проведя расследование. А дело закрыто.

— Вы что, ничего не заметили? — ошарашенно заморгала Света. — У человека высотобоязнь. Была. Ни за какие блага мира он не смог бы добраться до люстры в том кабинете. Я, когда на стол взобралась, уже чуть в обморок не упала. А он должен был осилить еще стул и табуретку.

— А ведь и правда! — ахнула Ирина. — Вот вам и веский аргумент! Вы, Света, иногда такая молодец! Идемте же к инспектору скорее!

— Э! — не выдержал могильщик. — У вас не речь, а совещание какое-то. Так не делается! Я лучше сам скажу. Потом отблагодарите! — и, выудив откуда-то из недр ватника листок с текстом, он начал неожиданно громко декламировать, не меняя ни единой формулировки: — Сегодня мы провожаем в последний путь гражданина имя-фамилия-отчество-полностью!..

* * *

— Ни в коем случае! — В трамвае Морской, как обычно, пререкался с Ириной. Впрочем, сейчас она отстаивала Светину идею, поэтому косвенно он пререкался с обеими своими спутницами. — Никакого Доброжелателя мы искать не будем! Мало ли, что Нино́ сказала. Она думает, что он есть и знает все про это дело, а он так не думает. Раз до сих пор не объявился, значит, никакой он не Доброжелатель. И вообще никакого расследования вести мы больше не станем, — на этот раз Морской хоть и ругался, но говорил уверенно и твердо.

— Это еще почему?

— Я так решил. Видите ли, утром я узнал про нашего убийцу кое-что новенькое… Помните, Ларочка говорила, что отец ее подруги работает в Госпроме прямо над той общественной приемной? Я с ним связался пару дней назад и попросил узнать про 14 число. Он оказался человеком ответственным. К тому же контрамарки в наш оперный имеют волшебную силу. В общем, он узнал следующее…

Проговаривая факты, Морской все больше понимал, что перед ним действительно зацепка. Но что с ней делать, было абсолютно неясно. Нино́ действительно была в общественной приемной Совнаркома за день до смерти. И подала письмо с жалобой. Секретарь запомнила взволнованную даму в ярко-рыжем пальто капе, собирающуюся заявить о шантаже и преследовании. Нино́ была уверена, что письмо ляжет на стол лично товарищу Чубарю или еще кому-то из комиссаров. Секретарь, как положено по инструкции, спорить с перевозбужденной гражданкой не стала, заверила, что все будет в порядке и отложила письмо к другим бумагам, которые должны были вот-вот отправиться на Чернышевскую в Комиссариат внутренних дел. А что вы хотели? Приемная на то и приемная, чтобы обращения принимать, а потом переадресовывать в соответствующее ведомство. Разница между приемной Совнаркома и приемной любого комиссариата лишь в том, что от первой бумаги к непосредственному рассмотрению будут идти дольше. Посетительница ушла, чуть не столкнувшись в дверях с курьером от НКВД. Курьер показал удостоверение, забрал корреспонденцию, расписался в журнале. Все, как положено. А через час опять пришел курьер. На этот раз настоящий. Сначала думали, что вышло недоразумение. Но тут, заглянув в журнал, дежурная поняла, что номер удостоверения и имя были те же, что у настоящего курьера. И даже внешность такая же. Усы, очки, кудри… Секретарь так рыдала, что дело решили замять. Тем более, пропали в итоге всего-то три письма, поданные обычными людьми.

Рассказывая все это, Ксюшенькин отец и сам был очень удивлен. Он добыл сведения, не применяя никаких ухищрений. Работницы приемной охотно поделились с ним недавним происшествием. Им явно в голову не приходило, что замалчивать подобный факт — большое преступление. Они считали, что имеют дело с очередным неверным мужем, решившим уничтожить кляузу супруги. Или что-то в этом роде. С недавним громким театральным убийством они не связывали ни липового курьера, ни посетительницу в рыжем пальто.

— Вот это поворот! — присвистнул Коля. — Выходит, наш преступник знает порядки НКВД и мог легко украсть удостоверение курьера.

— Украсть и подложить потом обратно, — конкретизировал Морской. — И это очень дурно пахнет. Преступник довольно могуществен и ни перед чем не останавливается. Я не позволю больше никому в это лезть. Дело закрыто, и ладно. Поймите же, убийца на свободе и опасен! Сначала я не предотвратил смерть Нино́, хотя четко знал, что в пять часов случится что-то ужасное. Потом я привел Якова, чем явно спровоцировал убийство Анчоуса. Преступник испугался, что в психиатричке Анчоус скажет правду, я уверен… Я не хочу стать виновником новых смертей! Ирина, умоляю, не нервируйте меня. Забудьте это дело! Вы слишком на виду и уязвимы! К тому же… Ну какая от вас польза? Тут танцевать не надо, тут другое… А вы, Светлана, возвращайтесь в библиотеку и думать забудьте как о Доброжелателе, так и обо всем этом деле! Николай, ну хоть вы как руководитель группы скажите им!

— Я говорю! — послушно поддакнул Коля несколько грубо. — Не лезьте больше в расследование! Обе!

— Ах так! — Ирина гневно сверкнула глазами. — Тогда… Тогда… Я ухожу. У меня дел и в театре хватает!

Вагоновожатый как раз объявил остановку, и трамвай театрально распахнул двери. Ирина восприняла это как подтверждение правильности своего решения и спрыгнула с подножки.

— Ирина Александровна, я с вами! — выскочила следом разобиженная Света. — Нечего нам делать с этими бесчувственными чурбанами!

Двери закрылись раньше, чем Коля или Морской успели возмутиться несправедливостью эпитета.

— Ушли! — констатировал Коля, растапливая пальцем лунку в замороженном окне.

— Вот и славно, — спокойно сказал Морской. — Пусть обижаются. Это удержит их вдалеке от нас и от расследования, а значит, они будут в безопасности. Нам с вами такой роскоши, увы, не достанется… Нам, разумеется, придется явиться к вашему дяде с рассказом о высотобоязни Анчоуса. Заставим его возобновить дело и постараемся больше во всем этом не участвовать. Речь идет о настоящем хладнокровном убийце. Противостоять ему должны профессионалы. Хотя я, конечно, опасаюсь, что ваш дядя сейчас так рад закрытию дела, что, услышав про новые зацепки, взбесится раньше, чем задумается. И тогда от него не то что проку не будет, а того гляди, выйдут прямые неприятности.

— Может и так выйти, — согласился Николай. — Знаете, я, пожалуй, поговорю с ним сам. Наедине. В конце концов, он держал меня маленького на коленях, даже если и разозлится, быстро отойдет… Поговорю с ним очень осторожно и мягко…

— Вот бы получилось! Ваш дядя хороший сыщик, но чтобы он возобновил расследование, ему нужно дать неопровержимые доказательства того, что дело кончится успехом. А у нас таковых не имеется.

Они уже сошли с трамвая и направлялись к Чернышевской.

— Поговорите с дядей, а я подожду вас в редакции, — сказал Морской и вдруг, побледнев, остановился. Широко расставив ноги и глядя в упор на журналиста, на его пути стоял… Степан Афанасьевич Саенко собственной персоной. Внутри у Морского похолодело.

— Вот ты где, товарищ Морской! — прокричал Саенко, не двигаясь с места. — Прячешься?

Морской отрицательно помотал головой.

— От меня?

Морской замотал еще более активно.

— Ну, вот и хорошо. Помнишь, ты меня пообедать в ресторацию звал? Пришло время. Имеется важный разговор. Очень важный!

Морской понял, что выхода нет.

«Была не была! — подумал он. — В конце концов, не буду же я теперь от него бегать? Такой, коль захочет достать, из-под земли достанет». А вслух сказал:

— Николай, мне надо отлучиться! Передайте, пожалуйста, моей жене, что я ушел обедать со Степаном Афанасьевичем Саенко, поэтому немного задержусь. Она поймет…

И про себя добавил: «Надеюсь, что поймет, и поднимет шум, если я долго не вернусь»…

* * *

Поправ все правила обеда, Морской с Саенко пошли в бубличную.

— Таких вкусных бубликов нигде не делают! — аргументировал выбор Саенко. — И чай тут самый ароматный.

Выстояв небольшую очередь и набрав бубликов столько, сколько можно было унести в руках за раз, Саенко переместился за дальний высокий столик. Морской ждал, пока закипит самовар, и все старался ни о чем не думать. «Знает или не знает? — крутилось в мыслях. — Доложили о том, что я смотрел его дело, или не доложили?»

Деваться было некуда, Морской понес стаканы к столику.

— Давно я этой чепухи не пробовал! — хмыкнул Саенко, с аппетитом уплетая хрустящую корочку. И так же, не прекращая жевать, перешел к делу: — Скажи, мил-человек, твоя работа?

Из-за пазухи шинели Саенко вытянул какой-то конверт. «Опять письмо?» — Морской поймал себя на мысли, что от всяких писем ждет теперь сплошных дурных известий. «Если ты при звуке дверного звонка или при виде конверта с письмом становишься нервен и тих, значит, в жизни твоей наступила черная полоса», — вспомнил он начало какого-то фельетона из «Новой генерации».

— Читай-читай, что смотришь? — поторопил Саенко. — Твоих рук дело?

Морской начал было читать вслух, но с ужасом запнулся и молча пробежался глазами по строкам: «Саенко, герой Чайковской улицы дом № 5, палач и кат, бандит, разбойник, душитель и убийца все время живет среди нас. Вот стукнет 10 лет кровавой ванне, в которой ты купался, и которую мы не забудем никогда. Саенку мы оставили для изучения психики садиста, но пока ничего не нашли выдающегося. Обыкновенный хам из отбросов народа. Сейчас подыскивается достойный палач, чтобы покончить с тобой навсегда. Мстители».

— Я не… Вы что, с ума сошли? — Морской совершенно растерялся. — При чем тут я? Я бы такое никогда… Но, погодите, откуда взялись эти Мстители, и что это за письмо?

— Я думал, ты подскажешь. Подбросили в окно. Нет, чтобы прийти, спросить, я б объяснил, что я простой однофамилец. Что ты все слухи распускаешь просто для газеты.

— Да не распускаю я! Зачем мне выдавать секрет будущего грандиозного материала?

— Не знаю. Да только жил я себе, не тужил, а как ты придумал во мне искать чекиста, так вдруг и людишки какие-то тоже сбрендили.

«И ведь даже в этой ситуации все равно прикидывается обычным рабочим. Вот лис!»

— Вы знаете… Идите-ка с этим письмом прямиком в милицию. Пусть они вас защитят.

— Уже, — нахмурился Саенко. — Сами пришли. Копию такого же письма эти прощелыги отправили в участок. Но вроде там товарищи вошли в положение. Обещают разыскать гадов и прищучить. Не безвозмездно, конечно. Но это я устрою…

— Что значит не безвозмездно? — Морской искренне возмутился и на какое-то мгновение даже почувствовал себя обязанным защитить Саенко. — Давайте материал про это дадим в газете. Хотите, будете там как обычный рабочий фигурировать. Напишем, что человек получил письмо с угрозами, а милиция не хочет бескорыстно расследовать. Это черт знает что такое!

— Не надо никаких материалов! Ты мне лучше честно скажи, кому про свою идею с моим боевым прошлым рассказывал? Не верю я в сноровку нашей милиции, сам хочу негодяев поискать.

— Никому не рассказывал, — соврал Морской. И быстро отвел глаза под пристальным, ставшим вдруг совершенно нечеловеческим, взглядом Саенко.

— Брешешь! — ухмыльнулся Саенко. — Иначе чего глаза-то прячешь? Боишься?

— Боюсь, — Морской неожиданно сам для себя придумал план. — Если вы и есть тот самый Саенко, то быть у вас под подозрением страшновато. Но и полезно!

— Это еще почему?

Воспользовавшись удивлением Саенко, Морской кинулся импровизировать.

— Можно воспользоваться знакомством и посоветоваться со специалистом. У нас, понимаете ли, тоже расследование. И дело уже зашло дальше записочек с угрозами. У нас убийство. Даже не одно. И, чисто гипотетически, если вы были бы тем самым Саенко, что положил конец бандитизму в городе, то вы могли бы нам помочь. Как консультант.

— Таак, — ухмыльнулся собеседник, явно входя во вкус. — Конечно, я не тот. Но я люблю головоломки. Выкладывай, что у вас случилось.

Морской понимал, что его несет, но остановиться уже не мог. И даже убеждал себя мысленно, что поступает верно.

«Саенко же действительно ловил бандитов. Вдруг и впрямь поможет… Или хотя бы стукнет кому следует, что тут у нас расследование, явно связанное с заграничным вмешательством, не двигается с места. Если инспектор дело не возобновит, быть может, связи Саенко помогут».

* * *

— Знаете, Ирина Александровна, вы — настоящий человек! — спустя час кричала Света, залетая в артистическую. — Похоже, все получается. Куда я могу повесить пальто?

— Никуда, — без улыбки отрезала Ирина, и пояснила, прежде чем Света успела обидеться: — Вы ненадолго. Мы же уходим?

От этой вечной невежливости с Ириной не хотелось иметь никаких дел. Но, с другой стороны, судить человека надо по поступкам, а Ирина, как ни крути, оказалась в трудной ситуации настоящим товарищем. Приняла идею Светы о поисках Доброжелателя и согласилась помочь. Спросила только: «Вы действительно думаете, что, заслышав слова пароля, Доброжелатель сам явится к нам с отзывом и рассказом о том, что случилось с Нино?» и, услышав в ответ Светино горячее «да», тоже утвердительно закивала.

— У меня все готово! — перешла к делу Света. — Вы когда сможете приступать?

Получив ответ в стиле «Я же говорю, вы тут ненадолго, значит, и глупцу понятно, что я готова начинать уже сейчас», Света нахмурилась, но ругаться не стала.

— Вот и отлично! Операцию «Фуэте на Бурсацком спуске» объявляю начатой!

Еще только придумав, как все провернуть, и заручившись Ирининой поддержкой, Света испытала громадный прилив энергии. Он наделили ее и даром убеждения, и умением решать все оргвопросы. Смелыми рассказами об агитации народных масс за возвышенное искусство Света выпросила у директора Рыбака разрешение на местную командировку Ирины, потом самолично собрала весь необходимый для мероприятия реквизит и ужасно теперь гордилась происходящим.

— Тогда идемте скорее! — прокричала она. — Как только мы найдем Доброжелателя, получим ключ к разгадке всего дела. А если Коля или же Морской цепляться станут, так вот у нас и бумажка есть, что мы вовсе не расследованием занимаемся, а советской агитацией!

Вскоре Света уже гордо катила груженую тележку по затоптанному твердому снегу.

— Я, если честно, думала, вы не такая! — все пыталась поблагодарить Ирину она. — Ну, вы ведь даже спину держите так, будто все вокруг вам в подметки не годятся… А как разговариваете? Словно вам каждый собеседник миллион должен… И смотрите всегда вдаль и… — тут Света осеклась, вспомнив, что собиралась выразить балерине восхищение. — Забудьте, что я говорю! Просто спасибо! Я думала, вы не такая, а вы — така-а-я! Хоть и нос вечно задираете и никого из окружающих ни в грош ни ставите и…

— Что? — растерянно переспросила балерина. — А… Ставлю, не волнуйтесь. В грош, конечно, ставлю, — и снова погрузилась в свои мысли.

Ирина шла налегке и не особо вслушивалась в Светины щебетания. Задача предстояла непростая. Но, с другой стороны, тем интереснее. Это был вызов. Вызов Морскому, вконец позабывшему, на что способна Ирина, вызов себе, вызов публике. Вызов будущему, на которое отныне у Ирины появились новые грандиозные планы. Она боялась таких ситуаций и потому любила их.

Через несколько минут «Гастрольная труппа государственного оперного театра» — да-да! Именно так написал Рыбак в разрешении: «В составе балерины — 1 шт и агитатора — 1 шт» — разгружала «отпущенный согласно переписи» реквизит на верхней площадке заснеженного скверика, разбитого посреди двух частей бывшего Бурсацкого, а ныне Спуска 12 Ноября. Вспомнив комсомольские школьные будни, Света принялась ловко орудовать молотком, прибивая листок с названием мероприятия на заранее принесенную деревянную дощечку. Соединив получившуюся конструкцию с длинной деревянной палкой, она воткнула палку в спинку ближайшей лавочки. Заветную фразу пароля, то есть «Фуэте на Бурсацком спуске», Света расписывала красками минут двадцать и теперь не без основания опасалась, что мокрый снег испортит всю афишу.

— В последний раз я так волновалась, когда спасала государя императора, — сказала Ирина, оценивающим взглядом окинув спуск и людей, наполняющих окружающее пространство. Рабочий день, будни. Все куда-то спешат. Из зевак — греющиеся чуть ниже возле подвального окошка беспризорники, студенты, выскочившие на перерыв, да подсобные рабочие из нижних лавок. Разумеется, Доброжелателя среди них не найдется. И журналистов пока нет. Но слухами земля полнится. Не в первый, так во второй или в третий день нужные люди обязательно услышат про беспрецедентную акцию и явятся сюда кто с ответными словами пароля, а кто и просто с фотоаппаратом.

— Что? — Света все переваривала фразу про императора. — Это какого государя? Что значит «спасали»?

— О! Вы не знаете эту историю? Сейчас расскажу! — неожиданно весело хихикнула Ирина. Она и болтала, и делом занималась одновременно: высунув руки из рукавов и превратив шубу в своеобразную ширму, начала переодеваться. — Только, чур, в панику не впадать, органам не жаловаться! Будьте уверены, органы наши про меня и так все знают. Держат на особом счету и под пристальным вниманием. Я когда коллегам эту историю про императора рассказала, они так испугались, что настоящий товарищеский суд устроили. — Тут шуба подозрительно накренилась. Видимо, Ирина наклонилась, чтобы надеть что-то на ноги. При этом, как ни в чем ни бывало, она продолжала говорить: — Если бы Ма не пришла выступить в мою защиту, кто знает, чем бы дело кончилось. А так Ма — мой верный талисман — быстро их вернула к реальности. — Из шубы раздался выдох. — Рассказала про свое крестьянское происхождение, про тяжелую жизнь кухарки и непростое становление советского управленца. Вспомнила заветы Ильича и цитаты товарища Сталина. Потом говорит так грозненько, — из шубы высунулась Иринина голова и басом проговорила: — «И что, служители искусства, палец о палец в своей жизни ни разу не ударившие, уважаете вы мой трудовой путь? То-то! И ведь понимаете вы, что я плохого человека воспитать не могла, так? Раз ко мне в руки ребенок попал, значит, правильного сознания человеком стал! Хочу напомнить, что недавно на первых слушаниях партийной чистки товарищ Кретов — не буду тыкать пальцами, но все вы знаете, чей он ассистент, — признался в том, что он сын жандарма. Что он услышал в ответ? Да! Члены комиссии сказали, мол, это не важно. Советская власть не собирается мстить за отцов, и если человек честно работает, то совершенно все равно, кто его отец, так как за выбор отца он не отвечает. Вы же не хотите спорить с уважаемыми членами комиссии?» — Ирина снова заговорила нормальным голосом. — Что тут началось! И овации были, и слезы раскаяния, и в ноги мне с извинениями люди падали. Кто-то даже цветы Ма вручил, так им речь ее понравилась. Служители Мельпомены, люди слабой воли с расшатанной психикой, что с них взять!

Последние слова Ирины снова доносились уже изнутри шубы.

— А историю-то саму расскажите! — взмолилась Светлана.

— Дело было в 17 году, — охотно согласилась Ирина, выдохнув. — Только что прогремела Февральская революция. Нас — воспитанниц Харьковского института благородных девиц — вывели на улицу. Все вокруг были радостные, оживленные. Кто-то еще раньше пустил слух, что нужно улыбаться и украшать одежду чем-нибудь алым. В ход шли и красные ленточки, и цветы из гербария, и даже фантики для конфет. Так мы узнали, кто в нашей спальне воровал конфеты — у одной девочки в шкатулке оказались обертки. Но значения это уже не имело, ведь фантики были алыми, и девочка искупила свою вину, любезно раздав их, чтобы мы могли повесить их на грудь, когда всех поведут смотреть демонстрацию. — Ирина уже переоделась, но историю решила дорассказать. — Воспитательницы с каменными лицами смотрели на это наше безобразие, но ничего не говорили. Кажется, они были единственные, кто думал о последствиях случившегося. Все остальные пребывали в эйфории. По мостовой широкими рядами шли веселые и беззаботные люди. «Институтки! Идите с нами!» — кричали нам. — Ирина смотрела вдаль так выразительно, будто там до сих пор шагали демонстранты. — И тут между нами молнией промчался страшный слух. В наш актовый зал ворвались студенты. По всей видимости, учащиеся ветеринарного института. Они чинили беспорядки. Все мы отважно кинулись в актовый зал и обомлели. — Ирина сделала паузу, и сердце Светы бешено заколотилось. — Кого-то убили? — в ужасе прошептала она. — Хуже! — ответила Ирина: — На полу лежал сорванный со стены портрет царя. Два студента с яростными лицами кололи его ножами. Старшие девочки что-то лепетали о бесчинствах, но их никто не слушал. И тут мне в голову пришла идея. — По интонациям Ирины нельзя было понять, шутит она или и правда гордится идеей, поэтому Света непроизвольно нахмурилась. — Мне было 12 лет, и я чувствовала себя в совершеннейшей безопасности. Студенты были злы, и ножи в их руках были самые настоящие, но не станут же они обижать ребенка? И я решилась. Подскочила поближе к портрету и с криком «Ах, мне дурно!» свалилась в притворный обморок. Прямо на царя. Старшие девочки приняли игру, заохали, унесли меня на портрете в лазарет. Так мы спасли царя Николая. Мы так гордились тогда! — Ирина расстегнула верхние пуговицы и выскользнула наружу, перешагнув через шубу. — Боже, где они теперь? И те студенты, и девочки, и… — Ирина вдруг поменялась в лице. — Ой, не важно… Я говорила уже, да, что, нервничая, много говорю? Морской бы уже убил меня за эту болтовню! Впрочем, за все это наше мероприятие он убил бы меня скорее, так что за болтовню убивать было бы уже некого. Начинайте же, а то я совсем остыну!

Света вцепилась в рупор, зажмурилась и что было сил бодро закричала:

— Внимание-внимание! Товарищи и граждане, не проходите мимо! Только сегодня… Э… а также только завтра, послезавтра, а там посмотрим… вам предоставляется удивительная возможность научиться танцевать балет! Перед вами настоящая балерина! Ударница танцевального труда и ведущая артистка государственного оперного театра!

— Быстрее! — взмолилась Ирина, которая всю эту речь стояла на постеленном на снег коврике, не шевелясь и глупо улыбаясь. Она решила для себя, что изображает фарфоровую куклу. Она Суок Олеши. Вот было б здорово, чтоб кто-то сделал бы балет по «Трем Толстякам»… Вхождение в образ, как ни странно, от холода не спасало. Куклы не мерзнут, а Ирина, стоя среди беснующихся колких снежинок в черном гимнастическом трико и балетной пачке, начинала уже даже немного дрожать. Не спасали даже рейтузы из тонкой английской шерсти, которые Ма каким-то невероятным образом умудрилась достать прошлой зимой. На миг Ирина представила, как жалко будет выглядеть на фото, если кто-то из журналистов таки соизволит отреагировать на неординарное выступление театра. Ну уж нет! Морской, узнав из газет о выходке жены, и так поднимет страшный шум, а если еще увидит, что это чревато Ирине воспалением легких, пожалуй, призовет в союзники Ма и таки запретит выступление. А Светлана все не унималась:

— Для начала — демонстрация цели, а потом — разбор полетов по отдельным движениям. Смогут попробовать все желающие! Любая кухарка в нашем государстве может стать балериной! Освоим мы сие искусство не за пятилетку, а за сегодня, завтра, послезавтра, а там посмотрим. Итак, фуэте на Бурсацком спуске! Запомните это название и повторите друзьям!

Затягивала вступление Света вовсе не из вредности, просто злосчастный патефон никак не хотел заводиться. Ручка заела и не крутилась, хоть ты тресни. Света и треснула патефоном с досадой. О! Чудо техники тут же заработало. Правда, сначала Свете показалось, что раздался взрыв. Лишь по тому, что Ирина начала танцевать, Света поняла, что громкий и пронзительный хор шипящих, гремящих и булькающих басовых звуков — это действительно нужная балерине запись.

Вокруг уже собралась толпа народа. Люди ахали, хохотали и поддерживающе аплодировали.

— Теперь можно немного быстрее! — царственно разрешила Ирина, и Света, вспомнив руководство по эксплуатации, повернула металлический рычажок, изменив скорость проигрывания пластинки. Звуки стали похожи на музыку, и Ирина завертелась особенно эффектно. «Вот сейчас! Сейчас, пожалуйста, найдись фотограф, который сделает снимок!» — мысленно молила мироздание она. Кроме поисков загадочного Доброжелателя, знающего все о деле Нино, Ирина лелеяла еще и свои личные планы. Фотография танцующей на снегу советской балерины должна была вызвать интерес корреспондентов, и хоть один из них мог передать его западной прессе, которую наверняка просматривала — как обычно, сначала только фото, как обычно, не выражая ни малейших эмоций, как обычно, после второго завтрака за кофеем, — Анна. Интересно, узнает ли она дочь? Сопоставит ли фамилию кухарки с именем и возрастом Ирины? Интересно, воскликнет ли, узнав хоть что-то, или снова сохранит все в себе, не решаясь взволновать даже домашних?

Ирина двигалась все неистовее. Выпавшие из пучка локоны хлестали ее по щекам, а глаза наполнялись слезами.

— Фуэте на Бурсацком спуске! — еще раз прокричала заветный пароль Света и, отложив рупор в сторону, плюхнулась на нижнюю подставку тележки отдохнуть. Завода патефона, насколько она знала, должно было хватить на три минуты.

17

Пятиминутка откровений. Глава, в которой проясняются мотивы


— Танцует! Прямо на улице! Раздетая! Нет, ну не совсем… Эффектно, но очень нервно. Какой-то, видимо, трагический танец. Я в классических балетных партиях профан, но теперь очень хочу разобраться…

— А я даже попробовала потанцевать. В перерывах эта учительша, когда шубу надевает, перестает на привидение походить и вполне себе понятно все объясняет. Ногу, мол, туда и вертитесь, мол, за ступней. Я, конечно, не вертелась. Но ступню тянула. До сих пор болит!..

Морской с любопытством уставился на выскальзывающих из авто дам — скорее всего служащих в Наркомате труда или в Союзе профсоюзов, — воодушевленно рассказывающих встречающему их гражданину про какие-то уличные танцы. Гражданин растянул свое пальто на манер зонта над головами собеседниц, но те отмахнулись: и так, мол, мокрые насквозь от этого снега, уже не поможет. Троица скрылась в соседнем от редакции Морского подъезде Дворца Труда, а привезшее их авто рвануло к площади Розы Люксембург, чуть не сбив по дороге невнимательных пешеходов.

— О! — откуда ни возьмись, рядом с Морским материализовался вездесущий Гельдфайбен. — Про этот перекресток давно пора написать. Когда-нибудь тут точно кого-то собьют! Отдам тему внештатникам. Вы слышали, в Ленинграде недавно появился первый светофор. Нам такое тоже надо. Обгоним и перегоним северную столицу, так сказать!

— Григорий, как вы кстати! — Морской ужасно обрадовался. — Прошу вас, зайдите в редакцию и принеси мое пальто. Не спрашивайте… Ну ладно, расскажу. Я вышел на минутку переговорить с одним важным человеком. Он на авто, поэтому я не захватил пальто. А вместе с ним не захватил и пропуск. И вот теперь вахтерша не пускает.

— Да ладно! Ни за что не поверю, что есть женщины, не поддающиеся вашему обаянию, друже! — Григорий очень удивился.

— Писательское обаяние оказалось сильнее мужского, — вздохнул Морской и кивком показал на хихикающую над газетой вахтершу. — Ну, может, все же пропустите? — снова попробовал прорваться он. — Я могу доказать, что сотрудник. Спросите меня, что выцарапано на стенке предбанника в уборной или во что одет лифтер. Или, вот, Григорий за меня поручится.

— Товарищ Морской, миленький, ну что вы заладили? — не сдавалась женщина. — По поручительству пропускать не положено. Без пропуска пропускать не положено. А вся эта ваша легенда — я вышел лишь на секунду, я так легко одет в мороз, значит, не мог прийти издалека — чистой воды издевательство над вахтером. Вот тут в статье как раз про такую схему написано. Автор — некий товарищ Аллегро — решил проверить бдительность вахтера и был, шельмец, таков! Я не хочу, чтоб надо мной смеялись. Я схему их статьи не пропущу!

Морской доказал Григорию свою беспомощность и еще раз попросил сходить за пропуском.

Пока Григорий ждал кабинку лифта, Морскому перепало и хороших новостей.

— Я, кстати, у вас не просто так. Написал статейку про молодых поэтов из ДК «Металлист», хочу отдать в «Пролетарий». И знаете что? Товарищ Гопнер мне сказала, что материалы теперь с вами надо согласовывать. Вы вроде бы как теперь зав. Ой! — Гельдфайбен наигранно прикрыл рот ладонью. — Она просила пока вам не говорить. Дескать, сама объявит, а потом уж…

Морской едва успел поблагодарить за добрую весть, как прибыл лифт, и Григорий, закрыв за собой решетчатую дверь кабинки, уплыл вверх, прокричав: — Я рад, что матерый волк примкнул к стае!

По лестнице в то же самое время спускалась товарищ Гопнер.

— Он все вам разболтал! — догадалась она.

— Да, есть немного, — ответил Морской.

— А он предупредил, что должность зава не избавляет вас от обязанностей журналиста? Сейчас, например, нам срочно нужен материал про фильм «Соловки». Культурфильм, громкое явление, в прокате почти месяц, а все равно, не простояв час в очереди, билеты не достанешь. Обзор не просто желателен, он необходим!

— Умоляю! — Морской страдальчески сложил руки на груди. — Мне только «Соловков» сейчас и не хватало! Работа с современной документалистикой требует кучу времени. Можно проскакать по верхам, сказать, что «фильм на корню стирает все легенды про плохие условия жизни советских заключенных» и ура. Но по-хорошему, там надо написать про множество дружных рабочих рук, про силу соцстроительства, превратившего дикие религиозные Соловки в передовой район, про правильные методы трудового перевоспитания в советских тюрьмах… Под все это нужны реальные цифры. Нужно искать данные.

— Батюшки! Обычно из двух кадров уже рецензию рождали, а тут статистику решили ворошить… С чего это вы так перестроились?

— Были поводы, — Морской мрачно усмехнулся. — Отныне я фанатик фактажа. И если мы хотим продолжать эпопею с расследованием убийства в опере, то я не могу отвлекаться на другое…

— А мы хотим продолжать? Дело же вроде уже закрыли…

— Т-с-с! — Морской многозначительно приложил палец к губам.

— Принимается, — верно все поняв, согласилась Серафима и тут же начала писать: «Фильм на корню стирает…» И что вы там дальше говорили? Дружные руки? Пойду сама надиктую заметку. А вы, как я вижу, фильм-то посмотрели?

«Еще бы! Это ведь хоть слабый, но все же шанс увидеть арестованных знакомых, о которых по-другому никакой информации не получишь. Или хотя бы пофантазировать, что они попали на Соловки, а ты сейчас своими глазами убедился, что там все хорошо», — подумал Морской, который сам как раз ни одного лица среди заключенных из фильма не узнал. Но зато стал свидетелем душераздирающей сцены, как женщина, увидев на экране сына, стала рыдать и рваться сквозь ряды. «Ирина бы меня убила сразу, возьмись я писать про этот фильм. Есть вещи, которых нельзя касаться газетными штампами».

А вслух сказал:

— Конечно, посмотрел. Моя работа — отсматривать новинки театра и кино.

И только он хотел попросить Серафиму Ильиничну повлиять на вахтершу, как в подъезд вошла почтальон.

— Товарищ Морской! — не дожидаясь объяснений, позвала вахтерша. — Вам тут письмо. Как кстати, что вы тут!

Морской вздрогнул. Опять письмо. Вообще-то, он ожидал вестей только от одного человека — от Степана Саенко. Обронив после обеда загадочное: «Если что накумекаю по вашей детективе, то объявлюсь — или сам зайду или, может, с посыльным черкану», он ушел искать своих мстителей, и Морской теперь одновременно и надеялся на помощь, и по-прежнему боялся контактов с этим страшным человеком…

— Тут почтальонша требует личной подписи! — громко успокоила вахтерша. — Она на вас уже почти неделю охотится. У нее, видите ли, инструкция — оплаченные письма лично в руки отдавать. А у меня тоже инструкция — я корреспонденцию собираю и на тумбу кладу. А пропускать почтальонов наверх мне не велено!

— Намучалась я с вами, товарищ! — осуждающе сообщила почтальонша. — Третий раз прихожу. В четвертый не пошла бы. По инструкции, если три раза получателя не застала, все — обратно отправителю письмо отправлять надо.

— Не получится отправителю, — стараясь скрыть дрожь в голосе, сказал Морской. — Выбыл отправитель. Необратимо выбыл…

В его ушах раздавался стук собственного неистово колотящегося сердца. Как такое может быть? Жива? Всех разыграла? Почерком Нино́ на конверте было написано «Газета «Пролетарий», Владимиру Морскому»… Как? Как?..

— А вы, милочка, что ж молчали? — переключилась почтальонша на вахтершу. — Могли бы сказать товарищу, что его с почты разыскивают. Чай, неважные письма люди втридорога не оплачивают…

— А я говорила! — вспыхнула дежурная. — Та кто ж меня слушает. Он вечно как на пожар летит куда-то, только и успеваешь фамилию вслед прокричать…

Морской хотел вспылить, но вспомнил, что, не задержи эта милая женщина его внизу и не торчи он сейчас тут в ожидании Григория, письмо так и не было бы получено…

— Вот ваш пропуск! — Гельдфайбен снова появился очень кстати.

— И правда, Морской! — сличила личность с документом почтальонша. — Что ж, получите-распишитесь. И попросите отправителя впредь вам или без личной доставки письмо слать, или не на адрес учреждения…

Морской всего этого уже не слышал. Коротко кивнув Григорию, он кинулся к лестнице и умчался в редакционное зашкафье, служащее временным пристанищем всем внештатникам. Там он дрожащими руками вскрыл конверт.

«Дорогой друг! — писала Нино́. — Если ты получил это письмо, а со мной все в порядке, не читай его. Отложи куда подальше и забудь. Если я впала в тоску или подхватила насморк — тоже. Читай все это, только если случилось худшее: меня арестовали».

Морской тяжело вздохнул, впиваясь пальцами в пульсирующие виски.

«Ты оптимистка, Нино́! Как выяснилось, это не худшее. Дорого бы я дал, чтобы проснуться сейчас и узнать, что не было тех жутких шрамов на твоей шее и что тебя всего-навсего арестовали».

«Не волнуйся, моей вины нет никакой. Я не сделала ничего или почти ничего предосудительного и я хочу, чтобы ты знал это и, по возможности, постарался доказать это компетентным людям. Я знаю, что ты настоящий друг и не откажешь мне в этой просьбе. Зайди, пожалуйста, по адресу Пролетарская, 10/12, в квартиру цокольного этажа к товарищу Силио. Он отдаст тебе часть бумаг, доказывающих мою невиновность, а также скажет три числа. Это номера страниц моего блокнота. Ты легко поймешь, на какие места дают наводки первые две страницы. Третий номер можешь не разгадывать. Его я зарисовала просто, чтобы ты знал, что я, конечно, отнесла все бумаги, куда следует.

И раз это не сработало, значит, ты моя последняя надежда.

Не смейся и не гневайся, что снова я мудрю, стращаю и перекручиваю. Мне очень важно, чтобы враги не смогли найти все мои доказательства, а ты легко и быстро мог все собрать.

Как видишь, я даже письмо пишу тебе не на личный адрес, а в редакцию. Так неприметней. Для всех это будет лишь очередное письмо «В редакцию «Пролетария», Морскому», для тебя — мой крик о помощи».

Морской едва сдержался, чтобы не завыть в голос. Он вспомнил, откуда это «В редакцию, Морскому»! Когда-то давно, охмуряя Ирину, Морской безудержно хвастал и нагло преувеличивал. Рассказывал о пачках писем в редакцию. Мол, почтальонам достаточно на конверте надписи «В «Пролетарий», Морскому», потому что популярный автор, сами понимаете… На самом деле писем было не так уж много, и адресованы они были, хоть и являлись откликами на работы Морского, сразу всей редакции. Зачем, зачем он привирал? Зачем она поверила? Зачем?

«День, два… Успел бы! Успел бы!» — с ужасом думал Морской, просчитывая в голове варианты совсем другой истории. Вот Нино́ идет в Госпром и отдает свою жалобу. В тот же час относит на почту письмо Морскому с домашним адресом. Нино́ погибла спустя два дня после похода в Госпром. Будь адрес правильный, Морской наверняка получил бы письмо, встревожился и… Ну, предположим, он не стал бы вести себя как джентльмен и все же потребовал бы от Нино́ объяснений. Убийство можно было бы предотвратить…

«…для тебя — мой крик о помощи», — еще раз перечитал Морской, сжав зубы…

Далее следовали указания про уже знакомый Морскому пароль и про отзыв. Все, что Морской и компания расшифровали чудом, оказывается, они могли знать заранее, если бы прочитали письмо. Морской отошел к окну и постарался взять себя в руки.

— Выходит, Доброжелатель, которого Света считает ниточкой к разгадке дела, это я. Круг замкнулся…

* * *

— Что? Вы? Делаете? — внезапно раздалось над самым Светиным ухом. Инспектор Горленко грозно сверкал глазами и корчил рожи. Перекрикивая музыку, он покраснел от напряжения, но Света все равно едва различала слова.

— Так и лопнуть можно! — с улыбкой подмигнула она. — Поберегите себя, Илья Семенович, подождите, пока завод закончится.

— Имейте совесть! — Дрожащая рука резко подняла иголку патефона. Света поняла, что инспектор в совершеннейшей ярости. Почти в такой же, как был, когда в первый раз попался ей на глаза. Только сейчас Света ничуть не пугалась. Теперь-то она знала, что инспектор, в сущности, хороший человек.

— Илья Семенович! — остановившая танец Ирина нырнула в шубу и насмешливо поинтересовалась: — Почто артистов обижаете? Обидеть может каждый!

— Я просил вас прекратить расследование? Просил не лезть в то, о чем вы не имеете понятия? Да! Я просил! — Без всяких предисловий принялся рычать Горленко. — А вы, выходит, не послушали… Ну что ж… Немедленно бросайте это безобразие и следуйте за мной! Тут рядом есть подходящее место, где нам никто не помешает. Пришло время серьезно поговорить, — и добавил, железным аргументом разбивая любые возражения: — Тоже мне, «12 ноября в честь мощной забастовки».

Заслышав ответ на пароль, Света с Ириной застыли с открытыми ртами. Инспектор и есть Доброжелатель?!! Но это значит, что в деле от его разоблачения не появится ничего нового. Или появится? Девушки украдкой переглянулись, потом обе еще раз оценивающе осмотрели сурового инспектора и осознали, что ничего не узнают, если не начнут действовать. Пришлось быстренько собираться. На этот раз тележка была уложена молниеносно, но абы как.

— И запомните, я не хотел вас в это впутывать, вы сами напросились! — чеканил слова инспектор, широким шагом заходя во двор ближайшего дома. — Зачем? Зачем, скажите на милость, вы устроили эти пляски? Это нелепо, гнусно, опасно, на конец концов…

— Вы хотели сказать «на худой конец» или «в конце концов»? — мягко улыбнулась Света.

Но инспектор игру не принял. Вспылил, снова принявшись лаять, а не говорить:

— Хватит! Меня! Поправлять!

Толкнув деревянную дверь черного хода одиноко стоящей во дворе двухэтажки, он пропустил спутниц вперед и показал на крутую лестницу, ведущую в подвал. — Нам вниз! Барахло оставьте в подъезде, не заберут. Сюда давно никто не ходит. Дом заброшен.

— По такой лестнице ходить куда опасней, чем крутить фуэте на Бурсацком, — буркнула Света, наблюдая, как инспектор отпирает замок тяжелой подвальной двери. — Тут можно шею себе свернуть, а там что может случиться? В лучшем случае — а ведь он и сработал, правда? — поймем, кто наш Доброжелатель и что он знает. В худшем — но ведь этого не случилось, что вы уже так сердитесь-то? — разозлили бы преступника. Что тоже хорошо, потому что мы вывели бы его на чистую воду…

И тут Света встретилась с инспектором глазами. Вспышка озарения, похоже, отразилась на ее лице.

— Бежим!!! — закричала она в ту же секунду, как инспектор схватил ее за косу и резко притянул к себе. Зато Ирина успела отскочить. Правда, наткнулась на оставленную у двери тележку, запуталась в ремне от рупора, опрокинула патефон и впопыхах рванула не на улицу, а на второй этаж.

— Все сходится! — кричала ей вслед Света. — Лжекурьером быть легко, если работаешь в НКВД! И к смерти Анчоуса он был ближе всех! Я права? — последнюю фразу Света адресовала подозреваемому, стараясь высвободиться и заглянуть ему в глаза.

— Твоя догадочность давно меня тревожит, — раздалось в ответ.

— Догадливость! — поправила Света и ойкнула, потому что инспектор со всей силы дернул ее за косу.

— Не спорьте с ним! — в волнении крикнула Ирина сверху и попыталась успокоить Горленко: — Илья Семенович, право слово… Отпустите девочку, она…

— Хватит болтать, Ирина Санна! — раздалось в ответ. — Спускайтесь, не то хуже будет! Не заставляйте меня причинять вам боль!

— Боль?! Мне?! — Ирина нервно рассмеялась. — Милейший, я в четырнадцать лет пришла в балет и через полгода имела растяжки наравне с теми, кто занимается с пяти. Какой такой болью вы вздумали меня пугать?

— Чужой болью, Ирина Санна, — зловеще сообщил инспектор. — На счет «пять» я выверну девчонке сустав!

Света зажмурилась от резкой боли и через миг уже упиралась носом в холодные вонючие деревянные ступени. Гад-инспектор бросил ее на пол и еще и начал тянуть руку назад. Света тяжело задышала, вспоминая приемчики из курса женской самообороны, которые сотрудники ОСОАВИАХИМа показывали будущим машинисткам на утренней физкультминутке. Увы, применить ничего не получалось. Невозможно было даже пошевелиться. Нарастающая боль заставляла концентрироваться на одной точке и пыхтеть.

— Три! — Инспектор считал слишком быстро.

— Я тут, — Ирина сдалась, — отпустите девочку. Пожалуйста.

Горленко втолкнул всхлипывающую Свету в подвал, после чего резко вытащил из кобуры пистолет и, деловито помахав им, приказал Ирине идти вслед за ней.

За дверью стоял запах гнили. Инспектор щелкнул выключателем, и тусклая лампочка выхватила из тьмы длинный затянутый под потолком паутиной коридор, по бокам которого виднелись щелястые деревянные двери. Заброшенные погреба? Хозяйственные кладовки? Ближе к концу коридор перегораживала металлическая решетка с открытой дверью. Вернее, это была целая клетка. В нее Горленко и загнал пленниц.

— Отойдите к дальней стенке! — скомандовал он. — Шевельнетесь — буду стрелять!

Он запер дверь на ключ, отошел на три шага и, наконец, опустил пистолет. Все равно не решаясь приближаться к вооруженному психу, Света с Ириной, не сговариваясь, кинулись ощупывать дальнюю стенку клетки. Решетка была толстая и крепкая.

— Простите меня, Ирина Александровна! — простонала Света, начиная осознавать, что случилось. — Я вас подвела… Вы уже убежали, но вернулись из-за меня…

— Из-за себя я вернулась, — холодно отрезала Ирина. — Решила, что лучше поживу еще немного с чистой совестью…

— По-жи-ву! — нараспев повторил все слышавший Горленко. — Вы оптимистка, Ирина Санна. Хотя про «немного» — это вы верно подметили. Если и поживете, то именно немного.

— Вы собираетесь нас убить?

— Увы, — инспектор скривился с явным сожалением. — Вы не оставили мне выхода. Ведь вы же снова будете совать носы куда не следует. А ведь такие молодые! Могли бы жить и жить! Прямо как Колька мой… Эх… Прибежал ко мне час назад, рассказал про высотобоязнь и этот чертов пароль… Горячая голова, да дурная… Важная, говорит, зацепка, давай искать человека. Было бы все нормально, отловил бы я этого всезнающего Доброжелателя, устранил бы… Вас бы, может, и не тронул бы… И Кольку тоже… Но вы же, черти, спокойно сидеть не можете! Колька оказывается, сукин сын, тоже все никак не успокоится. Пристал с вопросами: откуда Анчоус взял записки, почему заранее говорил про убийство, если утверждал, что убил в состоянии аффекта? Брррр! Задурил мне голову! Эх, племяш-племяш, зачем полез требовать восстановления дела? Тем свою участь он и предрешил. И вашу заодно… Хотя вы и сами постарались. «Фуэте на Бурсацком спуске» вам даром не пройдет. Доброжелателя вашего я еще найду. Не важно, действительно он что-то знает или Нино́ все придумала, но ему придется несладко. — Горленко многозначительно хмыкнул. — Но это в будущем. А вас, милые мои, придется устранить с дороги сейчас. Вы слишком уж активны. Забавно вышло, что ни говори. Послал я Кольку, значится, в ваш штаб писать запрос на восстановление дела по всей форме, а сам пошел сюда готовить помещение. А тут гляжу, вы со своим представлением. Под носом! Надо брать! Судьба-злодейка снова намекает, и выхода, увы, не оставляет…

— Судьба?! — возмутилась Света. — Нашли, чем оправдываться! Это вы сами подличаете, а вовсе не судьба вас заставляет. Коля вам верит, а вы!

— Цыц! — Илья стукнул кулаком по стене и устрашающе схватился за пистолет.

— Тише-тише, — зашептала Ирина, снова призывая Свету не противоречить…

Но инспектор вдруг успокоился сам. Кажется, ему было важно оправдаться.

— Все началось ведь совершенно безобидно. Я изучал архивы, предчувствуя, что там найду полезные зацепки. Всем лень, а я прекрасно понимаю, какая сила может быть в бумагах. Я ведь очень старательный, вы знали? И я нашел прекрасное письмо. В руках дилетанта оно ничто, в руках профессионала — мощное оружие вербовки. Записка от Каринской — та, на которую было решено подцепить костюмершу, — у меня уже давно пылилась в закромах. А вот письмо — то, что от предателя родины для Асафа Мессерера, — судьба подкинула в архиве. Вернее, я решил сделать вид, что оно для Мессерера. Вообще же оно было адресовано какой-то бабе. Какой-то Елене Маврикиевне, знаете такую?

— Одаровской? — невольно оживилась Ирина. — Елена Прекрасная работала в харьковской труппе совсем недолго, но не было ни среди зрителей, ни среди коллег человека, который не был бы ею очарован.

— О! Вы такую знаете! А я вот, как ни искал, никаких концов не нашел. Пусть ваша Маврикиевна скажет спасибо тому агенту, что перехватил письмо Мордкина к ней, но не написал о нем рапорт. Чем думал этот ваш танцор? Он что, не понимал, что вся почта оттуда просматривается и регулируется? Знаете, Ирина Санна, сколько ваша матушка слала запросы, чтобы получить четкое извещение о вашей смерти, и письма на ваше имя и ваш адрес? Все инстанции у нас завалила! И ни одно письмо мы вам не показали!

Ирина вздрогнула:

— Что? Повторите!

— Да что тут повторять? Строчила и строчит, как одержимая. Кто-то вбил ей в голову, что вы мертвы, и она требует о том документальное свидетельство. Вернее, сначала требовала. А потом стала наводить справки, мертвы ли вы. Засомневалась, стала слать письма… Да вы не расстраивайтесь. Вас таких очень много. Тех, кто от родителей отказался, мы не трогаем по поводу подобных писем. Своих, так сказать, не выдаем.

— Но я… Я не отказывалась!

— Вот как? Хм… Странный человек был мой предшественник, курирующий театр. Ни Маврикиевну не тронул, ни вам даже намека на сотрудничество не предложил… Неудивительно, что его убрали и отправили в еще большую дыру, да?

Ирина его уже не слушала. Она тяжело дышала, схватившись за виски и пытаясь переварить очередные новости. Светлана осторожно погладила ее по предплечью и из того, что балерина не шарахнулась, сделала вывод, что той совсем плохо.

Инспектор между тем принялся ходить туда-сюда по коридору, выразительно жестикулируя и словно читая сценический монолог.

— А мне ведь надо было изначально очень мало! Всего лишь, чтобы негодяй Мессерер сплясал под мою дудку. Хоть разочек! Когда-то я уже просил его об этом… Просил! Словами! Будто человека. Он отказал, и что мне оставалось? А тут такая милая удача — письмо-письмишко, милое письмище. Тогда я еще не знал, что Морской — дезинформатор, и что в его статье обман. Я был уверен, что Асаф, как верный ученик Мордкина, поддастся соблазну и будет мой. Я все спланировал безвредно и красиво, но ваша дура-костюмерша подвела… — Тут Горленко с гордостью стукнул себя в грудь. — Мой план был безупречный и чудесный! Как вы, Ирина, говорили — талантливым отказывать нельзя, а? Я знаю, что на самом деле вы и меня имели в виду, когда это говорили. Вы не смотрите, Ирина Александровна, я не настолько гад, каким кажусь. Я много думал про вашу участь. Такая красота, и вдруг конец… Но вы поймите, даже если б я женился на вас и взял бы вас с собою, порвал бы с нынешней своей невестой, ей полезно, то все равно происхождение не скроешь, и нас на каждом повороте ждали бы унизительные обстоятельства, связанные с вашим прошлым… Я не могу так рисковать, простите.

— Что? Это как вообще вам в голову такое пришло? Я с вами? Ни за что!

— А за спасение жизни? И не только вашей, а, например, еще и за Морского? — лукаво улыбнулся инспектор. — Короче, я нашел бы способ убедить вас. Но — нет. Мне очень бы хотелось, но я себе ответил твердо: нет! Но знайте, я про то, как вас спасти, серьезно думал. Даже был готов свою невесту бросить ради вас.

— Гадость! Гадость! Гадость! — Ирина задрожала и разрыдалась так, что Света, не на шутку испугавшись, забыв обо всех обидах и приличиях, кинулась успокаивать, прижала к себе балерину.

— Завидую я вам, гражданка Инина! — Горленко выразительно сглотнул.

— Постойте… — Скрупулезная Света решила выяснить все до конца: — То есть все слова о прошлом Анчоуса и о его связи с подсудимыми СОУ — вранье?

— Про прошлое — все правда. Раскрыть его Анчоус страшился больше всего на свете. Я, разумеется, о его прошлом знал давно и, когда нужно было, грозился предать информацию огласке. Про СОУ — я слегка преувеличил. Процентов эдак на девяносто девять. Я слышал об анонимных письмах, в которых некто добивался освобождения Людмилы Старицкой-Черниховской и осуждения ее дочери и мужа. Ну и решил, что этим анонимом будет Анчоус. Мы с ним, пока вы по редакциям ходили и газетные вырезки выискивали, потолковали и решили, что, если вдруг мой Колька не придумывает и действительно назовет имя убийцы, да еще и приведет доказательства, то Анчоус сознается, сказав, мол, он убил Нино́, пытаясь сорвать процесс СОУ. Попросит время написать письмо про любовь, чем, безусловно, всех разжалобит и смягчит приговор. Я за это, как могу, улучшу его пребывание в тюрьме и не стану никому раскрывать, кем наш вахтеришка был в гражданскую. Что лучше — отсидеть за костюмершу или быть публично осужденным и расстрелянным за работу палачом при контрреволюционном режиме, а? — Он мерзко засмеялся, радуясь собственному плану, но быстро взял себя в руки. — Давайте по порядку! Бедняга мой Мишель! Узнав, что костюмерша не хочет подчиняться, а собирается жаловаться, он буквально потерял голову. Что только не предпринимал! Уговаривал, запугивал, пытался подкупить. Она уперлась. Анчоус обещал мне все уладить. Это он мне звонил, когда Морской подслушал. Я твердо сказал, что он должен вынудить костюмершу замолчать сегодня же. Я не имел в виду убийство, между прочим. Я думал, он ее переубедит… — Вспомнив об этом, инспектор нахмурился и немного сник. — Мишель ваш — черт чокнутый, конечно… Убил, не замел следы, почти признался… Вы еще Якова с намеками на возможность разговорить этого психа зачем-то привели. Намеки эти стали последней каплей. Я не имею права рисковать! Пришлось выводить Анчоуса из игры. Кабинет Рыбака к возможной инсценировке самоубийства Анчоуса я готовил, думая, что это просто перестраховка, план Z, который никогда не пригодится. Но пригодился. Глупо вышло… В последний момент все чуть не сорвалось. На мой зов в кабинет должны были влететь эти молодые бестолочи или Морской. Но вместо молодых влетел матерый волк. Я так боялся, что он что-то заподозрит… Но все сложилось гладко. Хоть и печально. Поверьте, я не стал бы казнить этого нелепого старика, когда б не крайний случай. И с вами тоже так. Безвыходность причина. Вы не оставите меня в покое, я же знаю… Не бойтесь, вы умрете без мучений. Вы ж не какая-то там контра, вы — свои. Я знаю яд, который первым делом вас усыпит, потом создаст удушье… Не бойтесь, он был в деле уже дважды и доказал свою трудоспособность. Сначала на одном подследственном, которому и так светил расстрел, потом и на Анчоусе. Спокойно выпьете….

— Яд? Выпьем? Не надейтесь! — прокричала Света.

— Посмотрим, — улыбнулся Илья. — Есть-пить вы рано или поздно захотите. А тут и яд. Но, впрочем, можете другую выбрать смерть. От жажды. Говорят, ужасно больно. Поймите, тут вас никто не видит и не слышит. И не найдет. Я просто вас забуду…

— Вы — да, но нас не забудут товарищи. Нас будут искать. И найдут.

— Кто? Если вы про Николая и Морского, то эти, конечно, будут искать. На то и расчет. И вот когда вы все четверо тут соберетесь, тогда…

— Погодите! — Светлана все же упрямо шла к цели. — Я не могу понять логику. Если речь не о суде над СОУ, и не о том, чтобы просить товарища Сталина освободить подозреваемую, то зачем вам Асаф Михайлович? Вы чей агент? Вы контрреволюционер?

— Агент?! Контрреволюционер? Гражданка, вы сбесились! Да преданней меня партийца не найдешь! Я жизнь готов отдать ради служения Родине и товарищу Сталину… В том-то все и дело… — Тут инспектор заговорил очень быстро и горячо, как об очень важном и болезненном вопросе: — Москва! Как много в этом звуке! Понимаете? В 1918-м за участие в операции по эвакуации из Харькова денег Госбанка меня вместе со всей командой товарища Межлаука оставили в Москве. Другой масштаб, другая жизнь, другие люди и задачи. — Инспектор приосанился и заговорил совсем другим тоном: — Я многого добился. Я был там на своем месте, понимаете? Работал сутки напролет, мотался с ребятами по ночным улицам и пригороду, мочил то контру, то обычную уголовщину. Бывали вылазки на фронт. Бывали и опасные, поверьте. Такое, знаете, насыщенное время. Да, тяжело, но все-все-все со смыслом! Не то что тут. А как я отдыхал? Как человек! Там кухня, сервис, связи! Вам тут такое и не снилось. В чайном салоне Варвары Каринской, где собиралась вся советская элита, я был известен как любимец дам! ЧК — магическое словосочетание, включающее страсть в любой красотке… Не так, как здесь — кто хочешь, может тебя подсидеть, оклеветать, не подчиниться… — Он выругался, явно что-то вспомнив. — Тут вам не там… Совсем! Совсем не там! Уже после гражданской у меня появилась невеста. Да-да! Не просто женщина, как тут обычно у вас принято, а настоящая невеста. Целый год мы ходили куда-нибудь в светские места или ездили на пруд… Теперь она жена одного пузатого хмыря. Но я уверен, стоит мне вернуться, она сбежит от него, забыв и его мать, с которой живет вместе, и коммунальную комнату на одно окно. Недавно общий знакомый принес из Москвы известия… Мне даже дурно стало, когда он рассказал, как она там, бедная, прозябает. Мне надо возвращаться! Пока у них с хмырем не дошло до детей. С чужим дитем я нянчиться не стану… Хотя, конечно, есть и детский дом… Но…

Света схватила с пола какую-то грязную тряпку и запустила ею в рассказчика. Тот увернулся и, ничуть не обидевшись, воспринял этот жест по-своему:

— Вы правы, я не должен отвлекаться. Продолжим пояснения причины вашей смерти. Итак, Каринская тогда, чтоб вам было понятно, еще была первая светская нэпманша, хозяйка упоительного салона и модного ателье, а не предательница-невозвращенка. Я, кстати, честно из ее рук получил записку для Нино́. Она, узнав, что я возвращаюсь в Харьков, просила передать весточку своей давней подруге, чтобы потом, с оказией, отправить передачку… Понимала, что меня ссылают, но вместо того, чтобы сказать слова поддержки, воспользовалась этим для поручения. Мегера! Но записка пригодилась! Она, как хороший коньяк, ценность и силу обрела с годами. Правда, губительную силу. Но тем лучше!

— Послушайте, а при чем тут товарищ Мессерер? — перебила Света и снова закричала, прорываясь сквозь жутко нехорошие слова, которые в ответ стал выкрикивать инспектор. — Закройте рот и расскажите без ругательств! — Света взглянула на Ирину. — Мы с Ириной Александровной ничего не понимаем!

Та растерянно пожала плечами. Крайнюю степень изумления она испытала уже давно. До Горленко она не встречала в жизни откровенных негодяев. А тут… Когда инспектор назвал Асафа Михайловича «гадом», Ирина даже рассмеялась. Уж кто бы говорил!

— Этот бездушный, жалкий лгун ответит мне за все! Сейчас он не попался, но это только пока. Я обошелся без него. Нашелся покровитель, чье слово будет посильнее тысячи слов этого вашего жалкого балеруна. Я думал обвинить его в убийстве Нино́, и даже были всякие зацепки, вы же помните… Но, раз уж с покровителем решилось, я передумал в этот раз квитаться. Я вскорости вернусь в Москву. И снова буду сам собой в своей родной стихии и с невестой. Вот там я Мессерера и достану.

— Да объясните толком, что он вам сделал?

— Он жизнь мою испортил. Неловким па, совсем и не заметив. Что ж, раз вам интересно, я расскажу. — Теперь инспектор говорил с интонациями ребенка, жалующегося учительнице на хулигана. — Мы с ребятами тогда отрабатывали область. Времена были голодные, развелось множество мошенников. Некоторые артисты, ничего с Главполитпросветом не согласовывая, отправлялись гастролировать по окрестным городкам. Репертуар пороли, какой хотели. С населения брали натурой. Собственно, тогда и в Москве тоже всякие заказные танцульки оплачивались продуктами, — он скривился от презрения. — Потанцуешь в Наркомпроде — на́ тебе полпачки изюма, пачку сахара и каравай. Ну, или, если ты знаменитость, вроде Екатерины Гельцер, то на́ тебе сразу пять пачек изюма. А если танцуешь, скажем, на заводе, бери мешок гвоздей. Это у нормальных людей спецпаек был приличный, а у этих бездельников… танцюристов — осьмушка хлеба по карточке и все. Так что все они кидались спекулировать.

— Как я их понимаю! — шепнула Ирина. Инспектор не услышал, продолжил:

— Впрочем, и сейчас, когда времена весьма сытые, все равно спекулируют. Это ж артисты — хитрецы и попрошайки, что ты с ними ни делай. Недавно, вон, задержали мои хлопцы шайку актеров, что ездила по деревням с афишей «Художник Лесь Курбас». На имя, значит, народ привлекали, а сами и не удосужились узнать, художник этот ваш Курбас или не художник. Ха-ха! — Инспектор весело похохотал, но, ощутив, наконец, отсутствие поддержки, опять вернулся к рассказу. — Тогда, в далеком, бурном и прекрасном 26-м, мы с ребятами какое-то время жили тем, что гоняли этих актеришек. Нечего в обход руководства работать! В области селяне с артистами, ясное дело, частенько рассчитывались самогоном. Неудивительно, что после задержания очередной группы этих танцюристов, ну, танцовщиков, я был немного не в себе. Ну чуток! Ну чтоб согреться! И надо же, именно в этот раз оказалось, что мы взяли не тех! Нам попалась настоящая труппа Большого театра, которая получила от центра задание нести искусство в массы. Ну ты ж понимаешь! — хлопнул он себя по колену. — Все утверждено где надо и подписано. А самогон — это им вместо буржуазных цветов народ поднес, что ж поделаешь! — Инспектор досадливо поморщился. — Мне бы извиниться-отпустить-раскланяться с товарищами артистами, но я-то уже выпил. Эх… В общем, через несколько дней вызывают меня к начальству. Так, мол, и так… Превышение полномочий, держал труппу артистов ночь в неотапливаемом хлеву… Я им — да где ж я отапливаемый-то хлев найду? А они — угрожал расправой, размахивал оружием. Обидел, мол, самого Асафа Мессерера, так что вон отсюда обратно в свою глушь — в Харьков и скажи спасибо, что под суд тебя не отдаем. Я спасибо сказал! — Он перешел на крик. — И поклялся, что вину отработаю и исправлю! Но… Я тут уже четыре года задыхаюсь! Тут ни контры нормальной, ни товарищей настоящих, ни развлечений! Куда ни плюнь, сплошные «судьбы Украины»! Они в печенках у меня сидят, поверьте! — Горленко почти задыхался. — Я регулярно подавал прошения о прощении, но ответ был один и тот же: Мессерера обидел, всё терпи. И я тогда решился сам к нему явиться. Он ведь у вас тут в театре все время бывал же наездами. Под боком, так сказать. Я долго подбирался. Выбил себе роль куратора театра. Подошел не с улицы, а как выгодный знакомый. Извинился и просил понять. А ваш Мессерер…

— Неужто не простил? — вскинула брови Ирина. — Вот молодец!

— Он попросту вообще не вспомнил, кто я! — сцепив зубы, зло выкрикнул инспектор и выплюнул очередное ругательство. — И наотрез отказался давать сигнал в центр, чтобы мне разрешили вернуться. Он, мол, не помнит, чтобы кому-то тогда на кого-то жаловался, а значит, и брать свои слова обратно не намерен. И я остался ни с чем. Тогда и понял я, что нужен план, как его сломать… Заставить умолять меня принять его услугу. И план был гениальным, пока ваша Нино́ все не испортила… Впрочем, все это уже не важно… Осталось избавиться от вас и ваших кавалеров, прищучить этого вашего Доброжелателя, а потом доделать еще одно нехитрое дельце… Мой новый покровитель все устроит. Еще немного — и я буду там, в Москве! Я снова буду счастлив…

— Какая нелепая история! — Света покачала головой. — Люди погибли совершенно не из-за чего. Просто из-за вашего желания переехать…

— Просто?! Просто?! — снова заорал Горленко. — Жить в ненавистном городе с деревянными тротуарами и грязными дворами — это, по-вашему, просто? В городе, где чистку партии проводят на языке, который вроде бы тебе родной, но после реформы — будто кто нарочно под себя подгадывал! — стал совершенно не таким, как был в твоем детстве. В городе, куда даже приличную девушку из столицы в гости позвать стыдно, потому что она с недоумением переспрашивает: «Куда? В Хар… что?» Я тут в вечной ссылке! Несправедливо! За оплошность, которую я за год местной службы уже три раза искупил наверняка. Не то что за четыре долгих года. А этот гад еще меня не помнит! Сижу на чемоданах, жду прощенья, но даже и не знаю, от кого. И, несмотря на то что я инспектор, любая гадина, включая ОГПУшников, может надо мной смеяться и делать все что хочет на подконтрольной мне территории. Сплошная мерзость вокруг! — Инспектор вдруг запнулся, перевел дыхание и выудил из кармана часы. — О! Что ж я так заболтался. Мне, дорогуши, нужно отлучиться! — Он принялся вынимать из карманов какие-то странные вещи: очки, парик с седой шевелюрой, накладные усы…

— У меня, как видите, тоже свои творческие гастроли… — приговаривал он при этом. — Пора уже Морского и Кольку сюда зазвать. Черкану пару строк, и ваши кавалеры, как барьё, получат приглашение с посыльным. Ну, то есть в этом городе посыльных толком не сыскать, не идти же аж на улицу 1-го Мая. Поручу доставку записок беспризорникам. Они в этих делах точны, если им платят со стороны получателя. Хе-хе…

Последние слова инспектор говорил, поднимаясь по ступенькам, ведущим к двери. Две пары глаз следили за его передвижениями с большим нетерпением. Едва Горленко вышел, Ирина и Света принялись ощупывать клетку, разыскивая пути освобождения. Обе были уверены, что выход обязательно найдется.

18

Находка для шпиона. Глава, в которой разговорчивость Морского играет положительную роль


— Дело сделано! — с театральным пафосом прокричал Илья, когда вернулся. Отсутствовал он совсем недолго, но этого времени пленницам хватило, чтобы убедиться в тщетности попыток открыть замок или сломать решетку. Горленко тщательно закрыл дверь, сорвал маскировку и начал хвастать:

— Записки вышли впечатлительные: «Ирина и Света в заложниках у убийцы и в смертельной опасности. Срочно беги сюда, ты мне нужен. Записку предъявишь агенту у входа. Жду с нетерпением». И адрес. И подпись, чтобы не было сомнений. Ну, разве против такого устоишь? Ни слова обмана, между прочим! Все честно, как в аптеке! Только агентов нет. Но я их нарочно придумал, чтобы записки наши чудики с собой прихватили. — Илья блаженно улыбнулся, заметив, как бледнеет Света. И добавил специально для Ирины: — Морскому то же написал, вы не волнуйтесь. Можно, кстати, делать ставки, кто из них первым прибежит. Морской из редакции или Колька от вашего штаба. Чей беспризорник шустрее, тот и проиграл, ха-ха-ха! — Инспектор запрокинул голову и разразился глубоко нездоровым страшным смехом: — Вот увиди-и-те, оба примчатся как миленькие цуцики.

— Так не говорят! — упрямо крикнула Света, в которой дух противоречия окреп вместе с пониманием того, что клетка совершенно неуязвима. — Записки — «впечатляющие»! В аптеке — «точно». И цуцики вообще здесь ни при чем! И да, я буду спорить, хоть вы и сумасшедший. Потому что нельзя спускать людям с рук подлость и глупость!

— Тем более, что и по сути ваши домыслы нелепы, — Ирина тоже уже не собиралась соглашаться. — Морской не такой дурак, чтобы сломя голову мчаться кого-то спасать…

Ирина осеклась, услышав мелодичный стук в дверь. Она прекрасно знала этот звук. В моменты отключения электричества он сообщал ей о возвращении вечно забывающего ключи Морского. Илья замер у двери, звякнул тяжелой заслонкой смотровой щели и радостно констатировал:

— Дурак. И именно такой!

Не переставая улыбаться, убийца вытащил пистолет и, шикнув в глубь подвала: — Один звук, и пристрелю! — рывком открыл дверь.

— Где они? — вместо приветствия, Морской заметался на пороге, пытаясь обойти инспектора и понять, что творится внутри подвала. Горленко послушно посторонился, пропуская но