Сколько живут донжуаны

Книга Сколько живут донжуаны Книга Сколько живут донжуаны

Содержание:

Аннотация

Вадиму Соболеву не было равных в умении обольстить и влюбить в себя любую женщину, а затем жестоко ее бросить, предварительно выманив у нее огромные деньги. И убить его хотели все его любовницы без исключения, но воплотить это желание в жизнь смогла только одна из них. Убить и замести следы так, чтобы догадаться, что это она, было абсолютно невозможно. И не важно, что расплачиваться за ее преступление придется ни в чем не повинному пианисту Игорю Светлову и его талантливой ученице Тане Тумановой, ведь месть того стоит

Смывает лучшие румяна

Любовь…

М. Цветаева

Глава 1. Игорь. 11 января 2018 г

Он выбежал из подъезда и, не разбирая дороги, бросился куда-то в сторону, к окружавшим двор по-зимнему черным кустам и деревьям, словно желая в них спрятаться, затеряться. И хотя снега не было и ботинки его хлюпали по грязной жиже, все равно ему было очень холодно, словно он медленно погружался в ледяную воду. «Что это за зима такая? Ни снега, ни мороза, одна грязь…» — вдруг подумал он, словно по привычке, как мог подумать, к примеру, еще вчера утром, когда жизнь его была вполне себе спокойной и ничто не предвещало никаких потрясений. Да и вообще, если разобраться, то и потрясений в его жизни было не так уж и много. Разве что одно, мощное, перевернувшее его жизнь (во всяком случае, так считала Клара, а ему ничего другого не оставалось, как соглашаться с ней) событие, которое считалось в их семье трагедией. Вот интересно, он когда-нибудь признается ей, что для него это стало событием если не радостным, то все равно каким-то освобождающим, как если бы вместе с физической болью в его жизнь вошла тихая радость и ощущение полной свободы. Наверное, нет, просто не посмеет, чтобы не разочаровать ее. Куда он без нее, без Клары?

Очень это странное состояние, когда вместо того, чтобы думать о главном, мозг пытается зацепиться мыслью за какой-нибудь пустяк, мелочь, потому что очень страшно. Так страшно, что и живот болит, и колени подкашиваются. Продираясь сквозь кусты непонятно куда, может, к дорожке, ведущей к шоссе, а может, желая вообще исчезнуть, раствориться в этом холодном влажном воздухе, он вдруг вместо голых темных веток увидел металлические прутья решетки. Тюремной решетки. Это же надо так попасть!!!

Он руками принялся раздвигать ветки, обдирая пальцы, те самые драгоценные пальцы, которые в свое время хотел застраховать на миллион долларов. Теперь они ему уже не понадобятся. Там, куда его уже очень скоро определят, ему не то что пальцы не понадобятся, ему вообще ничего не понадобится, потому что он умрет в первый же день. В первый же час. Не в лесу же жил, сколько книг прочел, сколько сериалов просмотрел (устроившись на диване с Кларой), где описывалось, что делается в мужских тюрьмах.

Сердце так колотилось, словно хаотично перемещалось из грудной клетки в уши, щеки, кисти рук, все тряслось, и перед глазами все плавало, растекаясь искаженными очертаниями окрестных объектов.

Велосипедная прогулка по залитой розовым солнцем сосновой чаще, которая закончилась падением и необратимой травмой запястья, сейчас показалась ему лишь небольшой жизненной драмой, касающейся лишь его лично, и все. Сейчас же последствия затронут многих людей, причем некоторых ему предстоит увидеть первый раз в своей жизни.

Он обежал дом три раза, прежде чем обнаружил свою машину, которую припарковал в соседнем дворе, и только сейчас, увидев ее, вспомнил об этом. Надо же, подстраховался, называется. Не мог оставить ее где-нибудь подальше. Хотя кто же мог предположить, что так все получится.

Он достал из кармана пальто ключи, и они тут же предательски выскользнули из пальцев прямо в серую снежную кашицу под ногами. Он наклонился и, пачкая пальцы, принялся выуживать их из грязи. Подумалось вдруг, что если кто и заметил его, то не забудет, это точно. Будь он в невзрачной куртке с капюшоном, может, и не заметили бы, а так, как можно не обратить внимания на высокого господина в длинном черном шерстяном пальто и пестром золотисто-красном кашне?

На него всегда и все обращали внимание, и он знал это, понимал. Но одевался все же скорее для себя или для Клары, чем для толпы. Ему нравилось ощущать себя в хороших дорогих сорочках или свитерах, пальто, плащах. С годами у него выработался свой стиль одежды, где холодная элегантность соседствовала с буржуазным уютом и комфортом. Он очень любил бархат, вельвет, меха, фланель, замшу, все то, что могло согреть и доставить удовольствие своим прикосновением.

Наконец, он сел в машину, завел ее и выехал на шоссе, покатил в сторону Театра сатиры, где любил в полном одиночестве обедать в курином кафе. Надо было все обдумать. Одна версия будет придумана специально для Клары, другая, подредактированная с ее же помощью, — для полиции. Он взял куриные крылышки, булочку, клубничное мороженое и, устроившись в дальнем конце почти пустого зала, набросился на еду. Когда он еще так поест? Быть может, это вообще его последний приличный обед. Потом будет (как это так она называется-то, тюремная еда?)… Баланда! Вот!

Глава 2. Костров. 11 января 2018 г

К приходу своей старой знакомой Клары Светловой, известной вокалистки и просто чудесной женщины, мы с Леной подготовились — заварили чай, напекли сырников.

— Она больше всего на свете любит сырники, — сказал я моей жене Леночке, меньше всего предполагая, что эта подробность может ее как-то смутить или даже вызвать ревность. — С изюмом. Положи побольше изюма.

Лена подняла на меня глаза и поджала губы, как бы спрашивая меня, кто такая вообще эта Клара и что нас связывает (или связывало в прошлом).

— Конечно, я был в нее влюблен! Она была самой красивой девочкой нашего класса, и буквально все были в нее влюблены. Конечно, это было давно, и сейчас она зрелая женщина, но время не испортило ее красоту. Да ты сама сейчас все увидишь!

Конечно, я осел и сам часто ловлю себя на том, что многое из того, что я делаю или произношу, может причинить боль моей молодой жене, но что поделать, если я воспринимаю ее как часть самого себя, а потому общаюсь с ней легко и запросто, никогда не допуская мысли, что она может приревновать. Да как вообще меня можно к кому бы то ни было ревновать, если я, во-первых, старше ее, во-вторых, влюблен в нее и, в-третьих, не такой уж я и красавец, если разобраться. Невысокий упитанный мужчина, неэмоциональный, скучный и полностью погруженный в свою работу. До сих пор не понимаю, что моя Леночка нашла во мне.

— И часто ты с ней встречаешься?

— Да вообще не встречаюсь. Однако, когда вижу ее афиши, всегда останавливаюсь и разглядываю ее. До сих пор не верится, что она так высоко взлетела, что поет, как птица, что гастролирует по всему миру.

За четверть часа до прихода Клары Лена принарядилась, причесалась и теперь стояла у накрытого стола с озадаченным лицом.

— Что не так?

— Как ты думаешь, зачем ей понадобилось встречаться с тобой?

— Знаешь, здесь не надо обладать даром предвидения, чтобы понять — у нее проблема, — вздохнул я, понимая, что вряд ли знаменитая Клара Светлова решила осчастливить меня своим присутствием по причине того, что сильно по мне соскучилась. Я ничего не знал о ее семейной жизни, но можно было предположить, что у нее семья, дети и что, вполне возможно, проблема заключается именно в детях. Может, сын вляпался в какое-нибудь нехорошее дело или с дочкой что-то случилось. Она прекрасно знала, чем я занимаюсь, ведь у нас с ней было довольно много общих знакомых, тех же одноклассников, которые время от времени обращались ко мне за помощью. И уж если она позвонила мне, значит, ей действительно от меня что-то нужно.

Я встретил Клару в новом, связанном Леной, красном жилете и белой сорочке. Увидев меня, Клара, высокая, закутанная в белые меха, сначала улыбнулась мне, как старому знакомому, как однокласснику, и, наконец, нервно произнесла своим перламутровым голосом что-то вроде «Фима, ты прелесть!», после чего вдруг разрыдалась, бросилась ко мне на грудь и просто забилась в конвульсиях. Мы с Леной раздели ее и усадили за стол, я плеснул ей водки.

Слегка растрепанная, с длинным светлым локоном, выбившимся из прически и мешавшим ей говорить, то и дело закрывая рот, с красным влажным лицом и черными мокрыми разводами вокруг глаз, она выглядела совершенно несчастной. Давясь слезами, она начала рассказывать о своей беде, но я долгое время никак не мог ее понять. Речь шла о каком-то Игоре, «талантище», которого «постигла страшная трагедия, сломавшая ему жизнь», — травма руки, но это, как я понял, случилось с ним давно.

— Он не выдержит тюрьмы, он погибнет там! Его изуродуют, изобьют! Фима, умоляю тебя, помоги!

— Клара, дорогая, объясни, за что его должны посадить? — В минутной паузе между ее рыданиями и потоками слов мой вопрос прозвучал довольно ясно и четко.

— Как за что? За убийство!

— И кого же он убил?

— В том-то и дело, что никого! Он просто вошел туда, а тот мужчина уже там, лежит и не двигается! Что ему оставалось делать? Он у меня натура чувствительная, нежная, впечатлительная! Пианист, что еще сказать?! Тут простой человек увидит труп и падает в обморок, а это мой Игорь! Ты его просто не знаешь, не знаешь…

— Его уже арестовали? — Я, как мог, пытался прояснить ситуацию.

— Нет! Я его спрятала! Возможно, что сейчас, пока мы здесь, они уже у нас и ищут его.

— Не поняла, он что же, где-то здесь? — вдруг догадалась спросить Лена, которая так же, как и я, пока ничего не понимала.

— Да, конечно! Он там. — Клара кивнула в сторону прихожей.

Я встал, подошел к двери и заглянул в глазок. Потом открыл дверь и увидел стоящего возле соседней двери высокого и очень похожего на Клару мужчину в длинном черном пальто с пестрым шелковым кашне, небрежно вывалившимся из высокого ворота и свисавшим огненной змеей почти до пояса. Мужчина поразил меня совершенно белым лицом. Он был похож на покойника. И только огромные карие блестящие глаза и обветренные красные губы придавали ему вид живого человека.

— Заходите! Быстро! — поддался я общему настроению.

Он вошел. Игорь Светлов, родной брат Клары. Бывший пианист, перепуганный насмерть обстоятельствами, в которых мне предстояло разобраться.

Клара бросилась к нему и по-матерински нежно его обняла. Я сразу понял, насколько эти двое, брат и сестра, привязаны друг к другу. Такое случается не так часто, но наблюдать эту любовь, эту заботу, мне лично было очень приятно. Сколько конфликтов, с которыми мне приходилось сталкиваться в своей профессии, расследуя преступления, были связаны как раз с самыми близкими родственниками. Обкрадывали друг друга, а то и убивали. Словно в них и не текла одна и та же кровь. Хотя, быть может, я заблуждаюсь по поводу этой самой крови, которая, как принято считать, должна связывать людей по жизни, объединять и делать их по-настоящему родными. Да, скорее всего, это все-таки заблуждение, и дело, думаю, в том, что ближайшие родственники просто долгие годы живут рядом, поэтому возникает привязанность и любовь. Или это тоже заблуждение? И знает ли вообще хоть кто-нибудь ответ на этот вопрос: играет ли кровь роль в отношении людей друг к другу?

Клара раздела брата, подоспевшая Лена приняла из ее рук пальто, повесила на вешалку и проделывала все это, не сводя глаз с Игоря. Думаю, глядя на него и на то, как Клара вилась вокруг брата, она подумала о том же, о чем и я.

— Вот, познакомьтесь, пожалуйста, это Игорь, мой брат, известный пианист… После трагического случая он не смог продолжать свою профессиональную концертную деятельность и теперь преподает фортепиано в музыкальном училище. У него много учеников, все очень талантливы, принимают участие в конкурсах пианистов, занимают первые и вторые места, у него есть даже свой сайт, где вы можете, — здесь Клара обратилась к Лене, — прочитать отзывы об Игоре как о преподавателе.

— Клара! — вдруг возмутился молчавший до этого момента Игорь. — Да при чем здесь все это?! Послушайте, Ефим, я знаю, что вы учились вместе с Кларой, что вы большие друзья и вам можно доверять…

Ну, наконец-то, он сам заговорил, словно проснулся, очнулся.

— Слушаю вас, — сказал я. — Что случилось?

— Мне надо было навестить одну мою ученицу, она приболела, а у нас на носу конкурс… Телефон ее не отвечал, а поскольку она живет одна, и я подумал, что она может заболеть или вообще с ней что-то случилось, я отправился к ней, на Садовую-Каретную, где она снимала комнату. Я имел самое смутное представление о том, где именно находится эта квартира, однако нашел этот дом, пятиэтажный, довольно старый, дверь в подъезд была, к счастью, открыта, иначе я и не знаю, как бы туда зашел… Я прикинул, что ее квартира должна находиться на четвертом этаже, поднялся, подошел к двери, уверенный в том, что это и есть та самая квартира двенадцать, хотел даже позвонить, и как-то так получилось, что машинально взялся за ручку двери, и дверь (я потом уже понял, что это квартира номер девять!) приоткрылась. Ну я и вошел. Вот, собственно, и все мое преступление.

— И? — Я с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. Иногда людям свойственно рассказывать только часть истории, поскольку им кажется, что все остальное всем известно, потому что известно самому рассказчику.

— Он вошел и увидел там труп! — взвизгнула высоким сильным голосом Клара.

— Я сразу понял, что ошибся, потому что уже в передней чувствовалось, что там живет мужчина. Накурено, не прибрано, грязно, на вешалке ни одной женской вещи. Мне бы повернуть и уйти обратно, ведь получается, что я вошел в чужое жилище, однако подумал, а вдруг Таня снимает комнату у какого-нибудь старика, к примеру, курящего. Может, в ее комнате все по-другому? Словом, я прошел и оказался сразу в кухне. Там горел свет, думаю, я потому и отправился именно туда. И вот там на полу лежал мужчина. Нет, вы не подумайте, там не было ни крови, ни следов насилия, как это говорится… Ни следа от пули, ни торчащего ножа в спине или горле… Он лежал на животе и не дышал. А вокруг… Словом, его перед тем, как он умер, рвало. И я предположил, что его отравили. Мне стало дурно, и я выбежал из квартиры.

— Почему вы так напуганы? Вы же ничего не совершили. Никого не убили.

— Там повсюду камеры, я была там, видела собственными глазами. Напротив этого дома находится небольшое трехэтажное административное здание, потом увидишь, Фима, и там полно камер. Там офисы, стоят дорогие машины…

— Клара, ты не раздула всю эту историю?

— Послушай, я много гастролирую, таскаю с собой ноутбук с флешкой, куда записываю фильмы, и где бы я ни была, постоянно смотрю какие-нибудь сериалы. Да, мне стыдно, но это чистая правда. Так вот. Я многое знаю о полиции и следователях. И не надо быть профессионалом, чтобы понять, что Игоря уже очень скоро вычислят. Он же сначала покружился вокруг дома, а потом сел в свою машину и поехал… Мужчину найдут или уже нашли, я имею в виду труп, по номеру машины, которую засекли камеры, вычислят владельца, там адрес… Фима, да что я говорю тебе такие элементарные вещи?! Ты же и сам все отлично знаешь!

— Да, понимаю… Вы просто решили подстраховаться, так?

— Когда его задержат и отправят в СИЗО, будет уже поздно… его начнут бить уже там, живого места не оставят. Причем будут бить просто так, от скуки или досады. Или, может, подсадят к нему кого-то, кто будет убеждать его признаться в убийстве, которое он не совершал.

— Клара!

— Фима, я знаю, что говорю. У моей хорошей знакомой, скрипачки, мужа задержали, тоже разбирались, кто воспользовался его машиной и сбил человека, и вот в камере его избили. Два зуба ему выбили! Потом отпустили, а у человека травма на всю жизнь. Мы его с Соней в Крым отправили лечиться.

— Вы имеете в виду, что повсюду наследили, да? — Я смотрел на несчастного пианиста и понимал, что в чем-то они действительно правы. И пока его не задержали и даже не вычислили, он может спокойно убраться из Москвы.

— Да, конечно! — вмешалась Клара. — Он же и за ручку двери брался, и на кухне натоптал. Ты же видишь, на улице слякоть, он же в ботинках был, повсюду натоптал.

— Хорошо, давайте конкретно: чем я могу вам помочь?

— Спрячь Игоря. И когда за ним придут и выяснится, что он объявлен в розыск, поможешь нам найти настоящего убийцу. Другого способа снять с него обвинения я просто не вижу.

— Клара, давай уже успокоимся и подумаем хорошенько. Во-первых, человек мог отравиться сам случайно или же решил покончить с собой. Во-вторых, убийцу, возможно, вычислят в самое ближайшее время, или же он сам придет с повинной.

— Ну, ты фантазер! — нервно гоготнула Клара. — Ты действительно в это веришь или просто пытаешься нас успокоить?

— И то и другое. В-третьих, вы же не знаете время смерти. Возможно, мужчина умер давно, и на момент смерти у вас, Игорь, было алиби.

И тут за столом стало так тихо, что я услышал дыхание сидящей рядом со мной Лены.

— Игорь, а ведь Фима прав! — просияла Клара, сдунув локон с лица. — Откуда ты знаешь, когда он умер? Вернее, когда его отравили? Возьмут на экспертизу чашки-стаканы, в которых мог быть яд, снимут отпечатки пальцев настоящего убийцы…

И беседа потекла уже более спокойно, а наши гости стали рассуждать уже более здраво, без паники. Под конец, когда Лена угостила их вином, они и вовсе расслабились.

— Я поселю его на своей даче, — предложил я, ловя ободряющие взгляды жены. — Там все условия для жизни. Ну, и буду держать в курсе дел.

— Ты действительно сможешь узнать имя этого человека? Фамилию следователя?

— Действительно, — улыбнулся я Кларе, радуясь тому, что мне удалось их успокоить.

— Пианино там есть? — спросил Игорь, краснея от собственной храбрости, как если бы понял, насколько несвоевременно и глупо прозвучал его вопрос.

— Есть, старое, немецкое, но его не мешало бы настроить.

— Я настрою! Сам! — обрадовался он. — Клара, ты мне только напомни взять сумку с инструментами и камертон.

Решено было отвезти Игоря на дачу немедленно. Отправились втроем: я, Клара и Игорь. Лена собрала сумку с продуктами, Клара попросила меня по дороге заехать в какой-нибудь супермаркет, чтобы купить все необходимое для «домашнего ареста» брата. Я дал ему новую сим-карту для телефона, чтобы обезопасить себя в случае, если его телефон поставят на прослушку. Под конец наши сборы уже походили на подготовку к воскресному пикнику на свежем воздухе.

— Фима, Лена, спасибо вам за помощь и понимание. — Клара нежно обняла Лену. — Я заплачу любые деньги, за это можете не волноваться. Для меня главное — это спокойствие и счастье брата.

В какой-то момент я вдруг поймал взгляд Игоря, обращенный ко мне. И в нем было столько боли! Откуда вдруг этот взгляд? Именно после этого взгляда визит Клары уже не стал казаться мне каким-то несерьезным, что ли, а ее страхи раздутыми. Возможно, Игорь что-то скрывает.

Довольно часто в моей практике случается, что вполне безобидные дела и ситуации превращаются в интереснейшие расследования. Кто знает, может, это как раз такой случай?

Глава 3. Наташа. 11 января 2018 г

Она открыла глаза. Увидела белый, с едва заметной паутиной потолок и вспомнила, что находится в больнице. Проснулась она от звуков, доносящихся откуда-то слева. Повернула голову и увидела сидящую на постели женщину. Худую, с бледно-желтыми руками, одетую в розовый пеньюар. Трудно было определить ее возраст. Может, под пятьдесят? Густые светлые волосы, закрученные в крепкие кудри, смотрелись здоровыми на фоне общего болезненного вида.

— А, проснулась? — Женщина улыбнулась, и Наташе стало как-то легче. Хорошо, когда люди улыбаются, даже и в таком странном и неприятном месте, куда ее поместили. — Меня зовут Паша. Прасковья. Странное имя, правда? Несовременное. Сама не знаю, зачем моя мама так меня назвала. Можно было, конечно, его поменять, но при маме я бы не посмела этого сделать, а после ее смерти тоже не решилась.

— Какие у вас красивые волосы, — прошептала, глотая непонятно откуда взявшиеся слезы, Наташа, чтобы как-то подбодрить соседку по палате.

— Волосы? — Паша, часто моргая, вдруг широко улыбнулась, показывая голубоватые искусственные зубы, и правой рукой стянула с головы парик, обнажая голый, правильной формы череп.

Наташа закричала.

Глава 4. Таня. 11 января 2018 г

То, чего она так долго ждала и одновременно боялась, наконец произошло. Любовь полыхала в ней огнем, заставляла ее кровь кипеть, и она не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме него. Если бы ее спросили, любит ли она музыку, доставляет ли ей удовольствие прикасаться к клавишам и извлекать звуки, она ответила бы положительно с условием, чтобы рядом был он, ее возлюбленный, ее учитель, ее мотиватор, ее бог. В поселке Лесном, где она жила с матерью и где единственным ее развлечением была музыка, уроки фортепиано, куда мать записала ее, желая дать дочери все, что только в ее силах, разве могла она представить себе, что с ней случится настоящее чудо? Что какая-то комиссия из Москвы, какое-то волшебное жюри, отбирающее талантливых детей из провинциальных музыкальных школ, выберет ее, юную пианистку, для участия в следующем конкурсе уже в Москве?! Что на нее обратит внимание председатель этого жюри, красивый и элегантный мужчина, известный пианист Игорь Светлов? Что он сам, лично, будет давать ей мастер-классы, заниматься с ней, причем совершенно бесплатно?! И если поначалу занятия фортепиано были восприняты ею лишь как дань матери и она посещала занятия просто так, чтобы отсидеть часы, оттарабанить какие-то скучные упражнения и этюды, то потом немного втянулась и даже начала получать удовольствие от этого процесса. Тогда, в начальных классах музыкальной школы, она и понятия не имела, что опережает своих одноклассниц по музыке настолько, что за ней просто не угнаться. Природный дар схватывать и запоминать ноты, а также искусное владение инструментом она воспринимала как само собой разумеющееся. Она с легкостью читала с листа, бегло играла, но делала это с небрежностью маленького гения, о чем и не подозревала. Мать, отдав ее «в музыку», умиленно плакала, когда дочка вечерами играла ей на пианино. К счастью, тратиться на инструмент им не пришлось — соседи сами заплатили им двести рублей, чтобы они только вывезли ненужный инструмент из их дома.

Сейчас, поднимаясь по мраморным ступеням свадебного салона в Москве, в самом центре, она не верила, что все это происходит с ней. И хотя на ней была шубка и шапка, все равно ей казалось, что она до сих пор обнажена и на теле ее продолжают гореть следы от прикосновений его рук. «Так вот она какая, любовь», — думала она, улыбаясь своим мыслям.

Неужели теперь каждая ночь будет такой, как эта? И он, самый красивый и нежный мужчина на свете, будет принадлежать ей, как она ему? Во многое ей верилось, даже в то, что когда-нибудь она станет великой пианисткой (он вселил в нее веру в это), но то, что эта ночь может повториться… Она боялась спугнуть даже саму мечту об этом. И даже войдя в свадебный салон, ослепительный в своей красоте и освещении, полный красивейших манекенов в воздушных белых платьях, она старалась дышать тихо и вообще не производить шума, чтобы не разрушить целую галерею созданных ею в своем воображении картин будущей счастливой жизни.

Обладая особенностью жить подчас в воображаемом мире, она совершенно не была обеспокоенна тем фактом, что официального предложения ей никто не сделал, что проведенная с мужчиной ночь могла оказаться лишь приятным сопровождением занятий. Во всяком случае, так могла воспринять связь с преподавателем любая другая ученица Светлова, но только не Таня Туманова. Она была уверена в любви Игоря Николаевича, чувствовала ее, жила ею, и забери у нее кто-то это чувство, вся ее жизнь потеряла бы смысл. Она осознавала, что последние три года, которые она активно занимается со Светловым, смахивают на сон. Слишком уж все неправдоподобно, волшебно, но все же это не было сном, это была реальность, к которой она медленно, но привыкала. Училась жить самостоятельно, одна в большом городе, снимая комнату и почти сутками занимаясь музыкой. Это Светлов помог ей найти комнату, он отыскал способ с помощью какой-то там специальной комиссии училища ее оплачивать, не говоря уже о выигранном ею гранте. Она ничего не понимала в грантах, деньгах, знала лишь, что ее опекают по полной программе и что все это делается руководством училища с целью сделать из нее настоящую звезду. Вот почему она старалась изо всех сил, до ломоты в запястьях. И когда забывала о еде, Светлов звонил ей и напоминал. Он же покупал ей продукты, приносил пакеты прямо в класс, и после занятий, когда не был занят, сам отвозил ее домой или же заказывал ей такси.

Но самым приятным событием в жизни стало ее первое занятие с Игорем Николаевичем у него дома, в прекрасной квартире, напоминающей музей. Большой, хоть и называемый кабинетным рояль «Blüthner», старинная мебель, картины на стенах, бархатные тяжелые занавески на окнах и Игорь Николаевич — какой-то уже другой, не домашний, но все равно другой, более близкий и понятный, родной. Когда он поддерживал ее за локоть или брал ее руку в свою, ей казалось, что у нее сердце останавливается. Она в такие моменты ничего не воспринимала, все плыло перед глазами, и становилось так хорошо, что хотелось плакать.

Он был так красив, так хорошо одет и так вкусно пах не то лимоном, не то апельсином, что она возбуждалась от одной мысли, что находится с ним в одной комнате, что имеет возможность видеть его, ощущать на своей руке его руку.

Однокурсницы смотрели на нее с завистью, и Таня, ловя их нехорошие злые взгляды, лишь улыбалась. Вот тогда в ней просыпалась обыкновенная деревенская девчонка, выросшая без отца и научившаяся сама себя защищать. Мысленно она уже много раз лупила этих злых московских девок, хотя знала, чувствовала, что близка к тому, чтобы сделать это в реальности. Знала, что поначалу они, холеные девочки из благополучных и богатых семей, подсмеивались над ее простой, немодной одеждой, над ее тонкими длинными ногами, болтающимися в старых сапожках с широкими голенищами, над ее носом, который краснел от холода, — она первое время, как покинула дом, постоянно мерзла. Смеялись над ее пуховым платком из козьей шерсти, в который она куталась, занимаясь вечерами в классе, который позже за ней закрепил навсегда Светлов. Но шло время, Игорь Николаевич сам ходил с ней в магазин, покупал джинсы, свитера, шубу, шапку, новые замшевые сапожки.

«Ты спишь с ним, Туманова?» «Расскажи, что ты ему такое делаешь, что он возится с тобой?» «Ты, случаем, не беременна от него, Туманова?» «Дура ты, Туманова, да у него таких, как ты, знаешь, сколько?!» Однокурсницы ненавидели ее, и Светлов это понимал. «Не обращай на них внимания. Главное — береги руки». Возможно, этой фразой он хотел ее предупредить, что девчонки могут ей как-то навредить, поранить ее руки? Но она и без того их берегла, понимала, что ее руки — это то, что больше всего ценит Светлов, что случись что с руками, она станет ему безразлична.

До вчерашнего дня он не прикасался к ней, разве что к ее рукам, которыми восхищался, и подчас она видела, как его взгляд следует за движениями ее рук, и брови его при этом взлетали вверх, как если бы он видел настоящее чудо. Она же, когда он трогал ее пальцы или локти, желала, чтобы он прикоснулся к ее лицу, плечам. И когда случалось в повседневной жизни, что он приобнимал ее за талию, когда они, к примеру, вместе входили в гудящий от рассаживающейся публики зал консерватории перед концертом, кожа ее реагировала, поднимая волоски, даже макушка оживала, словно от легкой мышиной перебежки по волосам. Или же в магазине он помогал ей примеривать шубу, прикасаясь к ней, застегивая на ней крупные сверкающие пуговицы кофейного цвета. Он тогда стоял совсем близко к ней, и она ощущала его теплое дыхание и закрывала глаза, пытаясь представить себе, что испытает, если он вдруг ее поцелует. Наверное, тогда она умрет. От счастья. Все было так невинно, и вместе с тем сколько в этой телесной недосказанности было острого наслаждения! Она могла бы прожить так долгие годы, питаясь этой отпускаемой скромными дозами нежностью любимого мужчины.

Вчера же они оба перешагнули огненную планку дозволенного или недозволенного. Сорвали ее, потеряв головы. Да, точно, кто-то выключил мозги, как выключают электричество в домах. Раз — и стало темно…

— Покажите мне, пожалуйста, вот это платье, я хочу примерить, — сказала она уверенно, даже не глядя в лицо продавщицы, затянутой в зеленое узкое платье рыбины с холодными, сверкающими насмешливыми искрами глазами.

В кабинке она разделась, с трудом надела на себя прозрачное, в кружевах и с пышной многослойной юбкой платье, подняла волосы, сколов их шпилькой.

Из глубины зеркала на нее глядела худенькая светловолосая девочка с большими зелеными глазами, черными бровями и маленьким ртом. В большом вырезе платья неожиданно наметились две выпуклости, что придавало ее, в сущности, подростковому облику некую зарождающуюся женственность. Выросшая грудь, на которую Таня прежде не обращала внимания, вызвала у нее самой улыбку. Она вспомнила мамины слова: «И откуда ж что берется?»

Платье было — глаз не оторвать.

— Восемьдесят две тысячи четыреста, — заглянув к Тане в кабинку, проинформировала зеленая рыба, полоснув ледяным взглядом по фигурке посетительницы.

Таня улыбнулась ей в ответ. И тут, где-то совсем рядом, она услышала стон, женский, глубокий. Таня вышла из своей кабинки и прислушалась.

— Там кто-то есть, — сказала она продавщице, кивая на соседнюю кабинку.

— Да, есть, ну и что?

— Кому-то плохо!

— Да она там уже полчаса примеряет, никак платье на себя не натянет… — фыркнула рыбина.

— Такой большой салон, и вы одна, да еще и такая противная? И как это вас вообще взяли на работу? — удивилась Таня и бросилась к кабинке, распахнула шторку и увидела сидящую на пуфе просто огромную беременную женщину. Потная, с растрепанной прической, она держала в руках комок кружев, который, видимо, когда-то был платьем.

— Дура, ты чего делаешь? — Продавщица, взвизгнув, бросилась к посетительнице и вырвала у нее из рук платье. Под ногами у женщины натекла лужа.

— Это ты дура! — возмутилась Таня, бросилась в кабинку, быстро сняла с себя платье и переоделась. Она откуда-то уже точно знала, что нужно делать. И уж, конечно, не в свадебном платье стоимостью почти в сто тысяч. — Вызывай «Скорую», да побыстрее! Она же рожает!

— А чего приперлась за платьем? — Огрызнувшись, продавщица взяла в руки телефон. — Сидела бы дома, раз на сносях.

— Вот пристрелила бы тебя, честное слово! — Таня принесла еще один пуф, вместила его рядом с тем, на котором сидела женщина, села на него, обняла роженицу. — Успокойтесь и не обращайте внимания на эту припадочную. Не понимаю, как вообще такие устраиваются на работу? Крокодил!

Все произошло так неожиданно, что, войдя в салон с одним настроением, Таня сразу же словно отрезвела, пришла в себя и теперь сидела, обнимая испуганную беременную женщину, и думала только о том, чтобы та не родила здесь, в этом салоне, чтоб у нее нормально приняли роды, и ребенок, родившись, сразу попал в руки к докторам.

Но «Скорой» долго не было, роженица стонала, держась за живот, и от нее кисло пахло потом и еще чем-то странным, непонятным, и Тане было страшно.

— У меня свадьба через неделю, — доверительно говорила женщина, уложив свою голову на плечо Тани. — Мне рожать еще рано. Вот, пришла примерить платье. Здесь до этого работала одна девушка, очень милая, она показывала мне платья специально для беременных невест, вернее, сказала, что у них есть мастер, которая может подкорректировать платье, вставить кусок парчи в корсет, к примеру… А эта… Она хозяйка этого салона, у нее отвратительный характер, она всех продавщиц разогнала и осталась одна, это мне та, другая рассказала…

— А что же вы пришли в этот салон?

— Я здесь рядом живу. Так растолстела, что скоро разучусь ходить…

Так, отвлекая роженицу, Таня дождалась, пока приедет «Скорая помощь». Она решила проводить Лиду, так звали женщину, до больницы, куда вскоре уже должен был приехать ее муж.

Какое-то нехорошее чувство охватило ее уже в машине, когда она держала Лиду за руку. Внутренний холод вызвал озноб. Так бывает, когда начинается грипп. Но не было ни насморка, ни боли в горле. Но как-то уж совсем нехорошо стало на душе, причем совершенно беспричинно. Что это, предчувствие беды?

Она замотала головой, прогоняя нехорошие мысли.

Глава 5. Рита. 11 января 2018 г

— Сережа? Я пришла!

Рита, открыв дверь своими ключами, вошла в квартиру, где было тепло, и замерла, прислушиваясь к звукам. Муж должен быть дома. Ну да, вот и его сапоги. Уже чистые. Сергей всегда, придя домой, протирает их и ставит аккуратно на свое место справа возле обувной полочки. Он очень аккуратный, любит во всем порядок и чистоту. Он вообще очень хороший. А еще умный и внимательный. Потому надо бы сейчас сделать такое лицо, чтобы он ни о чем не догадался, не понял, что она переживает так, что вот уже несколько дней совсем не спит. Что иногда ей кажется, что ее жизнь уже закончилась.

Сергей вышел ей навстречу, обнял ее.

— Как от тебя хорошо пахнет морозом, — сказал он, проводя ладонью по ее лицу и волосам, в которых растаяли снежинки. — Кажется, пошел снег? Да?

— Да, но он быстро тает.

Рита переобулась, и Сергей сразу же принес тряпочку и принялся протирать ее сапоги. Глядя на него сверху вниз, на его спину, обтянутую тонким свитером, ей захотелось его обнять, прижаться к нему и все ему рассказать. Но она не имела права портить и его жизнь.

Она переоделась в спальне, надела домашние штаны, кофту.

— Ну что, будем ужинать?

Сергей в ожидании жены сидел на кухне с ноутбуком, смотрел футбольный матч.

— Конечно, будем! Я картошку сварил, селедку почистил.

Когда в издательстве, где она работала, ей приходилось слышать, как ее коллеги по работе начинают хаять мужчин, когда рассказывают о них какие-то ужасные вещи, да еще и обобщают, мол, все мужики такие-разэтакие, то ей всегда хотелось остановить их и рассказать о том, что ее муж вовсе не такой, что он вообще не вписывается в те формулы и жизненные принципы мужчин, которые, по их словам, отравляют существование женщин. Ее Сергей — замечательный. Умный, добрый, красивый, хорошо зарабатывает, не эгоист, преданный. Хотя она слышала, конечно, и такие истории, когда такие вот замечательные мужья могут иметь не одну, а еще вторую, параллельную семью и что именно эти их прекрасные человеческие качества и не позволяют им оставить, к примеру, случайно забеременевшую от них женщину.

Коллектив был женский, разговоры велись постоянно, и время от времени, слушая очередную женскую историю, Рита спрашивала себя, а как бы она повела себя, как бы отреагировала, если бы узнала, что у Сережи есть любовница? Вряд ли сидела бы спокойно, не принимая участие в разговорах, а выложила бы сгоряча и свою историю, а потом лихо примкнула бы к рядам обманутых женщин, соглашаясь с тем, что «все мужики одинаковые».

Но пока она ничего не знала (да и не хотела знать), пока она жила в любви и не ведала разочарования, ей хотелось просто тихо наслаждаться семейным счастьем, и она молила бога о том, чтобы ничего в ее жизни с мужем не изменилось. Разве что она забеременела бы. Оба были здоровы, оставалось только ждать.

— Картошечка! — Она потерла ладони, глядя на дымящуюся картошку. — Как хорошо ты придумал — картошка и селедка. Давно их не ели. Ты молодец. Как у тебя вообще дела?

Ей показалось или действительно ее голос дрожит?

— Да ничего, все в порядке. — Он посмотрел на нее, и она вдруг почувствовала, как глаза ее начали наполняться слезами. А что, если все раскроется и ее мир, который они с мужем выстроили, рухнет?

Еще совсем недавно она сидела на чужой постели в объятьях другого мужчины и говорила ему страшные глупости. Даже в самых дешевых фильмах не услышишь всего того, что пришло ей в голову сказать своему «любовнику» сегодняшним вечером. Кажется, она плела что-то про платоническую любовь, что эта любовь более возвышенная, по сути, что это и есть настоящая любовь, а все эти сексуальные утехи — чушь собачья, что они только портят отношения между мужчиной и женщиной.

Она себя не помнила от стыда, когда раздевалась… Возможно, ей было бы легче, если бы за стенкой была та девушка, Таня. Да, с ней трудно, она может до утра просидеть за пианино, но лучше уж так, чем тишина, свидетельствующая о том, что Тани дома нет, а это значит, что условия ее свидания изменились. Она очень, очень рассчитывала на то, что ее соседка по квартире будет уже дома. Тогда и свидание можно было бы сократить или же совсем от него отказаться.

Она вдруг вспомнила эту девушку, вернее, девчонку. Таня. Хрупкая, большеглазая, просто очаровательная. Такая может кому угодно голову вскружить. Однако всегда одна. Зубрит день и ночь свои гаммы и этюды. Они редко сталкивались на кухне, Таня там почти не появляется, разве что выпить чаю. Иногда Рите казалось, что она живет своей музыкой, что почти ничего не ест, хотя в холодильнике (Рита как-то полюбопытствовала) есть все необходимое для домашнего питания, и молоко, и яйца, и масло. Скорее всего, она ничего не готовит и ест в своем музыкальном училище, в буфете или где-нибудь в городе.

— Наверное, я вам мешаю своей игрой, — сказала Таня в их первую встречу, когда они только познакомились. — Но я сделала все, что могла, наняла мастеров, и они обили комнату специальным звукоизолирующим материалом.

— Да вы не переживайте, я с удовольствием вас слушаю. Даже и не думайте, занимайтесь себе спокойно.

Рита тогда сказала чистую правду. Музыка ей совсем не мешала, больше того, слушая фортепианную игру, она отвлекалась, пыталась думать о чем-то другом, не о том, что волновало ее и мучило.

Она ждала от Татьяны каких-то обычных для этой ситуации вопросов, мол, почему снимаете комнату, где работаете, кто вы по профессии, но ничего такого не последовало. Налив себе чаю и сделав бутерброд с сыром, Таня вернулась к себе в комнату, где продолжила занятия. Вероятно, ее ну нисколько не занимала ее соседка по квартире. Что ж, тем лучше.

Хотя при других обстоятельствах Рита сама бы порасспрашивала девочку о том, откуда она сама, как оказалась в Москве, как ей вообще живется, да и о личной жизни можно было бы спросить, просто так, почему бы и нет?

После ужина Сергей расположился на диване перед телевизором. Наступил момент, когда можно было расслабиться, просто отдохнуть. Рита сказала, что ее знобит, что она хочет полежать в горячей ванне. Сказала чистую правду. Ей действительно хотелось в горячую воду, чтобы смыть с себя слой за слоем свою беду. Чтобы унять боль.

Она уже подошла к двери с полотенцем в руках, как вдруг услышала:

— Как Наташа? Ты ее навещала?

Сердце заколотилось так, что Рите пришлось остановиться.

— Да, навещала. С ней все в порядке, просто надо еще полежать немного. Сам понимаешь, перитонит… Так сразу не выписывают. Но выглядит она значительно лучше. Щечки порозовели.

— Я рад.

Все? И это все? Кажется, да.

Рита заперлась в ванной комнате, разделась и забралась в полную зеленоватой горячей воды ванну. Плеснула туда душистой розовой пены.

Потом начала медленно погружаться в воду с головой. Как хорошо. Тепло, даже горячо. Вот сейчас она вынырнет, и вдруг окажется, что все то, что с ней произошло, — сон. Она придумала это сама. Мало ли что человек может придумать?

Она вынырнула, отдышалась. Слезы потекли по щекам. Наташа. Что с ней теперь будет? Как она там, бедняжка?

Промыв от пены глаза, она уставилась на выстроенную по периметру ванны батарею красивых пластиковых пузырьков с шампунями, маслами, кремами и подумала о том, что неизвестно, настанет ли такой день, когда ей будет приятен весь этот женский мир, состоящий из ароматов и комфорта, сможет ли она когда-нибудь насладиться им, как и многим другим? Потому что сейчас ее прежняя, недавняя жизнь, состоящая из великого множества больших и мелких удовольствий, дала трещину, обескровила ее, лишила чувств, сделала все вокруг бесцветным, пресным, скучным. Если прибавить к этому леденящий ужас, сочащийся из всех ее темных уголков души, то получится полная картина предсмертной агонии.

Распаренная, закутанная в толстый махровый халат изумрудного цвета, она вошла в спальню, где в свете ночника лежал с книжкой на груди ее муж, и застыла. Что, если она видит его в последний раз? Или нет? Что, если она находится в этой спальне последний раз?

Она мысленно перекрестилась, сняла халат и нырнула под теплое одеяло.

Глава 6. Костров. 12 января 2018 г

На следующий день я уже собрал некоторую информацию о мертвом человеке, который так испугал моих друзей — Игоря и Клару Светловых.

Его труп обнаружила, как это водится, соседка. Увидела, что дверь в квартиру приоткрыта, вошла, позвала и увидела примерно такую же картину, что и Игорь, — труп на полу в кухне.

Вадим Соболев, тридцати пяти лет, холостой, проживал в квартире один. По предварительным данным, он отравился неизвестным веществом, остатки которого были обнаружены в бокале с недопитым красным вином.

Было заведено уголовное дело, которое поручили вести следователю Валентину Ракитину. К счастью, я был с ним хорошо знаком, да и он был в курсе того, чем я занимаюсь, поэтому проблем с обменом информацией у меня не должно было возникнуть. Однако мне пришлось изобретать причину, по которой я так живо заинтересовался этим делом. Пришлось сказать, что Вадим Соболев был когда-то моим клиентом. А что было делать? Не рассказывать же ему об Игоре Светлове, который обнаружил труп Соболева гораздо раньше его соседки. Да если бы Валентин узнал, каким сложным оказалось переселение моего подопечного на мою дачу и как много всего пришлось отвозить и покупать, чтобы обеспечить ему комфортное пребывание «в чужом доме», он был бы сильно удивлен! Поскольку Клара была уверена в том, что ей небезопасно ездить на дачу к брату, потому что за ней могут установить слежку (жертва сериалов, чего с нее взять?!), за город курсировали мы с Леной. Клара, понимая, что загрузила нас своими проблемами выше крыши, сразу же выложила мне десять тысяч евро «за беспокойство». Понятное дело, что я должен был уже начать отрабатывать гонорар.

Вот так я и оказался в кабинете Вали Ракитина и предложил ему свою помощь. Конечно же, он не мог не отреагировать на то, что видит перед собой человека, который был знаком с жертвой, и поначалу начал задавать мне вопросы. Ситуация складывалась комичная, однако я, предварительно подготовившись и придумав историю нашего знакомства, ограничился лишь информацией о том, что Соболев был у меня единожды, сказал, что у него есть ко мне дело, что оно касается его личной жизни и что якобы больше я его не видел.

— Постой, ты хочешь сказать, что Соболев пришел к тебе, так ничего и не рассказав?

— Да я и сам решил, что это странно. Думаю, что он передумал. Или, может, у него возникли сложности с деньгами. Знаешь, как это бывает, ждет человек денег, а их нет. Значит, и дела нет.

— А сейчас-то что? Почему ты заинтересовался этим делом? — догадался спросить Валентин, высокий худой парень с бледным лицом и большими голубыми глазами. Одетый в голубой свитер такого же оттенка, как и его глаза, и голубые джинсы, он совсем не походил своим чистым и уютным видом на следователя следственного комитета — скорее на гламурного журналиста. К тому же он не пил, как мне было известно, и не курил, что случалось в его среде довольно редко.

— Не могу сказать, что чувствую свою вину, ведь он же обратился ко мне за помощью, а разговора не получилось…

— Ну да ладно, это уже твое дело. Я лично буду не против, если ты мне поможешь. Хотя и дело-то может развалиться, если вдруг окажется, что это был суицид.

— Если все повернется именно так, то я в какой-то степени буду чувствовать себя виноватым, — проронил я крайне неуверенно.

Мне было страшно неудобно перед Валентином, ведь все то, что я ему плел, могло лопнуть как мыльный пузырь, если, к примеру, выяснится, что в тот день, когда Вадим Соболев якобы наносил мне визит, он на самом деле был где-нибудь в Нарьян-Маре или Воркуте. Но мне повезло, и Ракитин ни разу не спросил меня, когда же точно у меня был Соболев. Я же, в свою очередь, задавая ему наводящие вопросы, мог бы уже довольно скоро определиться с датой визита — мне просто нужно было время.

— Так, значит, его отравили….

— Да, пока что неизвестно, каким именно веществом, но мы узнаем это, когда исследуем оставшееся в бокалах вино. Кстати говоря, бокалов с вином было два, да и вообще стол был накрыт на двоих, и судя по коробке конфет, можно предположить, что вторым человеком была женщина. Однако этот накрытый стол может быть чистой бутафорией, чтобы мы именно так и подумали, что это была женщина.

Чтобы закрепить наши дружеские отношения, я пригласил Валентина в кафе и угостил обедом, после чего отправился опрашивать соседей Соболева.

Спустя часа два я уже имел более-менее полное представление о жильце квартиры номер девять.

Свободный от брака мужчина, к которому время от времени приходили женщины, причем разные. Молодой, с интересной внешностью, вежливый и воспитанный, очень приятный в общении. Что еще могли рассказать о нем соседи? Ничего. Ни с кем из них он не поддерживал дружеские отношения, не разговаривал, жил своей жизнью. В приоткрытую дверь, как поведала мне одна из соседок, она видела, что квартира не отремонтирована, да и запах оттуда шел табачный, какой бывает в жилище заядлого курильщика («Не то что у прежних хозяев, вот аккуратные были люди!»). Словом, чувствовалось, что мужчина живет один, что никто у него не прибирается, не проветривает комнаты, не ухаживает за ним. Все соседи были едины в своем мнении, что Вадиму пора было бы уже жениться, «все-таки не мальчик».

Вадим Соболев работал механиком на станции техобслуживания, прилично зарабатывал. Это все, что мне удалось о нем узнать.

Быть может, другой, менее щепетильный человек, оказавшийся на моем месте, попав под обаяние Клары, и дальше принялся бы расследовать чисто убийство Соболева, отстранившись на время от самого заказчика — Игоря Светлова. Но я привык не доверять абсолютно никому, а потому вот уже сутки пытался связать эти две личности — Светлова и Соболева, найти между ними что-то общее. Я, безусловно, верил Кларе, но откуда мне знать, искренен ли с ней ее брат?

К тому же уж слишком напуган был наш пианист, надо было видеть его бледное лицо и взгляд, который вполне мог принадлежать человеку, который не только виновен, но еще и лжет. Я чувствую это. Можно сказать, кожей. Он явно что-то недоговаривает, скрывает. К тому же он мог и сестре своей всего не рассказать, а только часть. Откуда мне знать, какие у них отношения. То, что Клара трясется над ним, любит его больше жизни, это понятно. Но она может не знать о нем всего. Значит, я должен поговорить с ним без нее.

Побеседовав с соседями Соболева, я отправился к себе на дачу, к добровольно («по-домашнему») арестованному пианисту.

Фортепианную игру я услышал, едва вышел из автомобиля. В ворота въезжать я не стал, решил, что разговор будет недолгим и я вернусь еще засветло домой.

У нас с Игорем был уговор — я должен был непременно предупреждать его о своем приезде. Что я и сделал.

Мой звонок прервал фортепианную игру, которая так хорошо и романтически ложилась на летающие по воздуху снежинки. Мой дом горел всеми окнами, словно там проживала большая семья и все комнаты, включая кухню, были заняты людьми. Давно я не видел такой уютной зимней красоты.

Я поднялся на крыльцо, Игорь отворил парадную дверь. Выглядел он на этот раз более спокойно. Мне подумалось тогда, что, должно быть, сказалась музыка — расслабила, отвлекла от невеселых дум. Удивительные это люди — музыканты. Сотворены из особого материала.

— Так непривычно, должно быть, когда вам открывают двери собственного дома, да? — На лице Игоря появилась какая-то жалкая улыбка. — Проходите, Ефим Борисыч, чувствуйте себя как дома.

Мне понравился его настрой.

— По коньячку? — В гостиной я увидел початую бутылку коньяка и приготовленные две рюмки.

— Я же за рулем.

— Ах да, действительно. Что это я?

Я сел напротив него, наблюдая за тем, как он наливает себе коньяк. Дольки апельсина отражались в серебряной тарелке. Со стороны мы с Игорем смотрелись, должно быть, как хорошие приятели. В сущности, в основном так и случалось, что моими клиентами становились либо мои друзья или приятели, либо друзья друзей. Я не любил официальщины, предпочитал работать тихо, спокойно, не напрягая своих клиентов, щадя их нервную систему. От меня должен исходить позитив и уверенность в благополучном исходе дела.

В камине горели поленья — еще один романтический штрих. Дом прекрасно обогревался электричеством, однако для физического и душевного тепла моему новому знакомому явно не хватало живого огня, жара.

— Игорь, мне показалось, что вы что-то хотели мне рассказать, но присутствие Клары не позволило вам это сделать. Я прав?

— Да. Безусловно, Клара — самый близкий мне человек, однако я все равно не могу быть с ней предельно откровенным. Просто не могу. И не то, что она не поймет меня, нет, она вполне себе современная женщина и все поймет и простит, но слишком уж много всего на меня навалилось. Да и стыдно…

— Что вы делали в том доме? — Я решил ему помочь и направить наш разговор в нужное мне русло. Во всяком случае, мой вопрос был обыкновенным, естественным. Однако в случае, если Игорь меня обманул, когда сказал, что хотел навестить свою ученицу, я увижу его реакцию, и мне, возможно, что-то откроется.

— Я поехал к Тане, я говорил. — Он болезненно поморщил высокий бледный лоб, потер его двумя длинными тонкими сухими пальцами. — Но ошибся этажом. Вы что, мне не верите?

Он не возмущался, он действительно страдал и не злился на меня, на мое потенциальное недоверие.

— Игорь, вы уж простите меня, но я человек опытный, и я вижу, что вы что-то скрываете. Человек, который случайно наткнулся на труп, к которому не имеет никакого отношения, ведет себя совершенно иначе. Почему вы, увидев труп, не позвонили в полицию, как это сделал бы любой другой человек, оказавшись на вашем месте?

— Видимо, мне действительно придется вам все рассказать. Хотя вы-то мне уж точно ничем не поможете. Дело в том, что я… как бы это сказать… У меня даже язык не поворачивается… Я и не знал, что такое может со мной случиться. Когда мне рассказывали подобные истории — те, в которых мужчина не мог совладать со своим желанием, мне всегда это казалось преувеличением, я думал, что в любой момент можно остановиться, взять себя в руки, оставаться человеком, а не животным. — Он поднял на меня глаза: — Я изнасиловал Таню. Свою ученицу. И она пропала. Вот, теперь все.

— Так, значит, вы действительно оказались в квартире погибшего Вадима Соболева случайно?

— Да! Представляете, как мне было худо, когда я поднимался по лестнице, не зная, как отреагирует Таня на мое появление, что она скажет и что вообще со мной будет. А тут еще этот труп!

— А у Тани-то вы были? У вас есть алиби?

— Нет! Ее не оказалось дома. Возможно, она уже в полиции и дает показания или пишет заявление, не знаю. Она вправе это сделать. Думаю, что она уже была и у врача, у нее есть документ, подтверждающий факт изнасилования, — я же был ее первым мужчиной! Вот почему ее не было дома. Но я не мог сидеть у себя, я должен был действовать, я хотел попросить у нее прощения, я должен был ей объяснить, что это вышло случайно, что я не хотел…

— Она совершеннолетняя?

— Да, ей недавно исполнилось восемнадцать лет.

— Она ваша ученица? Расскажите о ваших отношениях.

— Я познакомился с ней три года тому назад, когда мы были в одном поселке, на прослушивании молодых талантов. Ей было тогда пятнадцать. Она так резво играла на рояле, так держалась на сцене и была так гармонична и великолепна, что я сразу же понял, что вижу перед собой будущую пианистку. Она играла так виртуозно и вместе с тем необычайно легко, словно лет пятьдесят концертировала… Она — удивительная. Мы все, кто был тогда в комиссии, отметили ее, и я вызвался ее опекать. Я сделал все, чтобы мать, простая деревенская женщина, отпустила ее в Москву, учиться. Я взял на себя все расходы по переезду и устройству девочки, я занимался с ней, сделал так, что она до сих пор не знает, что повышенную стипендию и грант — те средства, на которые она живет, придумал я, что ничего такого официально нет. Просто я договорился с директором училища, и мне пошли навстречу. Все же понимали, что такая талантливая ученица лишь украсит наше училище, что она, если с ней позаниматься, если ей уделить время и потратить на нее средства, станет настоящей звездой. Поверьте, мне было очень трудно первое время, поскольку я должен был чувствовать меру собственной опеки над ней. Вокруг нас — люди, много людей, у которых есть глаза и уши и которые должны были увидеть в нас, в наших занятиях лишь желание заниматься и идти к четко поставленной цели — конкурсу молодых пианистов. Но я влюбился в нее. Вот уж не знал, что эта болезнь коснется меня. Вы не подумайте, я не какой-то там зажатый и зацикленный лишь на одной музыке неудавшийся пианист. Я вполне нормальный, здоровый мужчина, и у меня были связи. Преимущественно это были наши же педагоги, и незамужние, и замужние, это уже неважно. Но такого трепета, такого сильного желания я никогда прежде не испытывал. Я влюблен, что называется, насмерть. Я и часа не могу прожить, чтобы не увидеть ее или не услышать. Наши с ней занятия — это смысл моей жизни. И я готов был бы даже жениться на ней, и Клара, может быть, догадывается, она же и помогала мне привезти ее сюда, устроить и все такое. Но я не рассказал ей, что произошло со мной вчера вечером, когда Таня приехала ко мне, когда мы сначала занимались, а потом я угостил ее вином, конфетами… Да, я рассказал ей о своих чувствах, но она мне не успела ничего ответить. Все произошло так быстро и нелепо, мне до сих пор стыдно вспоминать. Я набросился на нее… Я превратился в зверя. Все мои чувства, вся страсть, которую прежде можно было обнаружить лишь во время моей игры на рояле, как оказалось, жили во мне в каком-то другом качестве. Вы можете подумать, что я не в себе, что несу какую-то чушь, но это чистая правда! Я и сам до сих пор не могу понять, как это во мне, во взрослом мужчине, вполне себе воспитанном и сдержанном, могут сочетаться высокие романтические чувства к Тане с животным инстинктом. Ведь она совершенно не похожа на тех женщин, с которыми мне прежде приходилось иметь дело. Женщина — существо вполне себе реальное и всегда знает, чего хочет. Женщина, являясь ко мне на свидание в новом платье и прозрачных чулках, знает, что ее ждет, она хочет этого, и там все просто и легко, особенно когда мы оба понимаем, что это лишь связь, а не роман, что встречи, как бы это выразиться… без обязательств, что ли. Таня же была моим божеством, девочкой-гением, ангелом. И хотя она весьма привлекательна внешне, у нее чудесные глаза, точеная фигурка и все такое, я не мог даже позволить себе посмотреть на нее глазами мужчины. Вернее, мне так казалось. Получается, что я все эти три года, что опекаю ее, вижу в ней прежде всего женщину.

— Игорь, как отреагировала Таня на то, что произошло между вами?

— Да не знаю… Она уснула. Она пробыла у меня до утра. А утром молча встала, приняла душ, оделась и ушла, даже не выпив кофе. А я просто не знал, как мне себя с ней вести. Я был ее первым мужчиной. Я, можно сказать, нарушил все законы и правила, воспользовался ее доверием, заманил к себе на квартиру, напоил вином и изнасиловал.

— А она не хотела этого? Вы точно это знаете?

— Да как же она могла этого хотеть, когда у нее это было впервые? Она плакала, понимаете? Она же совсем девочка. Она вся в музыке. И вдруг этот грубый мужчина, срывающий с нее одежду…

— С чего вы взяли, что она хочет вас посадить? Вы причинили ей увечье? Были грубы с ней? Она что-то сказала вам перед тем, как уйти?

— Нет, не сказала. Но у нее был такой несчастный вид. Думаю, ей нездоровилось, кроме того, она была явно потрясена! И я не остановил ее, ничего не сказал! Я вконец растерялся! Она ушла, я проводил ее, помог ей надеть шубу, поцеловал ее в щечку на прощанье, сказал, что встретимся в училище. И все. Больше я ее не видел.

Мне надо было в училище, у меня там были занятия, и потом, примерно в четыре часа я освободился и поехал к ней. Меня всего трясло. Я не знал, о чем с ней говорить. Я хотел попросить у нее прощения, потому что предложить ей руку и сердце я бы просто не посмел, ведь она еще такая юная! Хотя, с другой стороны, стань она моей женой, я был бы, наверное, самым счастливым человеком на свете!

И уж не знаю почему, но чем ближе я подъезжал к ее дому, тем яснее мне становилось, что я совершил преступление. Что я вместо того, чтобы оберегать Таню, девочку, которую мне доверила ее мать, воспользовался ею. Знаете, мы с Кларой, когда она бывает дома, иногда смотрим телевизор и не раз видели разные шоу, посвященные теме изнасилования. Это очень скользкая тема. Бывают случаи, когда с девочкой переспали, она забеременела, мужчина женится на ней, но его все равно сажают… А здесь… Скандал! Я решил, что меня точно посадят.

— Когда вы подъехали к ее дому?

— Приблизительно в половине пятого. Я рассказал вам все это еще и потому, чтобы вы понимали, в каком я был состоянии, когда поднимался по лестнице. Там лифта нет, дом старый, хотя никто бы не отказался в нем жить… Мне в свое время и самому было удивительно, что хозяйка сдает комнаты в таком шикарном доме, на Садовой-Каретной, да еще и недорого. Словом, сначала, как вы уже поняли, я оказался в девятой квартире и наткнулся там на труп. Подумал, что это очень нехороший знак, вылетел оттуда и поднялся на следующий этаж, где увидел закрашенную краской табличку с номером двенадцать. Позвонил, ответа не получил, попробовал открыть дверь, и, как это случилось этажом ниже, она открылась. Мне это тоже не понравилось. Сразу подумал, что Таня была, вероятно, рассеянна и потому забыла запереть за собой дверь. Хорошо, если она дома, а если вышла и оставила квартиру открытой? Словом, сильно нервничая, я вошел в квартиру…

— Так, Давайте внесем ясность. Вы что, в первый раз пришли в эту квартиру, что так легко перепутали этажи?

— Нет, не первый! Что вы! Это-то и удивительно, что я перепутал. Говорю же, сильно нервничал! Сказать честно, мысленно я был уже в тюрьме… Я очень этого боюсь, понимаете?

Я спросил себя, бывали ли в моей мужской жизни случаи, когда мне было так стыдно перед девушкой? Скорее всего, да. Но я никогда так не убивался по этому поводу и уж точно не предполагал, что какая-нибудь из моих девушек напишет на меня заявление об изнасиловании. Разные ситуации случаются, девушки, они такие. Провоцируют, а потом делают вид… Хотя, какая разница? Если Игорь Светлов так боится, что его осудят за изнасилование, значит, либо он такой тонкий и ранимый человек, для которого близость с девушкой целое событие, либо он снова что-то недоговаривает.

— Хорошо, я понял. Итак, вы вошли в квартиру и?..

— Тани там не было. Однако я услышал голоса из соседней комнаты. Таня мне как-то говорила, что соседнюю комнату снимает какая-то девушка или женщина. Но подробностей, кто она и чем занимается, она не рассказывала. Хотя обронила, что они, к счастью, не конфликтуют из-за того, что Таня много занимается. Кажется, эта женщина там даже не ночует. Да, забыл сказать, в комнате, которую я снял для Тани, мы сделали звукоизоляцию. Не бог весть какую, но все же… Но я не представляю себе, чтобы кто-нибудь живущий рядом мог быть довольным таким соседством. Однако что есть, то есть. С соседкой они проживают мирно. Так вот, голоса. Из той, второй комнаты раздавались голоса, мужской и женский. Я напрягся и прислушался. Во-первых, я находился в чужой квартире, и в любой момент меня там могли застать. Во-вторых, обнаружив, что Танина комната пуста, я не сразу покинул квартиру. Эти голоса показались мне какими-то странными. Предположив, что эту комнату снимают для тайных свиданий, я был удивлен некоторыми оборотами речи говоривших. Мне показалось, что они ссорятся.

— Почему вы сразу не ушли? — спросил я. Мне показалось удивительным, что такой человек, как Игорь, оказавшись в щекотливом положении, то есть в чужой квартире, вместо того чтобы, убедившись в том, что Тани нет, немедленно уйти, начал вслушиваться в голоса из соседней комнаты.

— Знаете, когда человек виноват, то ему кажется, что весь мир знает о его преступлении.

Я улыбнулся. Ну, конечно! Он подумал, что разговор за дверью мог идти о нем! И как это я раньше не догадался?!

— Я подумал, а что, если Таня, вернувшись от меня утром, заглянула к своей соседке и рассказала ей о том, что между нами произошло? И они вместе стали думать, как меня наказать.

Он был как ребенок, честное слово! Такой неуверенный в себе, такой зажатый, напуганный! И надо же было ему еще попасть в квартиру с трупом!

— Да, я понимаю. Так о чем же они говорили, эти двое предполагаемых любовников?

— Она не соглашалась раздеться… — Вот здесь Игорь покраснел. — Вы не представляете себе, как мне стало неловко, что я оказался под дверью и, получается, подслушал такие интимные вещи!

— Да, вы действительно были чрезвычайно взволнованы, раз предположили, что ваша с Таней история окажется предметом разговора не только соседки, но и ее приятеля.

— Вы осуждаете меня?

В эту самую минуту мне позвонил Валя Ракитин. Я, держа в руке телефон, пожал плечами, думая о том, как не вовремя меня отвлекли от беседы с клиентом, и, извинившись перед ним, вышел на улицу. Падал мягкий, пушистый снег, воздух вокруг синел прямо на глазах. Пора уже было возвращаться в Москву.

— Слушаю тебя, Валентин.

— Ефим Борисович, думаю, что мы раскрыли это дело! — бодрым голосом сообщил мне следователь.

— Ты про убийство Соболева? Что, неужели суицид?

— Нет-нет, это убийство. Сто процентов. Это не телефонный разговор. Скажу только, что многие детали указывают на то, что он не собирался умирать. У него были далекоидущие планы на жизнь, невеста, на которой он собирался жениться. Кроме того, накануне смерти, примерно за сутки, он купил в кредит новый холодильник, микроволновую печку. Это я к тому, что с какой стати потенциальный самоубийца стал бы обустраивать свой быт. Но, главное, мы вычислили убийцу!

Ну вот и слава богу, подумал я, как вдруг услышал:

— Его фамилия Светлов. Игорь Светлов, музыкант. Камера засекла его, когда он входил в подъезд, где жил Вадим Соболев, и сняла то, как спустя четверть часа он вышел, покружил вокруг дома, явно не находя себе места, после чего сел в машину, которую оставил чуть дальше от дома, и уехал.

— Постой… Как? Ты точно уверен, что это он? — Я чуть было не выдал себя.

— Уверен. Соболев умер между половиной пятого и половиной шестого. В шестнадцать тридцать этот пианист вошел в подъезд, а в шестнадцать пятьдесят пять вышел. Наши опера уже поехали за ним домой. Сверим отпечатки пальцев, и, если окажется, что они принадлежат ему, все, считай, дело в шляпе!

— Постой… А мотив?

— Вот задержим его и поговорим.

— Но как же два бокала вина? Ты же сам говорил, что там была женщина…

— Если ты помнишь, я сказал также и то, что это вино и конфеты могли быть просто постановкой, бутафорией, чтобы все так и подумали, будто бы его отравила женщина.

— Хорошо… Спасибо, что позвонил, — я попытался свернуть разговор.

— Люблю такие дела! — услышал я радостный возглас Ракитина и покачал головой.

Да, быстро он все разрулил! Телефон в моей руке снова ожил — на этот раз звонила Клара. Нетрудно было догадаться, о чем она собирается мне сообщить.

Глава 7. Капитан Лазарев. 12 января 2018 г

— Капитан Лазарев, — представился рослый румяный мужчина в темной куртке и смешных ярко-желтых коротких сапогах.

Людмила Карпова, жительница станции Полевая, хозяйка небольшого частного дома, была удивлена появлением за воротами большой темной иномарки, забрызганной грязью. Жители станционного поселка знали наперечет все машины, и, когда появлялась чужая, все как-то сразу настораживались. Чаще всего в Полевую приезжали москвичи, все хотели прикупить участок возле реки.

— В смысле, полиция, что ли? — спросила Людмила, кутаясь в длинную вязаную кофту, которую накинула на плечи, едва услышала, как за окнами просигналила машина.

— Ну да. Зайти можно? — поморщился, глядя на утонувшую в талой воде дорожку, ведущую к крыльцу дома, Лазарев.

Над головой по-весеннему голубело небо, пели птицы, и капитан Андрей Лазарев в который уже раз пожалел, что не уволился из органов, не согласился перейти на более спокойную и хорошо оплачиваемую работу начальника охраны своего одноклассника бизнесмена Вардугина.

Сюда он приехал по заданию следователя Ракитина, расследующего дело об убийстве механика станции техобслуживания Вадима Соболева. Здесь, в Полевой, если верить полученной в результате следственно-разыскных мероприятий информации, проживали мать и невеста погибшего.

— Да, проходите, — пожала плечами Людмила, высокая статная женщина, натуральная блондинка с раскосыми карими глазами и маленькой коричневой родинкой справа над верхней губой. Она хлюпала по воде в высоких калошах, капитану Лазареву же пришлось перепрыгивать с камня на камень, чтобы добраться до первой ступени крыльца.

Людмила держала трех коров и продавала молочные продукты на рынке, не имея на это никакого разрешения. И сейчас шла, лихорадочно обдумывая, что ей сказать в ответ на ожидаемые обвинения. Может, отравился кто ее творогом или сметаной? Но это невозможно. К тому же, произойди такое, вся Полевая бы гудела, все бы все знали, и уж участковый Коробко первый бы примчался на своей новенькой «Мазде».

— Фамилия Соболев вам о чем-нибудь говорит? — спросил скучным голосом Андрей, усаживаясь на стул за чистеньким кухонным столом, покрытым тонкой, расписанной подсолнухами клеенкой. В кухне пахло теплым молоком, большая кастрюля которого стояла на плите, и сдобой. Капитан Лазарев подумал о том, что у него дома таких запахов сроду не было, жена кормила его полуфабрикатами, не любила, да и не умела готовить, да и молока в их доме никогда не бывало.

— Да, конечно. Это мой жених. — Уголки рта Людмилы опустились, брови нахмурились. Через несколько секунд она, судя по всему, разрыдается. Для нее, быть может, рухнет весь ее женский мир.

— А где он сейчас?

— В Москве. Он вообще там живет. Что-нибудь случилось?

— А вы почему не с ним проживаете?

— Вот как поженимся, так и перееду. Будем жить на два дома, и в Москве, и здесь.

— Не страшно было оставлять жениха одного, без присмотра? Вроде симпатичный мужик, а?

— Так доверяю… Как можно собираться замуж, если не доверяешь человеку? Так что случилось-то?

— Убили его, — сказал капитан Лазарев, вздохнув.

В кухне стало так тихо, что, казалось, он услышал дыхание белых гладких стен, украшенных полочками с расставленными на них хохломскими тарелками да гжелью. Людмила смотрела на него, слегка приоткрыв рот, все еще не осознав услышанное.

— Как это… убили?

— Отравили. Вот я и интересуюсь, как вы думаете, кто мог пожелать ему такой ужасной смерти? Что вы вообще знаете о жизни вашего жениха в столице?

— Не может быть… Вадим… Вадик… Может, вы что перепутали?

Лазарев достал из кармана фотографию, сделанную на месте преступления. Людмила, увидев мертвое лицо Соболева, отвернулась и всхлипнула.

— Поскольку его убили, значит, имелся мотив. Быть может, вы что-нибудь про него расскажете?

Ничего нового, за что можно было бы уцепиться, она не рассказала. Механик, неплохо зарабатывал, на выходные приезжал к Людмиле и матери, строили планы, собирались обживать купленный им в прошлом году участок прямо на берегу реки. Людмила рыдала уже прямо в голос.

— А тетя Тоня-то знает? Мать его?

— Знает. Я был у нее, она-то и прислала меня сюда. Там у нее сейчас соседка, давление меряет, капли капает.

Андрей задавал Людмиле множество вопросов, но ни на один не получил вразумительного ответа. Простая деревенская молодуха, работящая, умеющая считать копейку, ждала, когда жених заработает достаточно денег, чтобы начать строить дом на реке, да и на свадьбу, и не дождалась. Жених погиб, а ей самой, Людмиле, тридцатник. И что она теперь будет делать? Где найдет себе мужика? Как построит свою жизнь? От кого будет рожать детей? Она понятия не имела, кто мог убить ее Вадика. Она не знала ни одного его московского знакомого, понятия не имела, что он водил к себе женщин, с которыми развлекался после тяжелого рабочего дня, отмывшись от машинного масла.

Алиби как такового у Людмилы тоже не было — одиннадцатого января она была дома, готовилась к базару, варила творог, разливала сметану по банкам, квасила молоко. Может, соседи и видели ее в тот день, а может, и нет.

Оставив ей свою визитку, капитан Лазарев распрощался с опухшей от слез Людмилой и, дождавшись в машине, пока за ней закроется дверь дома, отправился опрашивать соседей.

Здесь, в Полевой, ему быстро нарисовали картину личной жизни Людмилы. Да, действительно, любила только Вадима, ни с кем не гуляла, да только имела воздыхателя, фермера Владимира Никитина. Богатый, серьезный, хорош собой, ну просто завалил Людмилу подарками, цветами (из Москвы букеты привозил), звал замуж, а она ни в какую. Люблю, говорит, Вадика.

Может, это он отравил своего соперника?

И Лазарев отправился на ферму, расположенную на самой окраине поселка. Высокий бетонный забор окружал огромное пространство, и Сергею пришлось рассматривать все, что находилось внутри этого поместья, через щели между бетонными блоками: основательные постройки, напоминающие коровники, выстроенная в три ряда техника, зернохранилище, сараи, двухэтажный, построенный в элегантном и строгом европейском стиле новый дом.

Было холодно, под ногами хлюпала снежно-грязная каша, небо над головой наливалось фиолетовой чернотой, голубизна куда-то исчезла, начало быстро вечереть. Андрей много раз звонил, надавливая пальцем на звонок справа от металлической калитки, но ему так никто и не открыл. Значит, фермера не было дома.

Захотелось снова туда, в теплую кухню с веселыми подсолнухами на клеенке, запахом теплого молока и ароматом самой женщины. Да, жаль, что он познакомился с Людмилой в такой трагический момент ее жизни. И что только она нашла в этом Вадиме Соболеве? Соседи про него такое понарассказывали — ни одна нормальная женщина ни за что бы не вышла за него замуж. Бабник! К тому же обычный механик, не такие уж и большие деньги зарабатывал, да и верностью не отличался. Ну да, смазливый, можно даже сказать, красавчик, да только вряд ли Людмила была бы счастлива с ним. Может, ей вообще повезло, что она с ним не связалась.

Конечно, можно было уйти и уже не думать о фермере Никитине — уж слишком серьезное у него было хозяйство, этот человек точно знал, чего хочет от жизни, и даже не видя его, не разговаривая с ним, было трудно представить себе, что он даже из-за большой любви отправился бы в столицу, домой к своему шалопаю-сопернику, чтобы насыпать или налить ему яду в вино. Да и сам Соболев вряд ли стал бы выпивать вместе с соперником. А то, что Никитин домогается Людмилы, Соболев наверняка знал, не мог не знать, все-таки у него в Полевой мать живет, да и знакомых-друзей полно, непременно бы доложили.

К тому же если бы фермер навестил Соболева, то камеры уж точно его бы засекли. Но они засекли, как это ни странно, какого-то пианиста Светлова, Ракитин рассказывал. Хотя самого пианиста пока что тоже не нашли. Пока. Его сестра, известная певица, утверждает, что брат отправился куда-то за город, к друзьям, и что она не знает адреса. Вот такое совпадение. Машина брата стоит рядом с домом, получается, что Светлов отправился за город на машине своих друзей. Что-то здесь не чисто. И пианист какой-то скользкий. Что он забыл в этом подъезде?

Андрей уже собрался было уезжать, как увидел несущийся по дороге и подпрыгивающий на ухабах огромный внедорожник. Такой грязный, словно он неделю носился по местным тонущим в грязи полям и лесам. Внедорожник резко затормозил, из него вышел высокий крепкий мужчина в синей куртке, джинсах и высоких сапогах, на голове его криво сидела роскошная рыжая лисья шапка. Фермер! Андрей вышел, поздоровался с Никитиным, отчего-то пожал ему протянутую руку, словно точно знал, что он не убийца. Но, скорее всего, он просто успел зауважать этого человека за тот гигантский труд, который он вкладывал в свое хозяйство. Нет, этот точно не станет рисковать всем ради того, чтобы устранить соперника. Такие мужчины действуют иначе — доказывают женщине свою любовь, предлагают ей все, чем владеют, завоевывают ее любовью и заботой, но уж точно не убивают смазливых механиков ядом.

— Слышал, Вадима убили, — сказал со вздохом Никитин, жестом приглашая Андрея следовать за ним, открывая сначала калитку, потом еще одну дверь, ведущую в расположенный прямо за забором гараж, и через него уже в дом.

Андрей, вертя головой, только диву давался, насколько же все продумано в этом хозяйстве, как все добротно и красиво сделано, как удачно совмещен сельский стиль с городским и какая чистота кругом.

— Знаю, что вам уже все доложили про меня и Людмилу. Все правда — это не сплетни. Проходите, сейчас вот только свет включу. Зима, какая-никакая, но все равно зима, рано темнеет.

Он привел следователя в большую кухню, включил свет, и Андрей в который уже раз пожалел о том, что живет в городе. Все-таки двухкомнатная квартира на восьмом этаже, пусть и на Масловке, то есть не на самой окраине, все равно тесновата и скучна. Не сравнить с размахом сельских домов, простором, масштабами, словно здесь и воздуха больше, и есть где развернуться. Конечно, в деревнях имеются и маленькие домишки, но современные дома строят все-таки многокомнатные, да и земли, как правило, много, можно и сад посадить, и огород. Андрей снова вспомнил Людмилу, ее светлые льняные волосы, нежные розовые губы, на которые он, оказывается, смотрел все то время, что находился рядом с ней. А какая у нее грудь, и это при тонкой талии! И крепкая, и стройная, ладная. Он понимал Никитина, который влюбился в нее и пожелал сделать ее хозяйкой своего дома, хозяйства, да и всей его жизни вообще.

— Где вы были одиннадцатого числа, можете вспомнить?

— Здесь, на ферме. Мои работники могут это подтвердить.

«Да уж, шаткое алиби», — подумал Лазарев. Еще бы его работники не подтвердили.

— Как вас вообще сюда занесло?

— Я москвич, купил землю и решил здесь обосноваться. Людмилу сразу заприметил, — начал рассказывать Никитин, доставая из холодильника закуску — куски копченого мяса, контейнеры с соленьями. — Начал ухаживать, как положено, — цветы, конфеты, подарки. Водочки?

— Я на работе, — развел руками Лазарев.

— Да какая ж работа, когда уже темно? Оставайтесь у меня. Посидим, поговорим. Вы же приехали про Вадима спросить, так я вам расскажу все, что знаю. Честно признаюсь, я не особо общительный, никого сюда не приваживаю. Стоит только открыться, как толпами ходить будут — за кормами, зерном, деньгами. Я не жадный, но у них у всех есть земля, животные. Нет, у меня образовался, конечно, небольшой круг людей, которые мне приятны, и это в основном люди в возрасте, и я помогаю им, чем могу, а они мне подсказывают, что и как. Знаете, я же овец развожу, коровами занимаюсь, заложил фундамент сыроварни…

Нет, этот точно не стал бы травить механика, думал Лазарев, с аппетитом поедая соленые огурцы и перцы. Он отзвонился жене, предупредил, что не приедет ночевать. Ей оказалось, как это ни странно, все равно, она сказала, что находится у матери, что они что-то там кроят, шьют. Словом, решение остаться «по работе за городом» было воспринято как бы с пониманием, пусть и с холодком, но, главное, не было омрачено ни скандалом, ни подозрениями, все прошло на редкость спокойно.

Вообще-то, такое поведение было не свойственно Андрею, он редко ночевал вне дома, и уж если ему приходилось где-то заночевать, то это никогда не было связано с его службой. Как это он так расслабился и решил пойти наперекор своим принципам и согласился разделить ужин с совершенно незнакомым человеком, он и сам не понимал. Признаться себе в том, что его просто очаровала сельская жизнь, он был еще не готов. Хотя давно уже мечтал что-то в своей жизни поменять, сделать ее свободнее и счастливее. Людмила? Неужели он согласился остаться здесь на ночь, чтобы у него была возможность еще раз утром встретиться с ней?

— Вы разговаривали с Людмилой откровенно? Вы пытались понять, почему она так вцепилась в этого Вадима?

— Конечно. Но знаете, все ее отговорки звучали как-то по-детски, честное слово. Я не урод, нравлюсь женщинам, к тому же со мной она была бы как за каменной стеной, и она это знает. Я хочу сказать, что она была бы материально защищена. Когда я делал ей предложение…

— А вы делали ей предложение?

— Конечно, и неоднократно! Я вот так же, как и вы сейчас, недоумевал, что она нашла в Вадиме. Я видел его не раз, ничего особенного. Да и Людмила, скажу, совсем не романтичная особа, она вполне себе твердо стоит на земле, работает, держит коров и копит деньги. И любая другая на ее месте не раздумывая вышла бы замуж за меня, даже не любя, просто чтобы обеспечить себя на всю жизнь.

— Быть может, она не верит вам? Ведь выйдя за вас замуж, она будет зависеть от вас, и развод, если такое случится, снова вернет ее на прежнюю материальную ступень. Вы понимаете?

— Конечно! Я неплохо разбираюсь в женской психологии и понимаю, что женщине важно иметь какие-то гарантии. Я и об этом ей говорил, сказал, что мы заключим с ней брачный договор и в случае развода ей будет выделена сумма, причем немалая. В любом случае она не ушла бы от меня голая и босая. И она это знает.

— Значит, любовь? — Андрей отправил в рот кусок мяса. Мысленно он уже купил себе дом в Полевой и приобрел собственную коптильню. — Выходит, она так сильно любила Вадима?

— Быть может, я сейчас совершу ошибку, доверившись вам. Но все равно… Дело в том, что я навел кое-какие справки о Вадиме. Да, он обыкновенный автомеханик, работает на станции техобслуживания. Зарабатывает тысяч пятьдесят, но точную цифру вам никто и никогда не скажет, возможно, его месячный доход может достигнуть и ста тысяч, но все равно, учитывая его образ жизни, постоянно меняющихся любовниц (кроме того, он любит выпить), вряд ли ему удалось бы скопить на двухкомнатную квартиру на Садовой-Каретной. Спрашивается, откуда у него эта квартира? Он купил ее только в прошлом году.

— В прошлом году? — Лазарев этого не знал. Действительно, удивительно для автомеханика средней руки. — Выходит, у него есть еще какой-то доход, о котором нам ничего не известно.

— Вот и я о том же.

— Вы сказали, что разговаривали с Людмилой. Она приоткрыла вам свои планы с Соболевым?

— Да, она сказала, что ей не нужны мои «миллионы», как она выразилась, что я для нее чужой человек и что у нее есть мечта, которую сможет осуществить только Вадим. И эта ее мечта — дом на берегу реки. Я знаю это место.

— Да, я тоже слышал об этом.

— Она, как тигрица, вцепилась в этот участок. Согласен, там очень красиво, и им действительно повезло, что Вадим купил его дешево: один местный заболел, и ему нужны были деньги, все решилось очень быстро, и Соболев не растерялся.

О Соболеве, получается, и говорить-то было особо нечего. Не знал Никитин тайного источника его доходов, не знал историю покупки дорогой квартиры на Садовой-Каретной, потому что если бы знал, то уж точно поделился бы. Вот и получалось, что Андрей, опер, задержался у фермера ради вкусной жратвы, тепла и возможности еще раз увидеть понравившуюся женщину. Не глупо ли? Так он думал, попивая водочку и слушая разговоры фермера о своем хозяйстве, о проблемах и удачах, о болезнях животных и олухе-ветеринаре, пока не произошло нечто, что сильно изменило ход его мыслей, и его визит к Никитину уже не стал ему казаться стыдным и глупым.

Приблизительно в полночь раздался звонок. Звонили у калитки. Какой-то ночной посетитель. Судя по реакции Владимира, этот ночной звонок и его удивил, он явно никого не ждал.

— Извините. Пойду посмотрю, кто там.

Он вышел, Андрей незаметно двинулся следом. Отставая от него так, чтобы тот не заметил его, он, выйдя из кухни, миновал длинный коридор, гараж и затаился за металлической дверью, устроив себе отличный наблюдательный пункт, — вспыхнувший над воротами фонарь хорошо осветил часть дорожки и калитку.

— Ты? Люся? — услышал Андрей и, вытянув голову, чтобы получше разглядеть, кого фермер называет Люсей, увидел входящую во двор Людмилу. В длинной черной дубленке с пышным меховым воротником, в белых сапогах (и это в такую-то грязь!), с непокрытой головой, она стояла перед великаном фермером и что-то оживленно ему говорила. Андрей даже дыхание задержал, чтобы получше слышать.

— Ты уж прости меня, что я так поздно, да и не вовремя. Вижу, у тебя этот… мент… Ты уже знаешь, что произошло. Теперь, когда его нет, я могу сказать тебе… Конечно, все это прозвучит сейчас так, как если бы я. О господи, не знаю даже, как сказать… Словом, пока Вадим был жив, я не могла ответить на твои чувства, понимаешь? Хотя, нет, как можешь ты понимать, когда ничего не знаешь… Он был страшным человеком, поверь мне. Я толком о нем ничего не знаю, в смысле, чем он занимался, с кем водил дружбу, возможно, занимался какими-то нехорошими делами. Иначе как бы он купил квартиру? Но я его боялась, очень боялась. И не то чтобы он угрожал мне, нет… Хотя он знал, что ты ухаживал за мной.

— Люся, да ты успокойся. Пойдем в дом, чего стоять на ветру? Холодно же, а ты даже без шапки!

— Нет-нет. Там же машина мента, он у тебя… Зачем он здесь? Что ему нужно?

— Так ведь ночь, поздно. Я предложил ему остаться у меня.

— Вы с ним что, знакомы?

— Да нет, просто хороший человек.

— Это мент-то хороший человек?

— У меня отец был опером.

— Извини. Я пойду.

— Ты пешком сюда пришла! По такой непогоде! Что ты хотела мне сказать?

Андрей удивился тому, что Никитин так до сих пор еще и не понял, зачем к нему ночью пришла практически овдовевшая молодая женщина.

— Ты что, действительно ничего не понял?

Она проговорила это так тихо, что Андрей вообще перестал дышать. И он совсем не удивился, когда Людмила, встав на цыпочки, вдруг обняла Никитина и прижалась к нему, пытаясь коснуться губами его губ.

«Ну и дурак же ты, Никитин!» — Лазарев покачал головой. Значит, он все правильно понял: Людмила, узнав о смерти Вадима, не то что не рыдает по нему, не убивается, все наоборот, она чуть ли не обрадовалась такому неожиданному освобождению и теперь, надеясь на то, что чувства фермера к ней не остыли, решила для себя действовать, причем быстро! Где домик на реке, который после смерти Вадима так и останется лишь мечтой, а где реальное, мощное фермерское хозяйство, да еще и нежная любовь красивого, умного и здорового Никитина?!

— Люся… — Никитин обнял Людмилу и принялся целовать. Оторвавшись от нее, он, едва переведя дыхание, забормотал ей что-то о своей любви, потом сбился на другую тему — пообещал помочь с похоронами.

— Отвези меня домой, пожалуйста, я что-то совсем замерзла.

— Да, конечно! О чем речь?! Я только ключи возьму и человека предупрежу, что отъеду ненадолго… Или наоборот… — он отстранился от Людмилы и посмотрел на нее, как на оживший призрак, недосягаемый прежде объект его страсти и любви, теперь же вполне реальный и теплый, — …надолго?..

Сколько надежды и страсти было в этом его робком вопросе!

Лазарев едва успел вернуться на кухню и сделать вид, что ест, как перед ним возник фермер. Глаза его блестели, лицо раскраснелось.

— Мне надо отлучиться… Там это… Люся… Думаю, ей страшно. Прибежала вот сама… Отвезу ее. Заодно и расспрошу про Вадима, может, расскажет чего полезного, а я вам передам. Кто-то же его убил, может, это поможет разобраться. Пока что могу сказать, она назвала его опасным человеком, намекнула что-то о том, что он с нехорошими людьми вроде общался. Вы это… Андрей, там сами найдете, что постелить, да? В шкафу в спальне постельное белье, постелите себе в любой из комнат, их много. И извините меня, бога ради.

Он убежал, Андрей какое-то время постоял возле окна, наблюдая за тем, как фермер заботливо помогает сесть во внедорожник Людмиле, как они уезжают. Когда все стихло, он вернулся за стол, плеснул себе еще водки. Потом еще. «Вот бабы стервы!»

Выпил, позвонил жене. Трубку долго не брали. Когда наконец он услышал ее заспанный голос, то улыбнулся расслабленной бессмысленной улыбкой пьяного человека и спросил:

— Привет, Свет. Как дела?

Глава 8. Таня. 11 января 2018 г

Она лежала, разглядывая комнату, но никак не могла вспомнить, где находится. Ни одного знакомого предмета, да и узор, розовые розы на небесно-голубом фоне, ей ни о чем не говорил. Диван с полосатой, красно-золотистой обивкой, круглый стол с хрустальной пепельницей, плотно зашторенное тяжелой шелковой тканью окно. Почему она в постели? Постель чистая, белая, пахнет ванильным кондиционером для белья, почти как дома после стирки.

К счастью, память она не потеряла. Она хорошо помнила, как выглядит ее комната, да и лицо соседки по квартире узнает, даже тембр ее голоса помнит. Память вдруг вернула ей, как подарок, воспоминания, связанные с Игорем Светловым. Вот интересно, что же с ней такое приключилось и как она оказалась здесь, и это вместо того, чтобы быть у него дома, заниматься ли, пить ли чай или обниматься. Волна счастья заполнила всю ее, ей на какой-то миг стало даже все равно, где она и что с ней. Потом счастье как-то разбавилось физической болью — болела голова. И не успела она еще обернуться к своим недавним воспоминаниям, как дверь открылась, тихо вошла молодая женщина в джинсах и белом свитере, склонилась над Таней и улыбнулась.

— Ну, ты как? Проснулась?

И она сразу все вспомнила. Стонущую в машине «Скорой помощи» беременную женщину по имени Лида, потом белый больничный коридор, врачей и медсестер, которые приняли Лиду и отпустили Таню. Она вышла из больницы, глотнула свежего воздуха и побежала к метро. Когда она перебегала через дорогу, ее сбила машина. Серое московское небо перевернулось, крутанулось и остановилось — как кадр кино. Такой неприятный тупой звук удара ее тела о капот, визг тормозов, крики людей. Кажется, кто-то из образовавшейся моментально толпы обозвал молодую девушку, склонившуюся над ней, хозяйку неуправляемой машины, сбившей ее, каким-то нехорошим словом, прямо-таки отвратительным словом, фразой, смысл которой заключался в сомнении, что она сама заработала на это авто. И как это мозг в такую экстренную секунду успевает вобрать в себя и сохранить, как на информационном носителе, такую вот ерунду, не имеющую к ней, к Тане, никакого отношения. Она очень хорошо запомнила лицо этой девушки-водителя, жалкое, с глазами, полными слез, с дрожащими мокрыми губами. Кажется, она пробормотала что-то вроде «Виновата, господи, как же я виновата!».

На какое-то время Таня, видимо, потеряла сознание, потому что пришла в себя уже в машине, рядом с водительским сиденьем. Сильно болела голова. Но первое, о чем она подумала, — это руки. Пошевелила ими. Слава богу, все в порядке. Целы. Не сломаны и даже не поцарапаны, кожа нигде не саднит. Игорь Николаевич просил ее беречь руки. И это чудо, что она, попав под машину, уцелела.

— Я не могу тебя везти в больницу, не могу, у меня неприятности, а если привезу, сразу вызовут полицию, а у меня муж там служит, я его боюсь, очень боюсь… Я решилась, наконец, от него уйти, уже и вещи собрала, а от страха так дрожу, что зуб на зуб не попадает. Наверно, поэтому я и наехала на тебя, не успела затормозить, задумалась. Но ты не бойся, я тебе вызову врача, у меня есть хороший знакомый. Мы сейчас поедем к одной моей знакомой, она мне ключи оставила, там он нас не найдет. Я позвоню врачу, его зовут Михаил Александрович, он приедет и осмотрит тебя, а если нужно, отвезет в больницу, это свой человек. Надо будет, я тебе заплачу, вот только в полицию не обращайся, хорошо?

Все предельно ясно. Конечно, она не станет портить девушке жизнь.

— Меня зовут Оля. Оля Караваева.

Девушка была худенькой, с прозрачной кожей и сиреневыми кругами под большими карими глазами. У нее был вид неврастенички. Волосы ее растрепались, щеки разрумянились. Она крепко держала руль своей большой красной машины.

— Мы уже скоро приедем, потерпи. У тебя голова болит, да?

Таня кивнула.

— Мне бы позвонить.

— Хорошо, звони. — Девушка достала из кармана курточки телефон и протянула Тане, и, как оказалось, напрасно. Таня не помнила ни одного телефонного номера наизусть. Доверилась полностью телефону. Позвонила на свой номер. Сначала были длинные гудки, потом раздался мужской голос. Таня объяснила, что потеряла телефон.

— А, так вы та самая Маша-растеряша, что подвозила беременную женщину, — обрадовался голос, — и выронила в нашей машине телефон? Приезжайте в больницу, я оставлю его в регистратуре.

— Спасибо большое! — Теперь уже Танин голос прозвучал радостно, все-таки нашелся ее мобильник, а в нем все номера.

Приехали в какой-то незнакомый Тане район, и, когда она стала выходить из машины, почувствовала боль в колене. Да и джинсы в этом месте стали бурыми и мокрыми от крови.

— Меня, наверное, ищут, — сказала она чуть ли не извиняющимся тоном, когда они уже поднимались в квартиру. — Надо будет потом заехать в больницу, я там обронила свой телефон.

— Все сделаем, подожди немного. Сейчас я позвоню Михаилу Александровичу.

Но, видимо, день был такой, телефон Оли Караваевой оказался разряжен.

Зашли в душную квартиру, Оля заботливо уложила Таню в дальнюю комнату, принесла бинты, марлю, перекись. Под джинсами на колене сочилась кровью круглая красная рана. Оля промыла рану перекисью, наложила повязку.

— Ты от мужа прячешься? Чего не поделили? Что, замужем так плохо и опасно? — морщась от боли, спрашивала Таня. Она сидела, обложенная подушками, и наблюдала за тем, как забинтовывают ее колено. И не сказать, что ее действительно интересовала Олина неудавшаяся семейная жизнь, говорила скорее из вежливости, чтобы как-то подбодрить ее, чтобы она не подумала, что она молчит, копя в себе злость и обиду за то, что ее сбили.

— Он бьет меня, — не глядя на Таню и сосредоточив свой взгляд на бинте, состроила страдальческую гримасу Оля. — Но бьет так, что не видно. Ревнует, хотя неизвестно, к кому. Просто так. По-моему, у него крыша едет. Думаю, у него неприятности на работе, вот он на мне и отыгрывается. А я так больше не могу и не хочу. Я сказала ему, что ухожу от него, так он меня так отшвырнул от себя, что я отлетела в коридор и там ударилась, вот, смотри…

И она показала, стянув с ноги брючину с едва заметным тонким слоем колготок, свою ляжку, верхнюю ее часть в сиренево-желтых разводах. Таня в сердцах свистнула — никогда ей еще не приходилось видеть такой синячище!

— Я понимаю, что поступила с тобой нехорошо, что надо было отвезти тебя в больницу, тем более что мы были совсем рядом, но у меня план, я должна была сегодня дождаться своего знакомого, и он на машине отвез бы меня в Питер. Мне нельзя ни на поезде, ни на самолете, меня вычислят. Сейчас вот телефон зарядится, я позвоню доктору, передам тебя ему и поеду. Сейчас запишу тебе все мои паспортные данные, чтобы ты не думала, что я скрываюсь от тебя. Деньги у меня есть, вернее, у моего отца, он мне даст, если тебе потребуется лечение. Ты понимаешь меня? Ты простишь меня?

— Да все нормально, — ответила Таня, думая только о телефоне и о том, что ей надо срочно позвонить Игорю Николаевичу. Он там, наверное, с ума сходит. Уже и дома у нее побывал, а у нее там такой беспорядок! И кастрюля после овсяной каши не мыта! Может, он сейчас больницы обзванивает. Или морги!

— Послушай, а может, мне самой как-то до больницы добраться, скажу, что сама упала… Меня ищут, понимаешь? А там в регистратуре мой телефон.

— Хорошо. Вот сейчас позвоню, говорю же, доктору, и он отвезет тебя. А у меня встреча, я должна отправиться туда на такси, потому что Олег вычислит мою машину. Еще пару минут, и я позвоню. Потерпи. А хочешь чаю?

Она вышла из комнаты, расстроенная Таня легла и укрылась одеялом. Какой странный день! Столько всего произошло, словно все специально было подстроено для того, чтобы помешать ей мечтать. И как это она умудрилась из свадебного салона попасть в чужую квартиру, да еще и с разбитой головой (она очень уж сильно болела) и раненым коленом? Быть может, это ей все в наказание за то счастье, за то непозволительное счастье, которое обнимало ее руками Игоря Николаевича? Они были так близки, так близки, что ближе уже некуда. Он так нежно обнимал ее под одеялом, и она доверилась ему совершенно. Ей даже показалось, что после всего, что произошло между ними, она сможет еще лучше играть, что ее тело стало более легким и гибким, и руки, стало быть, тоже зарядились радостной, счастливой энергией.

За дверями произошло какое-то движение, что-то упало, потом она услышала Олин шепот «не надо, прошу тебя», и после этого раздался звук мощного удара, тихий приглушенный треск, как если бы раздавили большую фарфоровую вазу, и сразу стало тихо.

Произошло что-то страшное. Она сразу это поняла. И вместо того, чтобы спрятаться под кровать или в шкаф, на цыпочках подошла к двери, деревянной, со стеклянными ребристыми вставками, и приложилась глазом к выбитому треугольному отверстию, открывавшему вид в соседнюю комнату. Она увидела мужчину в черном свитере и черных брюках. В руках он держал большую морскую раковину, неприлично розового, телесного цвета, ребристый край которой был в крови. У ног мужчины лежала Оля, растрепанные волосы ее упали на лоб, а из-под затылка на паркет выливалась кровь из пробитой головы. Мужчина осторожно положил раковину на пол, достал из кармана платок и принялся сначала вытирать руки, затем снова поднял раковину и протер ее, придерживая обмотанными платком пальцами, после опустил обратно.

Мужчина был крупный, спортивного телосложения, со спокойным лицом, скроенным грубовато, однако не уродливо. Черные гладкие волосы были аккуратно причесаны.

Оля не подавала признаков жизни. Если этот громила с непроницаемым лицом увидит Таню, то морская раковина окрасится еще и ее кровью. В этом не было никакого сомнения. Поэтому девушка замерла, едва дыша.

Мужчина несколько секунд смотрел на распростертое возле его мощных, в лужице растаявшего грязного снега башмаков на толстой подошве тело, после чего сел на диван, стянул с себя башмаки, от подошвы которых на полу остался четкий геометрический рисунок мокрой грязи, и поставил их прямо на цветную, в красных маках, диванную подушку. Потом вышел куда-то и вернулся с тремя большими мятыми синими полиэтиленовыми пакетами торговой сети «Bell», надел их на ноги, как обувь, обмотал их же ручками щиколотки, растянув полиэтилен сильными руками, чтобы не сваливались; в третий пакет сунул подушку с башмаками и, шурша пакетами и растирая ногами еще мокрые оставшиеся следы, покинул квартиру.

Таня услышала, как хлопнула дверь.

— Оля! — Она бросилась к девушке, еще надеясь на то, что та жива. Но Оля не дышала.

Глава 9. Наташа. 5 января 2018 г

Вот говорят же, что счастье любит тишину. Это так правильно. Наташа, завернувшись в длинный шелковый палевый халат, стояла возле окна и сквозь прозрачную занавеску смотрела, как вышедший из ее подъезда мужчина машет ей рукой и усаживается в машину. Он уже уехал, а она все еще не могла пошевелиться. Какое-то странное любовное оцепенение овладело ее телом, словно он, ее Вадим, был все еще с ней и держал ее в своих крепких руках.

Она познакомилась с ним случайно, в июне, могла и вовсе не познакомиться, если бы отдала машину в ремонт своему мастеру. Но так уж судьбе было угодно, чтобы она обратилась в другую автомастерскую, где и познакомилась с Вадимом. Простой автомеханик оказался таким вежливым, обходительным и внимательным, что его вечерний звонок почему-то даже обрадовал ее. А ведь он просто позвонил ей, как клиентке, чтобы сообщить, что машина готова и она может ее забрать. «Хоть сейчас. Или же, если хотите, могу пригнать вашу красавицу прямо к вашему дому». Быть может, какую-то роль сыграл его голос, от которого ей стало не по себе, словно этот бархатистый тембр срезонировал с ее чувствами и наложился на скучный дождливый вечер, который она коротала, слушая Лару Фабиан.

«Хорошо, пригоните, это было бы просто отлично».

Она спустилась, вышла, держа над головой зонт, он припарковал машину туда, куда она ему указала, на ее место рядом с домом, и сочла, что будет вежливым, если она пригласит его на чашку чая.

Он как-то не сразу согласился, несколько секунд стоял прямо под дождем, разглядывая ее, и под его взглядом она почувствовала себя не сорокапятилетней одинокой и страдающей от одиночества женщиной, а роскошной молодой дамой — вот такой у него был взгляд.

В его присутствии она оробела, и уже когда он вошел и расположился в гостиной, такой мокрый от дождя, она пожалела, что позвала его к себе. О чем они будут с ним говорить? Разве что он выпьет горячего чая и уйдет? Но как же быть с его одеждой? Рубашка мокрая, волосы тоже. Но если она предложит ему переодеться в сухое, то не превратится ли эта встреча во фрагмент романтического фильма? А ей этого не хотелось. Она вообще не верила мужчинам, считала их людьми недалекими, живущими по каким-то своим принципам, а потому непонятными. За плечами был двадцатилетний брак и тяжелый развод. Мужчин ну совсем не хотелось впускать в свою жизнь. И вдруг этот симпатичный синеглазый брюнет, который, если его переодеть, так и вовсе будет смотреться роскошно. Прекрасная фигура, проникновенный взгляд, какая-то недосказанность и таинственность, словно он вовсе и не автомеханик, а весьма состоятельный человек, который развлекается тем, что выдает себя за простого парня. Вот таким был Вадим. От такого любовника она бы не отказалась. Но тогда придет конец ее спокойной жизни, и, вернувшись домой после работы, ей не удастся уже спокойно поужинать перед телевизором и лечь с книжкой на диване. Она должна будет до самого позднего часа находиться в лихорадочном ожидании внезапного прихода любовника. Домашние фланелевые и такие удобные штаны и трикотажные толстовки, в которых так приятно поваляться на диване, должны быть забыты, и ей придется носить дома пеньюары, сексуальное белье и постоянно следить за прической. Да и дома должно быть всегда чисто прибрано, и еда должна быть в холодильнике на тот случай, если ей придется кормить его, мужчину, ужином. Готова ли она к таким переменам? Нужно ли ей все это? Ради чего? Секс?

Но она боится секса, она забыла уже все эти ощущения, да и желания давно не испытывала. Тело ее заснуло, как и она сама. Но что в этом плохого? Зато жизнь ее протекает спокойно, да что там — она счастлива! Вон, Рита, сестра, у нее минутки свободной нет, она постоянно с мужем, она и себе-то не принадлежит. Да, конечно, у нее прекрасный муж, но спокойствия-то нет. Она не может сама выбрать шторы, ей надо посоветоваться, да и вообще они с мужем как сиамские близнецы и делают вид, что счастливы.

…Она принесла поднос с чаем, пригласила Вадима к столу. Про то, что могла бы предложить сухую одежду, и слова не сказала. Внешне отнеслась к нему, как действительно к автомеханику, которого захотела отблагодарить за то, что он пригнал ей машину. Хотя, какая же она глупая, надо было не чаю предложить, а дать денег!

Он выпил чай, поблагодарил, сказал, что у нее хороший вкус, что давно не видел такой красивой квартиры, потом поцеловал ей руку и, когда она попыталась вложить ему в ладонь деньги, улыбнулся и покачал головой — не надо.

И ушел! Не приставал, не сказал ни одного комплимента лично ей, как женщине. А уж она напридумывала себе!

Ну и ладно. Заперев за ним дверь, она надела пижаму, достала из холодильника малину, выдавила на нее большой шар взбитых сливок и устроилась на диване смотреть очередное вечернее телевизионное шоу. И что? Чем плохо?

Если бы ей тогда сказали, что уже через пару дней она проснется с ним в одной постели и что ей будет совершенно все равно, в чем она и в каком состоянии находится ее прическа или квартира, она бы расхохоталась говорившему в лицо.

Ничто в тот пасмурный день не предвещало ей в будущем крепкого сна на сеновале в маленькой захолустной деревне, ночных купаний в лунной речке, утомительных любовных упражнений в закрытом на защелку душном купе случайного пассажирского поезда, едущего в неизвестном им направлении, веселой прогулки на велосипедах в воскресных Сокольниках и много чего другого, сумасшедшего, переполненного физическими удовольствиями и приятной усталостью. Время словно покатило вспять, пока она находилась в объятиях прекрасного мужчины, сами собой разглаживались морщинки-лучики вокруг глаз, наливалось молодой упругостью ее тело, а глаза сияли так, словно в них плеснули лунный или солнечный свет.

— Ты похудела, мать, на себя не похожа. Ты вообще здорова? — спрашивала Рита, сестра, заглядывая к Наташе время от времени и только после предварительного звонка (новое, обязательное условие).

— У меня все в порядке. Я счастлива, — отвечала, блаженно улыбаясь, Наташа. — Любовь — это такая отрава, скажу я тебе!

И проговаривая эти слова, она считала себя на самом деле какой-то отравленной, больной, преступной, грешной, настоящей падшей женщиной. Ей теперь постоянно хотелось спать, хотелось зарыться в постели и замереть, прислушиваясь к звукам на лестничной площадке. Звук работающего лифта стал для нее музыкой, все ее чувства обострялись в тот момент, когда она слышала звук раздвигающихся дверей, за которым либо последует шуршанье шагов престарелой соседки, либо тонкий и острый, проникающий прямо в мозг и куда-то в живот, осязаемый телом звонок в ее дверь: он пришел.

Имя «Вадим» теперь могло принадлежать только ему, и больше никому. Такое ленивое, тягучее и отдающее миндалем имя «Вадим» резало слух, заставляло напрягаться, возбуждало.

— Кто он?

— Рит, он простой мужик, но классный, и я люблю его.

— Что значит простой? Бомж, что ли?

— Нет, автомеханик. Машины ремонтирует.

Отчего ей вдруг стало стыдно перед сестрой, такой благополучной, правильной? Ну да, у нее муж покруче будет, да и положительный со всех сторон, просто идеальный. У него небольшой стабильный бизнес, отнимающий у него не так уж и много времени, поэтому он все вечера проводит с женой, дома. Да, им обоим повезло, но это не дает им права смотреть на нее свысока. Ну, обожглась в браке, с кем не бывает? Если бы ее муж был такой же порядочный и любящий, как Риткин Сергей, разве случилась бы с ней эта сумасшедшая любовь? Она и сама знает, что так нельзя, вернее, что все закончится, что так не может продолжаться долго, что она рано или поздно надоест Вадиму. Ночами, когда ей удавалось ночевать одной дома, она слушала по интернету умные советы женщин-психологов, словно готовясь к возможному разрыву. Она и сама не могла понять, зачем это делает. Но шли месяцы, ее страсть не утихала, в ней по-прежнему горел огонь, и пусть он делал ее слабой, пусть что-то болезненное появилось в ее движениях, да и мыслях, все равно она жаждала этих встреч, у нее появилась потребность ощущать рядом с собой мужское тело, без него она погибала.

— Он женат? — Наташа видела, что сестра осторожничает и даже не смотрит на нее, боясь взглядом выдать свои настоящие чувства. Быть может, это презрение? Или жалость?

— Нет-нет, что ты! Он точно не женат. Я и паспорт его видела, даже ксерокопию сделала, так, на всякий случай, когда мы только познакомились.

— Разумно. Но у него может не быть штампа в паспорте по многим причинам.

— Я проверяла, у меня знакомая в ЗАГСе работает, она по своим каналам узнавала. Он не женат и никогда не был. Он молодой, ему тридцать четыре, работящий, очень приятный в общении. Начитанный, умный и вообще много знает, с ним интересно…

— Что он в тебе нашел?

Наташа отшатнулась, словно сестра ударила ее по лицу. Она даже приложила прохладную ладонь к горячей щеке.

— В смысле? — не поняла она. — А я что, по-твоему, уродина?

— Да нет, ты меня не поняла… — спохватилась Рита, осознав, что сморозила глупость, хотя обе сестры в тот момент отлично понимали, что она сказала чистую правду. Другое дело, что она могла это сделать потактичнее. Да, Наташа некрасива, это не новость, но у нее стройное тело, длинные ноги, а вот лицо совсем обыкновенное, простое, с маленьким курносым носом, узкими глазами, которые ей приходится подводить черным карандашом, чтобы как-то их увеличить, и широким ртом.

— Да ладно, думаешь, я не понимаю? Я старше его на одиннадцать лет, я не красотка и не собираюсь рожать, а ему нужна семья и дети. Но если он говорит, что любит меня, что не может без меня прожить ни дня, так что же мне теперь, отказываться от его любви? Да я в жизни не испытывала столько наслаждения, сколько сейчас! И пусть все закончится, пусть он исчезнет, я все равно никогда не пожалею о том, что этот роман, эти отношения были в моей жизни.

— Ты прости меня… Просто я очень боюсь за тебя. Ты плохо выглядишь. Когда ты последний раз была у гинеколога?

— В прошлом году, а что?

— Я бы на твоем месте проверилась, мало ли…

— Рита!

— Брови когда выщипывала? Когда у косметолога была, а маникюр? Все пальцы в заусенцах!

Это правда, ей никуда не хотелось выходить из дома. Она боялась, что, когда выйдет, именно тогда приедет Вадим, поднимется, позвонит в дверь, а ее нет. Поэтому, вернувшись с работы, она первым делом принимала душ и сидела, тупо уставившись в телевизор, в ожидании Вадима.

— Но в чем-то ты права… Так действительно нельзя. Я словно заболела им. Я думаю только о нем. Я постоянно жду его. Он мерещится мне повсюду, где бы я ни была. И я очень боюсь, что он меня бросит.

— А ты сама-то чего от него хочешь? Замуж?

Наташа посмотрела на Риту. Она была такая чистая, ухоженная, в летнем платье бледно-розового цвета, в белых туфельках, и даже прическа была уложена волосок к волоску. А Наташа? Ненакрашенная, в длинной мужской рубашке, с голыми ногами, распущенными волосами, бледная, с осунувшимся лицом и припухлыми глазами. Она действительно выглядела так, что ее можно было только уложить в постель и делать с ней, что хочешь. Как животное, готовое к соитию. И она же все понимала! Почему же тогда не хотелось сделать себя лучше, привлекательнее? Быть может, она где-то внутри себя ждала развязки, ждала, что Вадим наконец обратит внимание, на кого она стала похожа, и бросит ее? И тогда она вернется в свою прежнюю, спокойную жизнь, приведет себя в порядок, успокоится и будет вечерами поедать малину со сливками или пирожные с жирным кремом, глядя все телевизионные шоу и сериалы подряд?

— Замуж? Я об этом как-то не думала. Знаешь, Рита, я вообще не понимаю, как можно, выйдя замуж, получать удовольствие от мужчины.

Рита посмотрела на нее озабоченно.

— Понимаю. Тебе, как замужней, неприятно это слышать. Но согласись, что, живя в браке, начинаешь чувствовать, как любовь и страсть угасают. И сначала ты по инерции изображаешь эту самую страсть, а потом тебе становится стыдно, да и лень…

— Брак — это прекрасно, — возразила Рита, перебив сестру. — Это постоянный партнер, друг, помощник, я не знаю… Это значит, что ты не одна. Брак — это надежность.

— Рита, ты несешь настоящий бред!

— Я говорю про свой брак. Ты не ответила мне: что ты ждешь от своего парня? Что он тебя бросит? Ты боишься этого? Это станет для тебя трагедией? Так, может, ты сама порвешь с ним, пока дело не зашло так далеко?

— Не знаю. Но предложение он мне точно не сделает.

— Тогда рви с ним.

— Но как?

— Постарайся найти в нем все самое отталкивающее.

Наташа улыбнулась. Да нет в нем ничего отталкивающего. Только притягивающее. Она вросла в него, пустила корни.

— Может, мне уехать?

А вечером он приехал. В руках его был большой букет полевых цветов, которые пахли полем, лесом, свежестью, медом, пчелами и летом.

— У меня участок земли есть, там лес и речка. Давай построим там дом. Выйдешь за меня?

Глава 10. Костров. 13 января 2018 г

— Думаю, что сестра его покрывает и скрывает. Темнит она, короче. Такие, как она, врать не умеют, она и в глаза-то мне не смотрит, делает вид, что расстроена исчезновением брата. Или действительно у нее стресс и она боится, что он мертв.

Я сидел в кабинете Ракитина и не знал, как себя вести, что говорить. Он сетовал на то, что если бы нашелся «пианист Светлов», то дело бы закрыли, ясно же, что это он убийца, а теперь его ищут, и дело принимает опасный оборот — а вдруг пианист убит? Во всяком случае, его сестра утверждает, что если бы он был жив, то уж точно дал о себе знать. Что Игорь — человек в высшей степени воспитанный, дисциплинированный, что у него только один близкий человек на свете, это она — его родная и единственная сестра, и что, если он до сих пор не проявился, значит, просто не может физически. Быть может, с ним случилось несчастье?

Между тем этот «несчастный убитый пианист» поедал икру на моей даче, разучивал какие-то этюды и концерты, истязая старенькое пианино, и страдал вовсе не от того, что его подозревают в убийстве автомеханика, а от того, что не сумел обуздать свои желания и считал себя насильником своей ученицы Танечки Тумановой.

Безусловно, он был подавлен и не мог в полной мере отдавать себе отчет в том, что для него опаснее. Насмотревшись телевизионных шоу с участием несовершеннолетних наглых девиц, якобы жертв изнасилования, ставших причиной тюремного заключения молодых парней, он так проникся этой темой, что и сам поверил в то, что совершил недопустимое, и, что самое удивительное, он искренне считал, что она непременно отправится в полицию писать на него заявление. Я же был уверен в обратном — что Танечка, пусть и трижды талантливая молоденькая пианистка, однако глубокая провинциалка, чудесным образом оказавшаяся в Москве, да еще и ставшая объектом вожделения своего преподавателя, вовсе даже на него не в обиде. Больше того, я бы не удивился, если бы она, потеряв девственность на шелковых простынях в спальне Игоря Светлова, размечталась о том, как станет хозяйкой этих простыней, спальни, квартиры, да и пианиста Светлова в целом. Я еще тогда не был знаком с Таней, понятия не имел о ее творческих способностях, но уже заранее злился на нее за то, что она внушила брату моей подруги такой ужас. С чего бы это? Почему он уверен, что она заявит о нем в полицию, как о насильнике? Какие разговоры они вели в постели, что он так испугался? Или же он просто влюблен как мальчишка и не может ни о чем думать, кроме как о ней? Неужели в природе еще встречаются такие редкие виды мужчин?

Я поспешил расстаться с Ракитиным — пусть себе ищет пианиста. Мне же надо было разыскать Таню. А она исчезла. Будь она умницей, она сделала бы все возможное, чтобы ее поскорее нашли. Ей, молоденькой хищнице, просто необходимо было бы для скорейшего устройства своей жизни как можно скорее попасться на глаза своему преподавателю. Она могла бы разыграть легкое недомогание после бурной ночи со своим благодетелем, разжалобить его и слегка подтолкнуть к теме брака — самое время! Или же могла бы повести себя как ни в чем не бывало, просто прийти в училище на занятие. Но я был там, справлялся у ее однокурсниц — Тани в училище с самого утра не было. К слову сказать, девчонки эти, молоденькие пианисточки, как-то не особо ласково отзывались о своей подружке, мол, откуда нам знать, где она и с кем, наверное, со Светловым занимается у него дома. Туманова — фаворитка, это, мол, всем известно. Она у нас на особом положении.

Я был заинтригован. Мне просто необходимо было как можно скорее ее разыскать, чтобы понять, действительно ли она представляет собой угрозу для моего клиента или же он сам себе все придумал.

Я поехал на Садовую-Каретную. В кармане у меня был сделанный Игорем тайно от Тани ключ от ее квартиры. Он вспомнил о нем лишь спустя сутки со дня нашего с ним знакомства.

Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, я и сам в какой-то момент чуть не перепутал этажи и только потом сообразил, что весь первый этаж по другую сторону дома принадлежит продуктовому магазину, вот почему отсчет квартир начинается со второго этажа.

Дверь квартиры автомеханика Соболева была опечатана. Ракитин рассказал мне о поездке своего оперативника на станцию Полевую, где проживали мать и невеста погибшего. По словам невесты, Вадим Соболев был темной лошадкой, занимался явно какими-то грязными делишками, срубил деньжат и купил себе квартиру в престижном районе. Что ж, пусть они и дальше занимаются его прошлым, пусть копают в этом направлении. А я поищу Таню. Так думал я ровно до тех пор, пока не понял, что все еще стою перед квартирой Соболева и смотрю на белую с фиолетовой печатью полоску бумаги, запрещающую кому бы то ни было проникать в опечатанную квартиру. Но почему бы и не заглянуть в нее, если в убийстве механика обвиняют моего подопечного?

После того как в квартире поработали эксперты, квартиру должны были запереть и опечатать. Это при наличии ключа. А если его нет, то квартира могла быть и не заперта. Только на это и приходилось надеяться. Однако, коснувшись ручки двери, я понял, что мне не повезло — квартира была заперта. Я позвонил в соседнюю дверь. Мне открыла миловидная женщина в длинном сером пушистом свитере и смешных домашних тапочках, представляющих собой плюшевые собачьи головы с чуть раскосыми большими глазами. Женщине было на вид лет сорок, но она явно не хотела расставаться со своим двадцатипятилетием и отчаянно молодилась — короткая мальчишеская стрижка, ужимки подростка, высокий голос.

— Вы к Вадиму?

— Можно и так сказать.

— Из полиции, да?

Я кивнул, почувствовав, что девушка явно хочет поговорить.

— Я догадалась. Сначала наблюдала за вами в глазок, думала, что вот сейчас вы достанете ключи и откроете. Но потом поняла, что никаких ключей у вас нет, а вот интерес к квартире есть.

— А у вас есть что добавить к тому, что вы уже рассказали моим коллегам?

— Дело в том, что я только сегодня вернулась из Питера, была у сестры в гостях. Поэтому меня-то как раз никто и не опрашивал. Так что считайте, что вам повезло. Заходите!

Соседи! Особый народ. Вроде бы чужие, а так много о тебе знают. Даже то, что ты и сам не знаешь. Соседи могут тебя полюбить всем сердцем, и тогда твоя жизнь рядом с ними превратится в дружеский рай. А могут, наоборот, невзлюбить, и тогда твоя биография быстро обрастет самыми разными некрасивыми легендами. Многие любят преувеличивать, обобщать, делать выводы, вешать ярлыки, давать клички.

Соседку звали Лара. Она усадила меня в кресло в гостиной, села напротив и улыбнулась.

— О нем никто ничего не знает, кроме меня. И не потому, что я с ним много общалась, нет. Просто я живу рядом, вот и все. И все те женщины, которые сходили по нему с ума, нередко сидели вот здесь, на том же месте, что и вы.

— А если подробнее?

— Да я просто уверена, что его убила одна из них. Из ревности. Он был бабником. Вот меня лично он не зацепил, но некоторые женщины на самом деле сходили по нему с ума. Было в нем что-то магнетическое, возможно, он обладал какой-то особой мужской энергетикой, которая так притягивала женщин.

— Кого-нибудь конкретно можете назвать? Хотя бы одну женщину?

— Я знаю только четыре — Ларису, мою тезку, Тамару, Анжелику и Катю. Чудесные женщины. Все замужем, правда. Из разных социальных слоев, это я к тому, что он не был альфонсом, нет, он был щедр по отношению к своим подругам, дарил им какие-то милые подарки, кормил их деликатесами, я лично видела, как он покупал в нашем магазине, здесь, внизу, закуски, шампанское. Вот просто жил себе мужик в свое удовольствие, знакомился с женщинами, приводил их домой, возможно, даже любил их, а потом бросал, переключался на следующую. Бывало, возвращаюсь вечером из театра или еще откуда, поздно, смотрю, сидит на лестнице, прямо на ступеньке какая-нибудь, плачет горючими слезами — не пустил! То есть она знает, что он дома, и не один, звонит ему, а он не открывает. Да, такие драматичные истории случались. Нет, я понимала, конечно, что добром это не кончится, что когда-нибудь муж одной из его любовниц появится здесь и разберется с ним. Предполагала даже, что драма разыграется между женщинами, может, драка какая-нибудь, может, кто вены себе вскроет… Но что убьют самого Вадима… Нет, такое мне и в голову не могло прийти. Однако его убили! Отравили!

— А вы сами замужем?

— Вот еще! Нет, конечно. Как посмотрю на своих замужних подруг, всякая охота иметь с мужчиной дело пропадает. Серьезно!

— А вам Вадим оказывал знаки внимания?

— Разумеется! — Моя собеседница откинулась на спинку кресла и закинула одну тонкую ножку в полосатых красно-белых колготках на другую. Плюшевые собачьи морды уставились на меня, я улыбнулся.

— Я просто расследую преступление, вы можете быть со мной откровенны. Никто ничего не узнает, и протокол я вести не буду. Лара, что вы лично можете рассказать о Вадиме?

— Он умопомрачительный. Он сразу располагает к себе, рядом с ним ты чувствуешь себя настоящей женщиной. Очень, очень ласковый. — Она прикусила губу, и взгляд ее устремился куда-то сквозь стену, в бесконечный коридор своей памяти, в ту его темноватую, стыдную часть, где она лежала в объятиях своего распутного соседа.

— Как вы с ним расстались?

— Да очень просто. — Она, вернувшись в суровую реальность, выпрямилась, свела ноги вместе, уложив ладошки на колени, подобралась вся и тихонько вздохнула. — Он сделал мне предложение, я сначала согласилась, а потом… отказалась.

— Но почему?

— Ну, во-первых, он младше меня, и я на его фоне всегда буду смотреться старше. Во-вторых, он же бабник. Не могу представить себе Вадима в роли верного мужа. Ну и в-третьих, он собирался жить за городом, в какой-то деревне. Говорил что-то о реке и лесе…

— Вы хотите сказать, что он, купив здесь, в этом дорогом месте, квартиру, собирался жить за городом? И это при том, что у него здесь работа, где он неплохо зарабатывает, раз позволил себе такую покупку.

— Да, я тоже удивилась, вот так же примерно, как и вы. Но что поделать, если у человека мечта — жить на берегу реки. — Она развела руками, покачивая маленькой аккуратной головой.

— А вас действительно в этом ничего не насторожило?

— Очень даже насторожило, тем более что про эти же самые планы он рассказывал и своим подружкам. Говорю же, они плакали вот здесь у меня, на этой кухне, и я отпаивала их — кого водочкой, а кого валерианой.

— Но вы сказали, что женщины эти, те, с кем вам довелось познакомиться, были замужние.

— Да, но каждая из них готова была развестись, чтобы только остаться с ним.

— А как они отреагировали на его странную мечту бросить Москву и перебраться в деревню?

— По-разному. Некоторые не верили ему, другие были брошены до того, как дали согласие выйти за него замуж.

— Хотите сказать, что он всех их звал замуж?

— Практически всех.

— Хорошо. Оставим любовную тему. Лара, как вы думаете, с каких денег он, деревенский парень, автослесарь или механик, сумел скопить такую сумму, чтобы купить эту квартиру?

— Так он же взял ипотеку.

— Вы могли бы назвать фамилии тех женщин, которых знаете?

— Имена я вам назвала, а фамилии — откуда мне знать? Мы поговорили, и они исчезли из моей жизни. Думаю, они и этот дом теперь обходят стороной.

— А в разговорах с ними вы никогда не слышали что-то типа угроз? Ну, что кто-нибудь из них собирается ему как-то отомстить?

— Ничего конкретного. Так, простые бабские разговоры, что, мол, все мужики сволочи и этот такой же.

— Скажите, Лара, а вам не приходило в голову, что он этой перспективой деревенской жизни их всех, в том числе и вас, просто проверял? Вы не думайте, у мужчин так же, как и у женщин, есть определенные претензии и обиды на противоположный пол. Он же понимал, что, обладая недвижимостью в столице плюс внешностью и деньгами, он становится завидной мишенью для неустроенных в жизни, несчастных женщин. Возможно, и ему нужна была любовь, а не корысть со стороны своей избранницы, поэтому он и устраивал эти проверки.

— Да ничего это не проверка! Он возил меня туда, в эту глушь, и показывал этот участок земли. Он реален. И документ на покупку этого участка я тоже видела. Так что все это не выдумка. А Вадим… Он нехороший человек. И неизвестно еще, откуда он взял деньги на первый взнос. Я была в его мастерской, даже познакомилась как будто бы случайно с одним из его коллег, одним парнем. Даже пивом его угостила, объяснила, что собираюсь замуж за Вадима, да вот ничего о нем не знаю.

— А вот это уже интересно! И что же он вам ответил?

— Сказал, что Вадим — классный мастер, что у него своя клиентура, но что он бабник и он не советует мне выходить за него замуж. А когда я попыталась спросить его про заработки Вадима, он пожал плечами и ответил, что, мол, на жизнь ему хватает.

— Надеюсь, вы спросили его про покупку квартиры?

— Да, конечно. Он сказал, что Вадим взял ипотеку, а с первым взносом ему помогла мать. Что он зарабатывает, конечно, но не столько, чтобы покупать квартиру на Садовой-Каретной. И что многие из его коллег тоже купили себе квартиры в ипотеку, но в спальных районах. А двое — так вообще приобрели студии, малометражки.

— Как мне войти в его квартиру, Лара?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Я не полицейский, я частный детектив и хочу помочь одному хорошему человеку, которого обвиняют в убийстве Вадима.

Она некоторое время молчала, поглядывая на меня с недоверием.

— И кто этот человек?

— Один пианист, музыкант. Он просто случайно оказался в вашем подъезде. Он поднимался в двенадцатую квартиру к своей ученице, Тане Тумановой, перепутал этажи, открыл дверь квартиры Вадима и увидел его труп. Испугался и вместо того, чтобы вызвать полицию, сбежал. Его зафиксировала видеокамера.

— К Тане? К пианистке, что ли? Я знаю его. И что, этого пианиста подозревают в убийстве Вадима? Да это же настоящий бред! Если вам понадобится моя помощь, я всегда смогу подтвердить, что этажом выше живет девочка-пианистка и что, думаю, видела этого человека, ее преподавателя. Если он высокий, элегантно одетый, взрослый такой… Очень интересный мужчина. И его уж точно ничего не связывает с Вадимом.

— Все это так, и все это понимают, однако он вошел в подъезд в определенное время, пробыл в доме (правда, следствию неизвестно, где именно) и выбежал оттуда, если судить по времени, сразу после того, как был убит, отравлен Вадим. А кроме него, в подъезд Вадима в тот день в критическое время никто не заходил и из него не выходил.

— А… Кажется, я понимаю. Решили все свалить на пианиста, потому что им так удобно, да? Чтобы поскорее дело закрыть. Ясненько. А потом еще найдут «свидетелей», — Лара подняла руки и, выставляя вверх попарно сложенные пальцы, третий и указательный, изобразила кавычки, — которые подтвердят, что видели Вадима и пианиста где-то вместе и что они ругались. Словом, попытаются сфабриковать доказательства, найдут связь между ними и, главное, мотив убийства. Я даже знаю какой! Будто бы пианист влюблен в свою ученицу, а Вадим приставал к ней, и пианист не выдержал и отравил его. Отвратительно!

Я расхохотался.

— Лара, да вашей фантазии только позавидовать можно!

Она покраснела, но тоже улыбнулась.

— Да, я такая. Люблю криминальные истории, меня всегда занимает в них мотив. Как это можно довести себя до такого, чтобы лишить жизни другого человека?! Я понимаю еще, когда это самооборона, когда смерть угрожает близкому человеку и надо что-то предпринимать. Но здесь, в истории с Вадимом, все совершенно иначе. Хоть эта история тоже криминальная. Поверьте мне, здесь замешана женщина. Ее обидели, предали, поступили с ней дурно. И она отомстила.

— Так, значит, вы видели пианиста?

— Да, видела, и неоднократно. Он, кажется, и нашел для девочки эту комнату. И я понимаю, почему он так для нее старается.

— Вот как? И почему же? — спросил я, предполагая, что сейчас услышу о ее подозрениях в любовных чувствах взрослого мужчины к юной особе. И был удивлен, когда услышал:

— Она — гений. Я хоть и не музыкант и не пианистка, но слышно же, хоть они и сделали в квартире изоляцию, как она играет. У нее какая-то фантастическая техника! Не знаю, из какого материала сделаны ее пальцы, но бегают они резво, она как робот! И много, очень много занимается. Честно говоря, я до сих пор не могу понять, как ее терпит ее соседка по квартире.

— Ах да, соседка! Действительно, как она все это терпит?

— Знаете, я так понимаю, что она там не живет, а снимает комнату для свиданий. Или для нее кто-то снимает, ну, оплачивает, в смысле…

— Вы видели ее?

— Да, видела. Очень приятная молодая женщина. С виду и не скажешь, что у нее любовники.

— Любовники?

— Да. Я видела двоих. Так что не зря же говорят, что в тихом омуте… Вот такие дела.

— И как часто она здесь бывает и давно ли сняла эту комнату?

— Ну, точно, когда именно сняла, я не знаю, это вы спросите у хозяйки, я дам вам ее телефон, ее зовут Раиса Дмитриевна, а вот бывает она, соседка пианистки, здесь почти каждый день. На свидания ходит, как на работу. И что за потребность такая у женщины? Хотя что мы можем знать о чужой жизни? Может, она живет не одна, а с родителями, негде кавалеров принимать…

— Лара, вы даже представить не можете, как мне помогли!

— У меня есть телефон Анжелики, — тихо произнесла она, чем покорила меня окончательно.

Глава 11. Таня. 11 января 2018 г

В больнице, куда она вернулась, чтобы забрать свой телефон, ей стало совсем худо. Ее вырвало прямо на пол, в коридоре. «Похоже, у меня сотрясение мозга», — подумала она и, извинившись перед нянечкой, с ворчаньем отправившейся, судя по всему, за ведром и тряпкой, села на твердый белый стул, чтобы немного прийти в себя, обдумать все то, что с ней случилось.

Она находилась на первом этаже больницы, который в этот вечерний час пустовал. Медсестра за стойкой, пользуясь тем, что ее никто не видит, тихо вязала что-то из голубого мохера, Таня даже слышала едва различимый и такой мирный звук ее постукивающих спиц. Сцепленные в ряды белые металлические стулья с перфорированными сиденьями также пустовали — время приема посетителей давно закончилось.

По-хорошему, ей надо было сделать два важных звонка, первый — Игорю Николаевичу, чтобы извиниться за то, что она так надолго исчезла, и сказать, что ей надо с ним серьезно поговорить; второй — в полицию, сообщить об убийстве Оли. Тем более что она видела и само убийство, и убийцу.

Но что-то сдерживало ее, когда она представляла себе последствия. Ведь Игорю тогда надо будет рассказать все в подробностях, где она была и что с ней произошло, как она оказалась в больнице, к примеру, а это значит, что надо будет признаться в том, что она познакомилась с рожающей женщиной в салоне свадебных платьев! И даже если она обманет его и скажет, что просто на улице увидела беременную женщину, которой надо было срочно помочь, потом-то она все равно когда-нибудь проговорится про этот несчастный свадебный салон, чем выдаст себя. А что ты делала, дорогуша, в свадебном салоне, спросит, к примеру, Игорь. И что она ответит? Что примеряла там платья? А не рановато ли ты, сударыня, собралась под венец? И тогда так стыдно станет, так неловко! Он подумает еще, что она и музыкой-то занимается, чтобы поскорее выскочить за него замуж.

Ладно. Что, если напрочь вычеркнуть из своей памяти этот салон и беременную женщину с больницей и сказать, что она просто шла по улице и ее сбила машина, в которой сидела Оля? Но тогда надо будет все равно рассказать хотя бы, где именно на нее наехала машина. А это произошло неподалеку от больницы. Спрашивается, как она там оказалась? Может, она заболела? Или, что еще хуже, вдруг он подумает, что с ней стало худо после проведенной с ним ночи и ей потребовалась помощь врача-гинеколога? Вот это будет по-настоящему стыдно, потому что чувствовала она себя очень даже хорошо. И ни к какому врачу ей идти не надо было. Но и не рассказать Игорю об убийстве Оли, девушки, автомобиль которой наехал на нее, она тоже не могла — ведь ее могут искать! Везде понапичканы камеры! Ее могут вычислить. Из квартиры Оли, вернее, квартиры ее знакомой, куда она спряталась от мужа-тирана, да к тому же еще и полицейского, Таня выбежала как угорелая, и это счастье, что у нее было немного денег и она могла вызвать такси, чтобы ее отвезли в больницу за телефоном. Кому надо, тот и номер такси узнает, и водителя найдет, и про Таню у него спросит, а в больницах тоже повсюду камеры, и, возможно, сейчас ее снимают, вот как она сидит здесь, на первом этаже больницы, в полной растерянности, прижимая к груди телефон и не зная, что же ей делать.

Звонить в полицию? Да она же только что была в квартире с трупом! Полицейские — они не дураки! Возможно, найдутся свидетели наезда, машину Олину найдут, а там — следы от удара, возможно, даже кровь с Таниного колена. Проследят, куда машина отправилась, вычислят квартиру, в которую могла подняться Оля вместе с раненой сбитой девушкой, то есть с Таней, поднимутся туда, а там — подарочек. Олин труп. И повсюду ее следы. В ванной комнате, на ручках дверей. Она же вообще в постели лежала! Скажут, что Таня убила Олю, что у нее и мотив имеется, она же сбила ее, а в больницу, рядом с которой был совершен наезд, не отвезла, не оказала помощь. А тут еще и ее муженек-убийца нарисуется, станет изображать из себя убитого горем вдовца, и вот все вместе они и посадят Таню за убийство, которого она не совершала. Вот уж влипла так влипла.

Нет, в полицию она уж точно звонить не станет.

Она взяла телефон, отыскала среди последних звонков (а все они — близнецы, и там только одно имя «Игорь Ник») последний, вспомнила, что это он звонил ей вчера вечером, когда просил приехать к нему, и сердце ее заколотилось так, что бегущая по ее телу кровь начала больно отдаваться в голове. В разбитой об асфальт голове.

Сначала она слышала долгие гудки и недоумевала, почему он не берет трубку, неужели не волнуется за нее, но когда раздался щелчок, она воскликнула, разрезая тишину больничного коридора: «Игорь, это я!» (медсестра лишь подняла голову, посмотрела на нее прищуренными глазами, после чего снова вернулась к своему голубому вязанию), но вместо родного голоса услышала совершенно незнакомый, но тоже мужской:

— Слушаю, кто это? Таня?

Она растерялась. Кто это мог быть? Хорошо еще, что голос мужской, если бы она услышала женский, то заволновалась бы. Там могло быть только два варианта: первый — это голос его сестры, у которой он, к примеру, сейчас в гостях, второй — голос какой-нибудь его знакомой женщины, имеющей право слушать его телефон.

— Таня, пожалуйста, не бросайте трубку. Игорь Николаевич разыскивает вас. Он сейчас отлучился и случайно оставил у меня свой телефон. Я его друг, моя фамилия Костров. Скажите, где вы находитесь, и я приеду за вами!

Друг. Костров. Кто такой? Хотя откуда ей знать фамилии всех друзей Игоря? У него и до встречи с ней была своя жизнь, друзья, знакомые, родственники. Что она вообще о нем знает?

Но то, что этот Костров точно не связан с полицией и не опасен, — это наверняка. Да и Олин труп, возможно, еще не нашли.

— Я в больнице. — И она продиктовала адрес.

Через сорок минут стеклянная дверь распахнулась, и Таня увидела бодро шагающего по коридору невысокого плотного человека в теплой куртке и темных брюках. Он сразу же нашел ее взглядом и улыбнулся ей, как старой знакомой.

— Танечка?

— А вы кто? Почему без Игоря Николаевича? Я с вами никуда не поеду!

— Я бы с радостью связался с Игорем и дал бы вам трубку, чтобы он сам подтвердил, что желал бы, чтобы я привез вас к нему, но, увы, его телефон, вот он, сами посмотрите!

Таня увидела на ладони незнакомца телефон Светлова. Да, это был точно его мобильник.

— Смотрите, вот, здесь все его звонки, в том числе и ваш номер. Это я к тому, чтобы вы не сомневались хотя бы, что видите перед собой точно его телефон. Таня, что вы здесь делаете? Почему в больнице?

— Долгая история. Мне нужно встретиться с Игорем… С Игорем Николаевичем. Это важно. Он волнуется.

— Еще как волнуется, ты даже представить себе не можешь! Давай знакомиться. Меня зовут Ефим Борисович Костров. Я друг сестры твоего преподавателя — Клары Светловой. Думаю, ты ее хорошо знаешь.

— Клару Николаевну? Конечно! Но все равно вас я не знаю и никуда с вами не поеду.

— Хорошо, думаю, ты правильно делаешь, что никому не доверяешь. Тогда давай поступим следующим образом — я свяжусь сейчас по «мессенджеру» с Кларой, и пусть она сама тебе скажет, можешь ли ты мне доверять или нет.

— Ну ладно, давайте.

Голова ее так болела, что ей трудно было даже говорить.

Костров защелкал телефоном, и вскоре Таня увидела на экране знакомое лицо Клары Николаевны. Костров с видом фокусника развернул телефон к Тане.

— Танечка? Ну, слава богу! Ты куда пропала? Мы тут чуть с ума не сошли! — залилась своим звонким переливчатым голосом Клара. — Ты где, что-то я понять не могу.

— В больнице.

— А что случилось?

— Меня машина сбила… — И тут Таня не выдержала и расплакалась. Убедившись, что перед ней действительно друг Игоря, что она теперь не одна, она бросилась к нему и заскулила, жалея себя и недоумевая, как же это могло случиться, что она за несколько часов обросла таким количеством проблем.

— Вот! — Она задрала порванную и перепачканную в засохшей крови штанину джинсов и показала Кострову перебинтованное колено. Бинт тоже напитался кровью, и все это выглядело устрашающе. — Но с коленом еще как-то можно жить, а вот голова болит, и тошнит.

— Если тошнит, значит, сотрясение. А что за машина?

— Послушайте, это очень долгая история, и расскажу я ее только Игорю Николаевичу, понятно?

— Да уж куда понятнее.

— Где он? Дома?

— Нет, он не дома, но я знаю, где он.

— Послушайте, вы про меня не забыли? — раздался из телефона голос Клары. — У меня тут волосы дыбом стоят от вашего разговора! Таня, кто тебя сбил? Что вообще произошло?

— Клара Николаевна, где Игорь Николаевич? — со слезами на глазах спросила девушка, взяв телефон в свои руки и глядя в знакомое лицо. Видя Клару, она чувствовала себя значительно спокойнее.

— Он на даче у друзей, — сказала Клара. — Ты поезжай с Ефимом Борисовичем, он довезет тебя прямо до места, и ничего не бойся. Все будет хорошо.

Вот только после этих слов она почувствовала себя окончательно защищенной и согласилась поехать с Костровым.

— Мы едем за город, к Игорю? — спросила она уже в машине, куда Костров усадил ее с величайшей осторожностью.

— Нет, сначала мы заедем в другую больницу, там у меня друг доктор, он как раз сейчас дежурит, и он осмотрит тебя. Если тебя вырвало, как ты сказала, то это может быть опасно. Он хотя бы оценит степень сотрясения, скажет, что с тобой. Да и колено, я так понял, бинтовала сама, да?

— Почти, — тихо проговорила Таня, и на нее, как ледяная волна, нахлынули яркие, страшные воспоминания: мертвое лицо Оли, синие отвратительные пакеты на башмаках убийцы…

Они действительно заехали в другую больницу, где в приемном отделении их встретил румяный, с белыми седыми волосами интеллигентного вида доктор неопределенного возраста. У него были такие яркие бирюзовые глаза, что Таня подумала почему-то, что это линзы.

Он осмотрел Таню, заглянул ей в глаза, рот, уши («не звенит в ушах?»), пощупал ребра, затем привел в белый кабинет и попросил лечь на кушетку большого аппарата.

— Я знаю, это томограф, — сказала Таня и смело легла.

После путешествия в пугающего вида тоннель умной машины, где неслышно сканировали срезы ее головного мозга, ее завели в крепко пахнущий лекарствами и йодом кабинет, где молодая медсестричка в розовом халатике перевязала ей колено.

— Спасибо вам, — сказала она бирюзовоглазому доктору перед тем, как они с Костровым покинули больницу. — Значит, жить буду?

— Без всяких сомнений. Но результаты МРТ будут только завтра, — обратился он уже к Кострову. — Ну, все, всех благ!

— Спасибо, Кирилл!

В машине было тепло, Таню сморило.

— Ты действительно не могла ему позвонить? — вдруг спросил Костров, чем разозлил Таню.

— А в чем дело? Это наши дела, точнее, мое дело — звонить или не звонить. Почему это вас так интересует?

— Да потому, моя дорогая, — теперь уже Костров разговаривал с ней без церемоний, он явно сердился на нее, — что я помимо того, что друг Клары, еще и частный детектив, которого Игорь Николаевич нанял для того, чтобы тебя разыскать! Ты же как в воду канула! Светловы представили мне тебя как особу в высшей степени порядочную и ответственную, ты бы слышала, как они о тебе отзывались! Девочка с такой характеристикой действительно не могла вот так просто взять и исчезнуть. Не позвонить преподавателю, который не просто преподаватель, а человек, взявший на себя ответственность за тебя перед твоей матерью! Я прав?

Таня молчала. Едва он начал фразу о том, что Игорь является для нее не только преподавателем, она почувствовала, как краснеет. Но, к счастью, речь шла об ответственности, а не о любви. Хотя, обращаясь за помощью к Кострову, Игорь, действительно не находивший себе места после ее исчезновения, конечно же, беспокоился о ней не как об ученице и своей подопечной, а как о любимой девушке, это факт. Возможно, Костров когда-нибудь узнает об этом. Но сейчас ему это знать вовсе не обязательно. Тем более что так решил сам Игорь.

— Говорю же, меня машина сбила.

— Послушай, ты девушка, и у тебя могут быть свои секреты, это нормально. Но вы расстались со Светловым утром, приблизительно часов в десять, так? А сейчас уже ночь. Тебя не было на связи весь день. Кто тебя сбил? При каких обстоятельствах? Ты пойми, мы не знаем, что покажет твоя томограмма, возможно, у тебя проблемы со здоровьем. И тот, кто в них виноват, должен понести наказание. Быть может, тебя запугали?

И Таня, сомневавшаяся, стоит ли ей рассказывать Игорю всю правду или нет, вдруг поняла, что у нее появилась возможность рассказать все, что с ней случилось, его другу, который не пианист и не скрипач, к счастью, а частный детектив, который может ей реально помочь! Уж ему-то рассказать про свадебный салон ей будет не стыдно.

— Я расскажу вам, только пообещайте, что кое-какие подробности вы не передадите Игорю. Вы сами поймете, что я имею в виду.

— Разумеется!

— Кажется, я серьезно влипла…

Глава 12. Сергей. 12 января 2018 г

— Поговорить надо.

Вероника стояла перед ним в короткой курточке, сильный ледяной ветер трепал полы ее тонкой красной юбки. Стройные ноги, обутые в высокие и такие вульгарные замшевые сапоги на высоченных каблучищах, покраснели от холода под тонким капроном колготок.

Пять минут тому назад Сергею сообщили, что внизу, на улице, перед зданием, где располагался его морозильный цех, его поджидает девушка, которая назвалась его сестрой.

— Что случилось? Пойдем куда-нибудь, здесь рядом кафе, ты же замерзла вся! Простынешь!

Веронику он знал давно, подруга жены, ее коллега, редактор, они вместе работают и дружат уже много лет. Вероника несколько раз собиралась выйти замуж, да так и не случилось. Привлекательная, яркая, дерзкая, импульсивная, шумная, она довольно часто летом гостила у них на даче, вносила в дачную жизнь какую-то суету, беспорядок. Несколько раз приезжала туда со своими кавалерами, но чаще всего — одна. Любительница выпить, потанцевать, приударить за чужим мужчиной. Сейчас, увидев ее здесь, рядом со своей работой, Сергей даже испугался. А что, если она сейчас поступит так же, как уже много раз поступала с общими знакомыми мужчинами — признается ему в неземной любви, скажет, что жить без него не может? Вот дурочка! И чего пришла? Надо бы как-то отвадить ее от дома, от Риты. От нее можно ожидать чего угодно.

В кафе она стянула с шеи длинный красный шарф, сняла куртку и села напротив Сергея. Лицо ее было мокрым от дождя. Верхние ресницы, напитавшись влагой, отпечатались черными веерами размокшей туши под нижними веками. Волосы влажными неровными прядями свисали на плечи. Она была похожа на большую разрисованную куклу.

— Даже не знаю, с чего начать…

Сергей же мысленно обратился к ней, мол, Вероника, если ты влюблена в меня, то забудь, я женат… С другой стороны, он видел перед собой не какую-нибудь сумасшедшею или подвыпившую женщину, а расстроенную, находящуюся в глубокой печали. Может, у нее умер кто или у нее долги? За деньгами она тоже обращалась к ним часто, если же чувствовала, что назанимала много, что уже перебор, обращалась напрямую к Сергею — к Рите было стыдно.

— Так не хочется ничего разрушать… — На этот раз в ее тоне не было и тени театральности, всего того, чего можно был от нее ожидать.

— Вероника, прекрати уже говорить загадками. Что случилось, ты можешь мне сказать? Ты же не просто так притащилась сюда, ко мне на работу, чтобы рыдать здесь и молчать? И что на этот раз ты планируешь разрушить? Снова решила отбить парня или, еще хуже, увести мужа из семьи?

— Значит, так вы меня видите, да? Разрушительница семей! Да ты ничего не знаешь и не видишь у себя под носом! Я бы и дальше молчала, если бы эта история не коснулась меня лично. Но она коснулась, и она, твоя жена, сейчас разрушает мою жизнь, мою любовь!

— Да ты бредишь, честное слово! — Сергей был взбешен.

— Она встречается с Мишей.

— С каким еще Мишей?

— С нашим молодым корректором, Мишей Шевелевым.

— Ты прямо сейчас сама придумала или надоумил кто?

— Я так и думала, что ты не поверишь. Но я была там, я сфотографировала их! Они встречаются, думаю, для этих встреч даже сняли квартиру, потому что ни у вас, ни у Миши нет квартиры на Садовой-Каретной. Вот, смотри сам!

Она принялась листать пальцем перед его носом страницы из фотоальбома в своем телефоне.

— Ничего не понимаю. Их нигде нет вместе. Вот она входит в подъезд, а здесь — какой-то парень в этом же подъезде. И что? Я понимаю еще, если бы ты показала мне снимки, где они целуются. — Он издал нервный смешок, хотя ему совсем не было смешно.

— Да, они не ходят вместе, но встречаются! Точно не знаю, в какой квартире, но точно в этом доме. А Миша — мой парень! Мы вместе с ним ходили на день рождения к моей сестре, я представила его гостям как своего парня, и вдруг он резко охладевает ко мне и начинает бросать на твою жену, на твою скромницу Риту долгие, полные любви взгляды! Всем известно, что он сохнет по Рите, это началось еще в прошлом году, когда он только пришел. Он ей просто проходу не давал, дарил ей цветы, конфеты. Неужели ты ничего не замечал?

И тут он вспомнил. Действительно, прошлой весной она часто приносила домой букеты. Но она и раньше покупала цветы, поэтому он ничего и не заподозрил. Да и вообще, как можно подозревать Риту, его жену? Все это чушь! И ее появление в этом доме, если верить Веронике, на Садовой-Каретной, наверняка носит деловой характер. Может, там живет кто-то из ее знакомых.

— Сергей, вот не надо сейчас пытаться оправдать ее или придумать причину, по которой она несколько раз в неделю встречается там с моим Мишей. Не надо. Они — любовники, уже недели две, и ты прими это как факт. А уж что ты будешь со всем этим делать, тебе решать. Я напишу адрес, и ты сможешь сам проследить за своей женой.

— Вероника, зачем ты это делаешь? Тебе доставляет удовольствие портить людям жизнь? Ты зачем все это придумала?

— Я так тебе скажу, Сережа. Если бы она гуляла с кем-то другим, мне было бы по барабану и я уж точно ничего тебе бы не рассказала. Но она там встречается, повторяю, с моим Мишей.

И словно потеряв интерес к разговору, она с отстраненным видом достала из зеленой блестящей сумки, напоминающей голову крокодила с двумя золотыми шарами застежки на голове, ручку и нацарапала на салфетке адрес вертепа. После чего, ни слова больше не сказав, как пьяная рванула к выходу, чуть не сорвав скатерть. Звякнули бокалы на тонких ножках, официантка бросила в спину Веронике презрительный взгляд.

— Что-нибудь заказывать будете? — участливо, словно слышала весь разговор, обратилась она к Сергею.

— Да, минеральной воды, пожалуйста. — Потом вздохнул, прокручивая в голове цветные картинки с Вероникиного телефона: заснеженное крыльцо и на нем Рита в своей шубке и белых сапожках. Снова Рита, стоит на крыльце и роется в сумке. Неужели ищет ключи? — И водки. Сто пятьдесят.

Глава 13. Рита. 12 января 2018 г

— Привет! Как ты здесь?

Рита обняла свою сестру. Они сели рядышком на кожаном диванчике, прислонившись друг к другу головами.

— Нормально. Жить можно. Знаешь, что я поняла? В этом кризисном центре можно выжить, если взять над кем-то опеку. Я вот, к примеру, ухаживаю за Пашей. Это моя соседка по палате. Представляешь, она так любила свою мать, что, когда та умерла, она никак не могла в это поверить, прийти в себя. Уже пятнадцать лет прошло, а она горюет так, словно это случилось вчера. У нее на нервной почве волосы не растут. Она носит парик.

— Она не сильно тебя достает?

— Нет, что ты! Она хорошая. Добрая. Жалко ее ужасно. Все мои печали по сравнению с ее кажутся какими-то несерьезными.

— Думаю, тебя скоро выпишут. Ты хочешь этого?

Наташа посмотрела на сестру, не зная, что ей сказать. Иногда ей казалось, что она готова к выписке, что вполне окрепла и сможет жить дальше. Но буквально вчера утром она вдруг так сильно зарыдала, причем без какой бы то ни было причины. Так рыдала, что голова чуть не взорвалась. Ей сделали укол, после которого она успокоилась и проспала целых четыре часа. Но Рите рассказывать об этом ей не хотелось, пусть думает, что она идет на поправку.

— Я тут тебе отбивные привезла, фрукты, кефир.

— Рита, здесь хорошо кормят. Ты-то как сама? Как Сережа? Надеюсь, ты ему не рассказала, где я?

— Нет. Мы же договорились: у тебя перитонит, ты еще в больнице.

— Ну и хорошо. Ты что-то выглядишь неважно. За меня переживаешь или…

— Да я одному парню голову морочу. Хороший парень, влюблен в меня, а я сама не знаю, зачем с ним встречаюсь.

— Как это?.. Ты что это, Рита?! А Сергей? Если он узнает?

— Да как он узнает? Нет, все будет нормально… Думаю, что и у меня тоже как бы кризис… Понимаешь, иногда ловлю себя на том, что живу скучно, что сама не знаю, что мне нужно. Захотелось каких-то новых, свежих отношений.

— Ты спишь с ним?

— Наташа…

— Да у вас с Сергеем идеальный брак! Он любит тебя. И вообще, это на тебя так не похоже. Ты, случайно, не разыгрываешь меня?

— Нет. Просто забрела в тупик. Говорю же, захотелось перемен, любви, страсти…

— Ну ты и дура! Да если бы у меня был такой муж, как твой Сергей, я бы уж точно сюда не попала. Тебе повезло, а ты даже не понимаешь этого.

— Давай сейчас не обо мне… Ты как? Только честно.

— Нормально.

И проговорив это, Наташа вдруг замерла, вспомнила все то, что старалась забыть и что теперь развернутыми сценами, как в кино, да еще и с озвучкой замелькало перед ней, плавясь и исчезая, опаляя при этом ядовитым жаром воспоминаний, и замотала головой. Она услышала и увидела Вадима, почувствовала на своих губах вкус его поцелуев, и ей стало дурно. Рыдания со стоном рвались наружу, как будто бы ее организм извергал отраву.

Рита бросилась звать врачей. Прибежала медсестра со шприцем. Наташе сделали укол и отвели в палату, уложили в постель.

— Вам лучше несколько дней не приходить, — сказала Рите Наташин лечащий врач, похожая на состарившуюся девочку миловидная женщина с аккуратной стрижкой и в очках. Голос у нее был мягкий, и все, что она говорила, звучало убедительно, ей хотелось верить. — Думаю, видя вас, она вспоминает то, что ей нужно забыть. Возможно, после курса лечения, когда она окрепнет, она сумеет преодолеть свои страхи и станет прежней, как и вы для нее. Но пока что пусть отдохнет, полежит под капельницей.

— Вот скажите, Елена Александровна, неужели действительно с помощью химии можно поднять человеку настроение, избавить его от страхов, вернуть ему психическое здоровье?

— Безусловно. Ведь человеческий организм — это химический завод, мы все зависим от каких-то веществ, жидкостей, кислорода и воды.

Она сказала это таким тоном, что Рите стало не по себе, с ней разговаривали как с ребенком. Что ж, пусть. Да и вообще, какая разница, как с ней разговаривает доктор, она же не пациент. Или…

Рита вдруг ужаснулась своим мыслям. Неужели она, беседуя с этой очкастой и умной особой, кожа которой давно загрубела от вида людских несчастий и болезней, готовится стать ее пациенткой в будущем? Откуда вдруг эти мысли и предчувствия?

В голове расцвела и тотчас поникла фраза, от которой ей стало еще хуже: пограничное состояние. Да, точно, у нее сейчас как раз пограничное состояние. Между небом и землей. Между здоровьем и душевной болезнью.

«Господи, что же я наделала?!»

Глава 14. Костров. 13 января 2018 г

— Мне удалось выяснить имена женщин, которые были любовницами Вадима Соболева и которые, возможно, от него пострадали. Сильно пострадали. — И я в красках принялся рассказывать своему коллеге Валентину Ракитину о своем разговоре с соседкой Вадима, Ларой.

— Да, я тоже склонен предполагать, что его убила женщина, и скорее всего из ревности. Но мы же не знаем их фамилий.

— Я могу поработать в этом направлении, — предложил я, тем более что после того, как Лара любезно сообщила мне номер телефона Анжелики, я связался с ней и договорился о встрече. Она могла бы вывести меня на другую женщину, ту, с которой Вадим начал встречаться после нее. Как правило, женщины многое могут рассказать о своей сопернице. А соперница Анжелики, в свою очередь, могла бы поведать мне о следующей пассии любвеобильного автомеханика. И так далее. Такой был мой план.

— Хорошо, это было бы очень кстати. Не понимаю, как это тебе вообще удалось найти соседку, которая так много рассказала о Соболеве.

— Но я пообещал, что ее не станут беспокоить. Это было условие, которое мне не хотелось бы нарушать.

— А если это она убила своего соседа? Что, если и она была его любовницей? — К счастью, Валентин произнес это с иронией.

— Понимаешь, у нас с тобой такая работа, что многое строится на определенных договоренностях с людьми, которые мне не хотелось бы нарушать. Тем более что расследование еще не закончилось и мне, возможно, придется не раз встречаться с это Ларой. Если бы она убила, то вряд ли вызвалась сама мне помогать. Зачем ей это нужно? К тому же у нее есть алиби: на момент совершения убийства ее вообще не было в Москве.

— И где же она была?

— В Питере, у сестры в гостях.

— Мы можем это проверить?

— Думаю, да. Записывай: Лариса Ивановна Михалева.

И хотя я был абсолютно уверен в невиновности соседки, я счел вполне уместным сообщить следствию ее фамилию и даже дать возможность проверить ее алиби хотя бы затем, чтобы продемонстрировать Ракитину свое полное доверие к нему. Что поделать, если моя работа требовала находиться в деловой связке с официальными органами и мои отношения с представителями закона строились на очень хрупких личных контактах и обещаниях. Однако те представители следственного комитета или прокуратуры, с кем приходилось вести параллельные расследования, понимали, что и я могу быть им весьма полезен. Сколько уголовных дел было ими раскрыто с моей непосредственной помощью!

— А что там с вашим пианистом? Не нашли?

— Нет. И студентка его, Татьяна Туманова, тоже куда-то пропала. Мы пробовали узнать номер телефона ее матери, она живет во Владимирской области, на станции Полевая, но в училище таких данных почему-то не оказалось. Мы отправили запрос в местную полицию.

Я похолодел. Хотя этого и следовало ожидать. Оба — и преподаватель, и студентка исчезли, где искать девочку? Конечно, дома, у матери! Мне надо было срочно связаться с Таней и попросить ее позвонить домой, сообщить, что с ней все в порядке, что она жива и здорова.

— Знаешь, эти музыканты, люди искусства, — темные лошадки, — поделился своими впечатлениями от общения, как я понял, с Кларой, Валентин. — Я вот смотрю на нее, вроде бы такая культурная, воспитанная женщина, а ведь глядит мне в глаза и — лжет! Не улыбается, вполне себе серьезная, разыгрывает из себя расстроенную, просто убитую горем сестру пропавшего брата, а ведь точно знает, где он прячется. Спрашивается, если бы он не был замешан в этой истории, зачем бы ему прятаться? Что, Ефим Борисович, разве я не прав?

— А ты не догадываешься, почему они так себя ведут?

— В смысле?

— Представь себе, что этот пианист действительно был где-то за городом, у друзей. Вы его ищете, пытаетесь выяснить его местонахождение у Клары, его сестры, и когда она узнает, зачем вы его ищете, что он засветился на камерах дома, где было совершенно убийство, как, вы думаете, она должна себя вести? Вероятно, Клара и этот ваш пианист — близкие люди, хотя это не так часто и встречается. И именно это чувство, эта почти материнская привязанность сестры к брату и заставляет ее поступать именно так, а не иначе. Признаюсь тебе, что если бы, к примеру, моей родной сестре или, не дай бог, дочери или жене собирались предъявить обвинение в убийстве, которого они не совершали, я тоже спрятал бы их. Да и ты, Валя, тоже.

— Но откуда у тебя такая уверенность, что пианист не виновен?

— Я такого не говорил. Вполне вероятно, что он и есть убийца. Но только следствие, как я понял, пока что не нашло ничего, что могло бы указывать хотя бы на знакомство пианиста и жертвы. Я прав?

Еще немного, и я совершил бы ошибку, упрекнув Ракитина в полном бездействии и отсутствии каких-либо результатов, но вовремя замолчал. В сущности, я и пришел-то к нему, чтобы выяснить некоторые подробности, касающиеся расследования. К тому же меня интересовали результаты экспертизы.

— Так что там по результатам экспертизы? Чем он занимался перед тем, как его убили? Что ел? Кто у него был? Отпечатки пальцев, следы обуви?

— Да в том-то и дело, что в квартире, помимо следов самого Соболева, отпечатки пальцев Игоря Светлова, нашего пианиста. Возможно, что и следы ботинок, свежие следы, также принадлежат ему. Но поскольку он исчез, мы не можем проверить его обувь. Есть еще кое-что интересное, связанное с пианистом. Дело в том, что мы делали обыск в его квартире и обнаружили там множество следов Тумановой. Светлова сказала мне, что Туманова его ученица и что она часто бывает в его доме, но то, что она вместе со своим преподавателем пьет шампанское… В кухне мы нашли два хрустальных фужера с отпечатками пальцев Тумановой.

— И как же вам это удалось? Вы обнаружили ее отпечатки в базе?

— Нет, зачем же. Мы обыскали и ее квартиру, вернее, комнату, взяли некоторые ее личные вещи, зубную щетку, расческу, чашку… Ефим Борисович, мы работаем!

У меня промелькнула мысль, уж не залезли ли эксперты в корзину с грязным бельем в квартире пианиста. Или, к примеру, не взяли ли на экспертизу простыни с его кровати. Вот тогда им будет о чем позубоскалить. И чем только они занимаются? При чем здесь вообще Таня Туманова? Тратят силы и средства не пустое.

Хотя, если бы я был на месте Ракитина и не был бы знаком с Кларой и ее братом, кто знает, может, и я поступал бы и действовал так же. Ведь, на самом деле, он — единственный, кто вошел в подъезд накануне убийства и из него вышел, и по времени получается, что это было сразу же после того, как Соболева отравили.

— А что известно про ипотеку? Когда Вадим ее оформил?

— А… Забыл сказать самое главное — никакой ипотеки нет и не было. В апреле прошлого года Соболев купил квартиру безо всяких кредитов.

— Фамилию продавца можешь назвать?

— Сейчас вот так сразу не вспомню, я позже посмотрю и скину тебе на телефон, ок?

Я вышел из кабинета Ракитина с чувством, будто избежал какой-то нехорошей участи. «Какое это счастье, — думал я, усаживаясь в машину, — что я уже не следователь и занимаюсь только делами своих клиентов. Что у меня нет начальства, диктующего мне, как мне поступать и что делать». В какой-то степени мне было даже жаль Ракитина, потому что дело, которым он занимался, было ну совершенно дохлым. Ни одной существенной зацепки, исключая присутствие в доме пианиста.

А вдруг это я заблуждаюсь и это именно он отравил Вадима? Во всяком случае, если бы он собрался кого-то убить, то сделал бы это именно так — с помощью яда. Не смог бы пырнуть ножом или выстрелить в упор. Да даже в спину. Но тогда следует хорошенько подумать, что могло заставить этого музыканта, человека, живущего в своем, особом мире искусства, решиться на такое. Другими словами, за что он мог бы убить Соболева?

Ревность? Нет, вряд ли. Предположим, он узнал, что у Тани с Вадимом связь. Как бы он ни любил Таню, ну не верил я, чтобы Игорь пошел на убийство соперника. Да и просто представить себе, как технически он мог бы все это провернуть? Прийти к Вадиму с разговором о Тане, отвлечь его чем-нибудь, всыпать яд… Нет, не смог бы. Во всяком случае, я лично не видел его в этой роли. А вот Таня, юная особа, вполне могла бы стать жертвой самого Вадима Соболева. А что, если это она отравила своего соседа?

В машине, пока мы добирались до моей дачи в тот вечер, когда я забрал ее из больницы, она рассказала мне кое-что о Вадиме. Сказала, что симпатичный молодой мужчина, но что у него отвратительный музыкальный вкус. Он часто вечерами слушает «гнусную попсу». Когда я спросил ее, за что его могли убить, она сразу же, нисколько не задумываясь, ответила, что «бабника могла убить только баба». Вот так грубо, без запинки, она и ответила. С презрением и даже отвращением. А что, если она бывала у него в гостях? Может, он как-то пригласил ее к себе, угостил вином, они поцеловались… Что мешало ему приударить за молоденькой хорошенькой пианисткой? Я спросил у нее об этом прямо в лоб.

— Да он — отстой! — Она отмахнулась от моего предположения и снова погрузилась в свои невеселые думы.

А ей в тот вечер действительно было о чем подумать. Она, сидя рядом со мной, такая уставшая, измученная, с больной головой, находилась примерно в таком же положении, как и ее возлюбленный преподаватель. Вот как могло такое случиться, что они оба оказались не в то время и явно не в том месте? Кто там, наверху, распорядился так, чтобы они, родственные души, музыканты, люди, явно не от мира сего, попали в наисложнейшую жизненную ситуацию? Словно им, живущим музыкой, оторванным от реальности, был преподан урок суровой жизни. Один вляпался в криминальную историю, открыв дверь квартиры, где убили человека. А другая оказалась свидетелем самого настоящего убийства девушки, которая сама, в свою очередь, чуть ее не убила!

Мое дело, которое заключалось в том, чтобы обезопасить Игоря Светлова, спрятать его до тех пор, пока не будет найден настоящий убийца Вадима Соболева, обросло новыми, еще более сложными задачами. Теперь, когда предположения Светловых о том, кто станет главным подозреваемым в деле об убийстве Соболева, оказались пророческими и когда ему теперь уже реально светил арест, я должен был помочь следствию найти убийцу Вадима. А поскольку Таня Туманова стала свидетелем убийства девушки по имени Оля, то мне следовало придумать, как помочь и ей, чтобы на нее, оставившую в той квартире, где было совершенно убийство, множество следов, не повесили это убийство. Я понимал, что ее вряд ли заподозрят, но я ведь и Кларе тогда не поверил, что следствие всерьез заинтересуется ролью ее брата в деле. Поэтому я решил перестраховаться и сделать все возможное, чтобы разрулить еще и эту ситуацию.

Учитывая, что Таня попросила меня не рассказывать Игорю о том, что она была в свадебном салоне, я и вовсе теперь уже не знал, просто запутался, кому что можно говорить, а кому что нет. Поэтому решил молча распутывать эти два клубка и действовать очень осторожно.

Но если в деле Соболева у меня был более-менее намечен план и я намерен был искать убийцу среди его любовниц, а также навестить на станции Полевая его невесту, у которой уж точно был стопроцентный мотив, замешанный на ревности и обмане, то с делом Тани все оказалось сложнее. Во-первых, обладая информацией об убийце девушки Оли, я не мог поделиться ею со следователем, который вел это дело, так, чтобы не назвать имя главной свидетельницы. Во-вторых, убийцей был полицейский, что также осложняло дело. Но так хотелось помочь этой девочке, что я решил незамедлительно действовать.

Однако я не был уверен, что труп уже обнаружен. Подниматься же в квартиру, где находился труп, я также не мог, потому что в случае, если меня привлекут к делу в качестве свидетеля, я не смогу объяснить, что я там делал. Кроме того, я не знал фамилию погибшей. Таня описала мне машину, на которой они приехали, и по номерам я планировал сначала узнать, кому она принадлежит, и попытаться выяснить личность убитой. К тому же это Таня решила, что убийца Оли — ее муж. А что, если это был совершенно другой человек?

Я вернулся домой вечером, продрогший и голодный. Я злился на себя за то, что и я в какой-то мере оказался в дурацком положении, согласившись вести два дела сразу. Но если первое сулило мне хотя бы приличный гонорар, да и Кларе хотелось помочь, то влезая в опасное расследование, подкинутое мне Таней, я мог рассчитывать лишь на головную боль и потраченные напрасно силы. Единственное, что меня бы утешило в случае, если бы мне действительно удалось найти и доказать вину человека, словесный портрет которого мне составила моя пианистка, так это сознание того, что я совершил доброе дело и виновный понесет наказание. Что ж, это меня вполне бы устроило.

За ужином я рассказал жене эти две истории, надеясь услышать от нее какой-нибудь вразумительный комментарий.

— Да уж, два дела, и оба трудные. И хотя твои подопечные все еще на свободе, им грозит реальная опасность, — задумчиво сказала Лена, ставя передо мной большой бокал с чаем. — Если бы ты мне позволил, я бы тебе помогла.

— Хочешь побеседовать с любовницей Вадима, Анжеликой?

— Ну да. Все-таки женщины друг друга лучше поймут.

— Ты думаешь, что убийца Вадима — одна из его женщин?

— Здесь два варианта: либо женщина, решившая ему за что-то там отомстить, либо человек, которого он кинул на крупную сумму, позволившую ему купить эту квартиру, которая всему его окружению просто глаза царапает. Ведь откуда-то он взял эти деньги. Когда он купил эту квартиру?

— В апреле прошлого года. — И тут я вспомнил, что Ракитин обещал мне скинуть фамилию продавца.

— Постой, взгляну. — Я открыл телефон. Действительно, вот она, эсэмэска от Валентина Ракитина. — Ничего себе!

— Что-нибудь интересное?

— Не то слово! Фамилия соседки Лары, которая так щедро делилась со мной информацией о Вадиме, Михалева. Точнее, она — Лариса Ивановна Михалева-Гуркина! Интересно, Ракитин обратил на это внимание или нет? Слушай, думаю, что нет, иначе он позвонил бы мне, я его знаю. А вот мне просто необходимо с ней встретиться прямо сейчас. Я должен узнать, в каких родственных отношениях были Лара Михалева и Екатерина Михалева-Гуркина. Судя по отчеству, они могут быть сестрами. А это значит…

— А это значит, что вполне возможно, что Лара имеет прямое отношение к убийству. Хотя…

— Да, конечно!

— Да подожди ты, Ефим! Успокойся. Сначала хорошенько обдумай, о чем будешь с ней говорить. Смотри, предположим, это она убила Вадима. Но тогда зачем ей было лезть тебе на глаза? Ты сказал, что она как раз вернулась из Питера, где была у сестры. Вот там и оставалась бы, если бы, к примеру, заказала Вадима. Нет, может, все действительно складывается против нее, но я бы не советовала тебе ехать к ней сейчас, так поздно. Еще наломаешь дров!

— А если я опоздаю, то ее вызовет к себе на допрос Ракитин и все испортит!

— Тоже правильно. Тогда поезжай. Хорошо, что не успел выпить свою рюмку коньяку на ночь.

Я был уже почти одет, когда в дверь позвонили. Почему-то я сразу подумал о Кларе. Это она, нервная, испуганная, озабоченная проблемами брата, могла приехать ко мне почти ночью, чтобы попытаться вытащить у меня какую-нибудь свежую информацию по делу Вадима Соболева. И я был чрезвычайно удивлен, когда увидел на пороге одного моего старинного приятеля, человека, с которым у меня всегда были сложные отношения, но которому я тем не менее всегда симпатизировал, — Германа Александровича Шитова. Прокурора. По молодости мы с ним, бывало, работали вместе, пили водочку, как водится, но потом он как-то быстро начал подниматься по служебной лестнице, мне же, в силу определенных причин, пришлось уволиться и заняться частным сыском. Он отлично знал, чем я занимаюсь, и время от времени направлял ко мне своих друзей и знакомых, рекомендуя меня как профессионального решалу. Его степень доверия ко мне была высока, и я это ценил. И вот теперь он явился сам. Я, честно говоря, немного растерялся.

— Гера? Рад. Проходи.

— И я рад, что ты дома. Извини, что так поздно.

Высокий, худой, в черной дубленке. На черных с проседью волосах капли дождя. Темные глаза смотрят настороженно. Лицо бледное, а губы и вовсе почти белые.

— Что-то случилось?

— Пока еще не знаю. Но нужна твоя помощь. Потому и пришел.

Так часто бывает. То затишье, никто не звонит и не обращается, а то наваливается сразу несколько дел, причем таких, от которых невозможно отказаться. В такие моменты жалеешь, что работаешь один, без помощников.

— Проходи, Гера. Лена, иди сюда, я познакомлю тебя с моим другом…

Лена поздоровалась с Шитовым, поставила на стол коньяк, рюмки, нарезала лимон и ушла, оставила нас одних.

— Какая милая у тебя жена, — улыбнулся одними губами Шитов. Он всегда был безупречен, корректен, вежлив в общении с друзьями, однако ведь я о нем практически ничего не знал. Разве что он был весьма принципиальным, когда дело касалось работы, и достаточно жестким в отношении своих подчиненных. Но что-то подсказывало мне, что он пришел ко мне по личному вопросу. Иначе что ему мешало пригласить меня к себе в прокурорский кабинет?

— Ефим Борисович… Фима, я женился. Два месяца тому назад. Совсем голову потерял. Словно это и не я. Семью оставил, детей. Влюбился, как мальчишка, в балерину. Квартиру новую купил, туда с Ниной переехал — дом и все, что в нем, жене и детям оставил. Был счастлив, как никогда. Словно заново жить начал. Но мне кажется, что она мне изменяет. Исчезает куда-то вечерами, говорит, что на репетиции, но я проверял — никаких репетиций. Я не знаю, что мне делать. К тебе пришел. Знаю, что все выяснишь, расскажешь мне и никто посторонний ничего не узнает. У тебя отличная репутация.

Я не знал, как реагировать на такое признание. Хотя, быть может, это я воспринял как признание, на самом же деле его ближнее окружение давно все знает. Как можно скрыть новый брак?

— Хорошо. Мне нужно ее фото, адрес. Ну, ты и сам все знаешь.

— Я подготовился. Вот, держи. — И он достал из кармана плотный конверт из желтой бумаги. — Там все. Не скрою, схожу с ума. Работать не могу. Если окажется, что эта девочка меня обманывает, значит, жизнь — сволочь. Вот так я тебе скажу.

Я подлил ему коньяку.

— У меня тоже к тебе одно дело. Возможно, ты мне подскажешь, как быть, что делать.

И я, воспринимая визит Германа как подарок судьбы, рассказал ему, в свою очередь, Танину историю, надеясь получить от него помощь.

Глава 15. Таня. 13 января 2018 г

Таня, все еще находясь в состоянии легкой эйфории после того, как Костров привез ее на свою дачу, где скрывал Игоря Николаевича, старалась насладиться всем, чем только можно было в ее положении. Во-первых, она встретилась с Игорем, который так обрадовался ее появлению, что сразу же сделал ей предложение. Конечно, не так, как это бывает в кино, но все равно — предложение было сделано торжественно, серьезно, хоть и без кольца и букета. Игорь Николаевич сказал, что влюблен в нее, причем давно, и очень хочет сделать ее счастливой. Она, конечно же, согласилась, после чего они провели ночь в одной постели.

Во-вторых, ей очень понравился дом, большой, теплый и уютный. Декоративный камин, дрова в котором горели скорее для ощущения уюта и красоты, поскольку дом отапливался газом, привел ее в настоящий восторг.

В-третьих, выпал снег, и пейзаж за окном стал каким-то новогодним, сказочным, как на картинке. Высокие ели стояли, укутанные в легкие белые шубки, каменный забор, отделявший хозяйскую территорию от леса, был сверху прикрыт пухлыми белыми подушками, при утреннем солнечном свете сверкавшими нестерпимым блеском. И когда Таня, воспользовавшись тем, что ее взрослый возлюбленный позволил себе нежиться в постели, позабыв загрузить свою ученицу гаммами и этюдами, вышла на крыльцо и вдохнула сладкого морозного свежего воздуха, жизнь показалась ей поистине прекрасной.

Если бы она знала тогда, что, стоя на крыльце, залитая солнцем, в своем пестром вязаном свитерке и джинсах, она станет объектом пристального внимания человека, разглядывающего ее в бинокль, быть может, она поспешила бы вернуться обратно в дом. Но солнце так припекало, и мороза пока еще не ощущалось, и она стояла, подняв лицо к лучам, и дышала глубоко, с удовольствием, и ни о чем совершенно в это время не думала. Всего, чего ей хотелось, она достигла. Она занималась музыкой, у нее был Игорь Николаевич, впереди была спокойная, полная приятностей жизнь. Они будут вместе разучивать с ним новую программу, возможно даже, она выучит Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром, хотя об этом даже мечтать пока еще как-то дерзко, почти нахально.

Она так далеко улетела в своих мечтах, что оказалась на сцене консерватории, где исполняла этот концерт вместе с оркестром, а в партере сидел Игорь Николаевич вместе с Кларой, которые следили как завороженные за ее исполнением, что не сразу поняла, куда провалилась сцена с роялем «Steinway» вместе с ней самой, не доигравшей концерт, и полным зрительным залом и почему на голову падает снег. Когда же картинка, рожденная ее воображением, была выветрена снежной метелью, она поняла, что в нее кто-то просто запустил снежком. Да так метко, что снежное послание, твердый шарик, ударившись о ее плечо, рассыпался, брызнув снегом в лицо.

Таня обернулась. Дом Кострова стоял на самой окраине какого-то поселка, и вокруг — ни души. Где-то за елками она видела розоватую черепичную крышу высокого особняка, но это было довольно далеко. Однако в нее выстрелили именно оттуда, словно кто-то, забравшись на забор, сгреб ладонью мокрый снег, слепив из него снежок, и бросил точно в нее.

Покрутив головой, она показала кулак елкам и розовой крыше и собралась уже вернуться в дом, как получила еще один удар снежком прямо в голову.

— Эй, там! — крикнула она елкам. — Хватит бросаться! У меня и без того сотрясение мозга!

И тут она увидела, как на широкой плоской длинной площадке, являющейся верхом мощного каменного забора, появился человек. Длинноногое существо в синих джинсах и пестром джемпере. Словно это была она сама! Даже расцветка на джемпере его была похожа на узоры ее свитера. Это был парень. Он улыбался так широко, подгребая к ней по снегу в своих высоких ботинках, имитируя лыжную походку, что Таня тоже ему улыбнулась.

— Ты кто? — спросил он ее. — Кажется, здесь мент живет. Ты его дочка?

— Нет-нет, я здесь в гостях.

— Понятно. А я здесь живу, по соседству, — он махнул в сторону розовой крыши. — Здесь скука страшная. Смотрел в бинокль, там ворона на ветке елки сидела, такая важная и смешная. И вдруг вижу — ты выходишь.

— И тоже важная и смешная?

— Да нет. Прикольная. И одетая почти так же, как и я. Чем занимаешься?

— Музыкой.

— Понятно.

— А ты?

— У меня отпуск. Я программист. Вот, отправили отдыхать зимой, гады. Но я и здесь умудряюсь работать, сижу за компом, ем, сплю и снова за комп. Понимаю, что так не отдыхают, надо хотя бы на лыжах пройтись. Смотри, сколько снега навалило. Я видел лыжню, кто-то уже начал сезон, хоть и с опозданием. Ты когда-нибудь на лыжах ходила?

— Ну да, в школе.

— Может, прокатимся? У меня лыжи есть, целых пять пар, выберешь себе любую.

Таня обернулась на дом, представила себе, что вот сейчас она вернется туда, будет пить кофе с Игорем Николаевичем, он снова, в который уже раз, станет рассказывать ей о том, как перепутал этажи и вошел в квартиру с трупом Вадима, как переживал, что Таня исчезла, затем захочет поговорить о том, как она сама оказалась свидетелем убийства, после чего, вероятно, наговорившись и утомив ее всеми этими разговорами, он усадит ее за пианино, и они начнут заниматься. И такая тоска ее взяла, так ей стало нехорошо от того, что ей придется расстаться с этим морозным солнечным лесом и снегом, что она кивнула:

— Пошли. У тебя куртка есть, чтобы мне не возвращаться?

— Да у меня сто курток!

Она смотрела на него, такого молодого, в чем-то бесшабашного, учитывая способ знакомства, веселого, жизнерадостного, подумала о том, что у него-то в жизни все в порядке и ему не нужно скрываться от полиции, как Игорю Николаевичу, да и ей самой. И ей тоже на время захотелось оторваться от проблем, вскочить на лыжи (в школе она на лесной лыжне всегда была первой!) и помчаться, если получится, наперегонки с этим дерзким программистом. Она уже видела, как обгоняет его на лыжне, как хохочет, показывая ему язык. И вдруг она поняла для себя, что вот этот чудесный заснеженный лес, этот румяный симпатичный парень, суливший ей предстоящую лыжную прогулку, — это и есть самая настоящая жизнь, которая сделает ее счастливой. Пусть и ненадолго. А все эти ее утомительные занятия, ее стремление сыграть лучше и быстрее, чтобы удивить, порадовать своего учителя, и вся эта ее любовь к нему, как к благодетелю и талантливому человеку, — все это стало для нее настоящей пыткой, к которой прибавилась и еще одна, в которой она боялась признаться даже себе. Та близость, которая возникла между ними, вместо того чтобы сделать ее счастливой, сделала ее теперь как бы обязанной быть с этим мужчиной всегда. Да, он не стар еще, довольно красив, у него здоровое, хорошо пахнущее тело, он ласков, он любит ее, наконец, но тогда почему же она с ним чувствует себя так напряженно, примерно так же, как когда сидит рядом с ним за инструментом и разучивает новую пьесу или сонату? Она словно и в постели боится подвести его, разочаровать.

…Женя, так звали парня, протянул ей руку, она положила свою ладошку в его ладонь, он схватил ее, и они вместе побежали к стене, забравшись на которую без труда по выпуклым камням спрыгнули уже по другую ее сторону, оказавшись в соседнем саду или лесу. Она не чувствовала холода, совершенно! Да и нога перестала болеть!

Огромный дом с розовой черепицей оказался очень красивым внутри. Стоя в круглом холле, полы которого были выложены белой плиткой с черными вкраплениями, Таня стояла и ждала, когда же ей принесут куртку и лыжи. Она слышала, как Женя чертыхается где-то в глубине дома, и спрашивала себя, как это она решилась вот так, не предупредив Игоря Николаевича, который уже наверняка встал и теперь разыскивает ее, отправиться в чужой дом и довериться незнакомому парню. Но солнце, бьющее в высокие, до пола, французские окна холла, было таким ослепительным и все вокруг наполнялось таким жарким теплом и ощущением радости, что она просто запретила себе думать о чем-то другом, кроме предстоящей лыжной прогулки.

Дверь распахнулась, и она увидела сияющего Женю, который тащил в руках целый ворох курток — черная, красная, голубая, белая!

— Это куртки твоих девушек?

— Не, моей мамы. Тоже любительница лыж. Она сейчас в Москве, завалена работой, она архитектор… Ну что, выбирай, а я пойду за лыжами. Да, и еще шапку поищу, все-таки мороз, а ты совсем раздета.

— Вот эту можно? — Она извлекла из пестрой кучи нежно-голубую куртку и надела. — Как? Нормально?

— Вау! Какая ты красавица, Таня!

И он, перешагивая через куртки и цепляясь за них ногами, подошел к ней совсем близко и теперь смотрел на ее лицо, любуясь. Она закрыла глаза. Отчего ей так захотелось его поцелуя?

— А у тебя мазь лыжная есть? — Она тряхнула головой, чувствуя, что с ней происходит что-то странное, непонятное.

— Конечно! Тебе что больше подойдет: «Swix», «Briko» или наш «Марафон»?

Глава 16. Сергей. 13 января 2018 г

Он чувствовал себя отвратительно, когда вечером, сославшись на «одно важное дело», выкрал из сумочки собственной жены неизвестные ему ключи (их было два, один желтоватый, старый, длинный, обыкновенный и страшноватый, словно ключ в ад, другой — новенький, судя по всему, от верхнего замка, да и сделан он был недавно, вероятно, в первый день, когда была снята квартира), вышел из дома, проехал два остановки на троллейбусе и в большом торговом центре заказал копии ключей. Он считал, что ему крупно повезло, что мастер еще был там, но уже собирался уходить, одеваясь за своей стеклянной конторкой. Через несколько минут ключи были готовы.

Он чувствовал себя отвратительно, когда, вернувшись домой с копиями ключей, оригиналы положил обратно в сумочку жены.

Он чувствовал себя еще более отвратительно, когда на следующий день, надев на себя два свитера, куртку и меховую шапку, поехал по указанному адресу на Садовую-Каретную и, заняв наблюдательный пункт в маленькой булочной, начал следить за подъездом номер один, тем самым, где была сфотографирована его жена Рита. Машину он оставил за два квартала от дома, чтобы не светиться.

Но ему стало еще более отвратительно, когда спустя примерно полчаса он увидел Риту, поднимающуюся на крыльцо подъезда. Значит, Вероника не врала.

Она не сразу вошла. Сначала достала телефон и кому-то позвонила. Кивнула, спрятала телефон, как если бы быстро с кем-то о чем-то договорилась, и буквально через пару минут к подъезду подошел высокий мужчина в длинной, шоколадного цвета дубленке, без шапки, но с портфелем. Миша Шевелев — вспомнил он слова Вероники. Миша попытался свободной рукой обнять Риту, но она отстранила его, открыла дверь, и они вместе скрылись за нею. Желтый клин света высветил их спины, дверь закрылась, и Сергей почувствовал физическую боль сразу во всем теле.

Он не знал, что ему делать. Но ноги сами привели его к дому, он поднялся, дернул ручку двери — она открылась, словно приглашая его войти туда, куда он сейчас меньше всего хотел войти.

На лестнице еще раздавались гулкие шаги — они, его жена и ее любовник, все еще поднимались. Сергей, задрав голову, заглянул в лестничный проем, в этот кажущийся бездонным и каким-то нереальным тоннель в небо. Или преисподнюю. По звукам и теням определил, на каком этаже находится роковая квартира для свиданий. В голову полезли самые идиотские мысли: кто платит за квартиру; какого цвета там стены; на сколько лет ее любовник старше или младше его жены; о чем они разговаривают перед тем, как раздеться; принимают ли они душ здесь или, одевшись, разбегаются в разные стороны, чтобы привести себя в порядок дома? Он знал, что Рита очень брезглива, особенно по отношению к чужим ванным комнатам и туалетам. Как же она могла вот так вот спать голая с другим мужчиной, на чужих простынях, вытираться чужими полотенцами, пользоваться чужим туалетом, пить из чужих стаканов или рюмок?

Он не помнил, как вошел в квартиру, открыв дверь теперь уже своим ключом. Прислушался. Было тихо. Стараясь не шуметь, очень осторожно приблизился к комнате, дверь в которую была приоткрыта, и заглянул туда. Маленькая комната со стареньким (с раскрытым ртом) пианино, узкой кроватью и платяным шкафом. Нет, это не спальня любовников. Возможно, это просто пустующая комната хозяев.

Сергей прошел на кухню — чисто прибрано, ни тебе чашки, ни рюмок. Ничего, что свидетельствовало бы о том, что любовники весело проводят время. Ни апельсиновых шкурок на столе, ни грязных чашек с кофейной гущей или пустой бутылки из-под шампанского, ни коробки из-под конфет или обертки шоколада.

И вдруг он услышал ее голос. Голос своей жены. Он доносился из дальней комнаты, куда он пока еще не решился войти.

Но не уходить же!

— …ты должен простить меня… Да, я все понимаю, вела себя отвратительно, дала тебе повод, словом, поступила нехорошо. Думала, что у нас с тобой все получится, понимаешь? Не злись, тебе это не идет… Что? Что ты сказал? Нет, я не издеваюсь. Нет-нет, я не буду пить. Ты не обижайся, но вино кислое… Нет-нет, не наливай… Ну не смотри на меня так… Прошу тебя.

Он, ее любовник, тоже говорил, но так тихо, что Сергей ничего не мог разобрать. И о том, что именно он произносит, можно было только догадываться по ее ответам.

— …не знаю… Он хороший, любит меня, думаю, что и я тоже люблю его. Просто наши отношения зашли в тупик. Вот такая банальная фраза. Что? Не любишь банальных фраз? А что ты любишь? Что, не слышу. А… понятно. Когда я раздеваюсь. Это пошло. Или для тебя это нормально? Для вас, для мужчин? — Она хрипло рассмеялась.

Какая нехорошая, порочная хрипотца. Он никогда не слышал, чтобы она разговаривала вот так. Ее голос всегда был чистым, мягким. Откуда в ней это?

Сергей стоял, прислонившись к стене, и, задрав голову к темному от пыли и паутины потолку, слушал голос своей жены-оборотня. Он недоумевал, не понимал, как можно было ему быть таким слепым и бесчувственным, чтобы не осознавать, как она страдает. Вероятно, ей чего-то не хватало, возможно, близких отношений, ради которых она и решилась на эти свидания с человеком, которого не любила. А то, что она не любила этого Мишу, было ясно. Когда женщина любит, она не рассуждает, раздеться ли ей или нет, она просто раздевается инстинктивно, это нормально. Когда же не любит, то ведет такие вот идиотские разговоры.

— Ой, нет, прошу тебя… Не надо… прошу тебя. Оставайся на месте. Да, согласилась, и что? Давай просто посидим. Открой сок. Какой? Апельсиновый? Не хочу. Ты же знаешь. Я люблю черносмородиновый. Ладно, не обращай на меня внимания. Мне просто хочется побыть одной. Что? Я хотела сказать… Господи, да я уже и не знаю, что говорить. Ну не получилось у нас. Я уже попросила у тебя прощения…

Сергей подумал, что если записать ее монолог, то могла бы получиться очень откровенная пьеса. Неплохая пьеса о любви. Или наоборот — о нелюбви.

Он не знал, что ему делать. Может, другой муж, оказавшись на его месте, давно бы уже распахнул дверь и одним уже своим появлением вызвал в них ужас, разрыв сердца, страх и желание оправдаться. Но он слишком хорошо знал свою жену, чтобы просчитать ситуацию на несколько ходов вперед. Их будет не так много. Первый — она уйдет. Второй — точно уйдет. Третий — уйдет навсегда. И вряд ли станет оправдываться. Больше того, упрекнет его в том, что он следил за ней, что каким-то образом проник в квартиру, значит, раздобыл ключи, готовился к этой акции.

И он же останется еще и виноватым. Хотя, возможно, она и попросит у него прощения, но только потом, независимо от того, простит он ее или нет, она все равно уйдет, а он не хочет ее отпускать.

Он не мог принять то, что для других было очевидным — его жизнь рушилась, вот прямо сейчас, в этот момент. Даже когда Вероника рассказывала ему о Рите, он не верил, да и не доверял этой дурочке, но вот сейчас, когда он стоял под дверями спальни, где находилась его жена, которая пусть сейчас и сидит перед своим любовником одетая, но прежде точно раздевалась перед ним, он понял, что прежних отношений с женой у него быть не может. Даже если он сейчас возьмет и уйдет, убежит, вернется домой и будет поджидать ее, словно ничего и не было, все равно когда-нибудь да и признается в том, что знает о ней все. Упрекнет. А может случиться, что она сама спровоцирует ссору, выскажет ему все, что у нее наболело, признается ему в том, что у нее любовник, и уйдет от него.

Он, может, стоял бы и дальше, прислушиваясь к убийственным фразам, доносящимся из комнаты, если бы не произошло нечто, что заставило его забиться в самый темный угол передней, где, по счастью, обнаружилась встроенная деревянная ниша в стене, куда он почти провалился, прикрыв за собой дверцу.

Входная дверь открылась, ему было хорошо все видно, и в переднюю ворвался высокий мужчина в темном длинном пальто. За ним вошла статная, закутанная в серебристые меха дама.

Мужчина вломился, иначе и не скажешь, в комнату с пианино и вдруг закричал:

— Ее и здесь нет, Клара! Она снова исчезла! Она просто смерти моей хочет!!! То она попадает под машину и получает сотрясение мозга, и у нее появляются галлюцинации, связанные с каким-то там убийством…

— Игорь, это не галлюцинации, и ей действительно угрожала опасность, — тихим голосом, но весьма убедительным тоном возразила ему дама. — Я не понимаю, с чего ты вообще взял, будто бы ей все это привиделось. Вот тебе было бы приятно, если бы тебе сказали, будто бы тебе привиделся труп этого механика?

Сергей, слушая их, оторопел. Куда он вляпался? Кто эти люди? А что, если в комнате, звуки из которой он впитывал всем сердцем, находится вовсе и не Рита, может, он принял за нее другую женщину и это у него самые что ни на есть настоящие галлюцинации?!

И тут дверь так называемой спальни открылась и он увидел свою жену, Риту, вполне себе одетую и обутую (почему-то эта деталь сразу как-то успокоила его, ведь она была в своих белых сапогах, а не в домашних тапочках, как это могло бы быть, обитай она здесь в качестве хозяйки-любовницы со всем своим женским скарбом, начиная от домашних тапочек и белья и заканчивая гигиеническими тампонами).

— О! Кого я вижу?! А вот и вы! — чуть ли не набросился на нее мужчина, вовремя притормозив прямо перед ее носом. — А я уж и не чаял вас здесь застать.

— В чем дело? — невозмутимо спросила Рита, и Сергей был потрясен тем, какой чужой она показалась ему в тот момент. Она вела себя действительно как хозяйка этой квартиры, куда вломились чужие люди. Вела себя спокойно и с достоинством. А что, если все-таки это не она, а ее сестра-близнец? — Почему вы кричите на меня?

— Девушка, вы уж извините его, он весь на нервах, — вступилась за него дама в мехах. Голос у нее был необычайной окраски, перламутровый, кремовый. Да и сама она выглядела, как случайно попавшая в переплет звезда. — Это мой брат, Игорь Николаевич Светлов, известный пианист.

— Ах да, ну конечно… Я узнала вас, — обратилась к мужчине Рита, щупая свою голову, словно проверяя, на месте ли она. Возможно, у нее разболелась голова. — Вы, наверное, Танечку ищете?

— Конечно! Позавчера она исчезла, но потом, слава богу, нашлась. А сегодня — снова пропала! Я думал, что она дома, но ее здесь нет!

— Да, действительно, что-то я ее давно не видела. Подумала даже, что она отправилась на каникулы домой, к себе в деревню.

— Нет, она была с нами за городом. Все было хорошо. Мы позавтракали и должны были уже заниматься, — возмущенно, нервно размахивая руками и явно находясь не в себе, начал объяснять Рите пианист Светлов, — как вдруг я понял, что ее нет в доме. Я все обошел, кричал, звал ее — бесполезно. Вышел на улицу и увидел следы на снегу… Они вели к забору и там обрывались. Но она же нормальный ребенок, девочка, она не может забираться на заборы, гулять по чужим участкам… Словом, я ее снова потерял. А здесь она, значит, не была. Понятно. Что ж, извините меня, нас, ради бога. Послушайте, не знаю, как вас зовут… Если она вдруг здесь появится, вы не могли бы позвонить мне вот по этому телефону? — И он принялся шарить по своим карманам. — Вот черт! Ни одной визитки. Клара, у тебя, случайно, нет моей визитки?

— Нет, Игорь. Успокойся. Я дам свою. — И она протянула Рите извлеченную из меховых недр красивую, черную с золотом визитку. Рита, пожав плечами, взяла.

— Вообще-то я редко здесь бываю.

— Но вы же живете тут! Понимаю, у всех работа и мы подчас возвращаемся домой поздно, но все равно, когда увидите Танечку, пожалуйста, позвоните, хорошо? Что-то она в последнее время постоянно влипает в разные истории.

«А кто не влипает?» — чуть не воскликнул из своей ниши Сергей.

— Еще раз извините. — Клара подхватила своего братца под руку и вывела из квартиры.

Рита вернулась в «свою» комнату, а Сергей, постояв еще какое-то время в стенном шкафу, тихонько вышел оттуда, покинул странную квартиру и поехал домой.

Глава 17. Людмила. 14 января 2018 г

Она не спала всю ночь. За окном шумел исхлестанный ледяными порывами ветра сад. Деревья скрипели, а Людмиле казалось, что скрипит ее дом, готовый вот-вот рухнуть. Вот так и ее жизнь — в любой момент может рухнуть. Будь она поумнее или хотя бы честнее, все могло бы устроиться куда лучше. А так…

Неужели все то, что произошло с ней вчера (или уже сегодня), — не сон?

Она пыталась разобраться, когда же все это началось, когда она сама начала верить в то, что сама придумала?

Или все вокруг действительно считают, что она была слепая и не видела, не знала, какой образ жизни ведет Вадим? Что у него баб полно, что он только и знает, что меняет их, пользуется ими? Да уже после первого звоночка, когда ей только намекнули, что его видели в городе с какой-то молоденькой девушкой, она помчалась туда и сама, своими глазами увидела, спрятавшись этажом выше, как они возвращались с ней вместе. Высокая тонконогая девица, длинноволосая, красивая. Он тогда снимал комнату в том же доме, в котором потом купил целую квартиру. Работал в мастерской, зарабатывал неплохо, приезжал в Полевую, к ней, к своей невесте Людмиле, с подарками. И цветы живые привозил, и сладости, и какие-то кофточки, цепочки, бусы. Она действительно поверила ему, что он любит ее, что собирается на ней жениться. И вдруг эта история. Людмила в тот раз ничего не предприняла, убедилась, что ее Вадим развлекается с другой, вернулась к себе домой и целую неделю проплакала. А когда на выходные приехал Вадим, когда он ее обнял и поцеловал, она решила сама для себя ничего ему не говорить, не устраивать разборок. Ведь если он приехал к ней, значит, она ему не безразлична, значит, он относится к ней серьезно, значит, на самом деле хочет семью, детей. А уж когда он купил этот проклятый участок земли на берегу реки и когда они вместе с ним выбирали проект дома, который он мечтал там для них построить, она и вовсе успокоилась.

Сама себя уговаривала не думать о том, какой образ жизни он ведет в Москве, с кем встречается и проводит время. И когда в какой-то момент ревность вновь разбередила в ней незаживающие раны и когда образ Вадима стал казаться ей образчиком лжи и предательства, когда она, наслушавшись всех тех, кто знал и видел другую, московскую жизнь ее жениха, решила уже порвать с ним, тем более что за ней начал ухаживать фермер Никитин, вот тогда-то Вадим примчался к ней в Полевую с букетом роз и сообщил ей, что купил квартиру! Что ему удалось накопить нужную сумму, плюс небольшой кредит (но не ипотека!), и что теперь он владелец шикарного жилья на Садовой-Каретной. Сначала Людмила обрадовалась, как если бы он ей предложил переехать туда вместе с ним. Но потом и вовсе растерялась — предложения-то не последовало. Он снова возобновил свои разговоры о строительстве дома, сказал, что теперь, когда есть квартира, можно подумать о том, чтобы накопить необходимую сумму. Еще добавил, что, возможно, он сменит работу, что его пригласили поучаствовать в одном проекте и что если он найдет необходимую сумму и вложится, то уже на второй месяц этот бизнес начнет приносить прибыль. Она слушала его, кивала, и ей так хотелось во все это поверить, что она снова заставила себя не думать о плохом. Ведь он был с ней, он принадлежал ей, и это вместе с ней, а не со своими московскими шлюхами он обсуждал план строительства дома, проект, где какие будут комнаты, сказал, что необходимо сделать большую и просторную кухню с огромными окнами плюс веранду, где будут играть их дети. Она слушала его и чувствовала себя счастливой, ведь сейчас он сидел на ее чистой и уютной кухне, и это она, близкий ему человек, любимая женщина, почти жена, будущая мать его детей, кормила его пирогами. Ну да, пока что он живет в Москве и зарабатывает, а где еще можно заработать, не в Полевой же? Вот поэтому она должна просто набраться терпения и ждать, ждать…

Конечно, если бы она не любила Вадима и если бы не видела свое будущее с ним, в новом доме, полном детишек, возможно, она и уступила бы Никитину. Тем более что у него-то дом уже построен, да и хозяйство такое — любой позавидует. Кроме всего прочего, он симпатичный мужчина, умный. И многие ее знакомые крутили пальцем у виска, намекая ей, что она полная дура, раз ждет своего непутевого Вадима, в то время как к ней сватается сам Никитин! И только одна женщина, случайная попутчица в электричке, с которой она разговорилась и рассказала свою историю с Вадимом, сказала ей, в чем тут дело. «Ты эмоционально от него зависишь, вот и все. И как бы он себя ни повел, что бы ни сделал, ты его все равно будешь оправдывать до самого конца».

Находясь под впечатлением этого разговора, она потом целую ночь читала в интернете статьи про эмоциональную зависимость женщины от мужчины. Как права была эта попутчица, которая и сама, как выяснилось позже, испытала это на себе, но нашла силы и оторвалась от своего мужа, развелась с ним и начала новую жизнь.

А вот у Людмилы это пока не получилось. И чем больше она думала о его любовницах, представляя его в постели с другими женщинами, тем сильнее чувствовала эту самую зависимость. И с каким-то особым ощущением ждала его приезда, чтобы снова его увидеть и убедиться в том, что он все еще с ней. Любовь сидела в ней, как болезнь. Она купила еще одну корову, и теперь работы ей прибавилось — она тоже начала копить деньги на этот кажущийся ей уже каким-то нереальным дом.

Известие о том, что Вадима убили, в один момент убило и ее, все ее планы и надежды. Мысли ее несколько часов не могли собраться в кучу, она не понимала, что вообще происходит и как это — нет Вадима?! Он был всегда. Но где-то там, в Москве. Да и кто мог его убить? За что? Первая мысль была — убийство из ревности. Что просто московские шлюхи не поделили его между собой. Вторая мысль была уже более осознанной и серьезной — убили из-за денег, что это связано с его бизнесом, каким-то делом, скорее всего темным, раз он зарабатывал так много. Возможно, это были самые что ни на есть криминальные деньги. Может, он с кем-то не поделился. Или кому-то перешел дорогу. Мотивы банальные, обыкновенные, они существуют и существовали всегда. И, быть может, это даже хорошо, что она так и не узнала от него, что это за бизнес, где он зарабатывал такие деньжищи. Хорошо, если те, кто его убил, не знают о существовании близкого ему человека — Людмилы, его невесты.

И чувство потери сменилось жалостью к себе, а потом и страхом — вдруг его убили конкретно из-за денег, которых у него не оказалось, и убийцы, все-таки зная о существовании Людмилы, приедут сюда, чтобы попытаться найти эти деньги уже у нее? Она часто видела подобное в кино.

Страх просто парализовал ее, у нее волосы на макушке никак не могли успокоиться, словно по коже ползали вши. А это были нервы.

Она, так долго жившая ради их общей мечты о счастье, о семье и детях и так много терпевшая все эти годы — и измены Вадима, и изнуряющий сельский труд, теперь, когда его убили, чувствовала себя совершенно незащищенной. Она осталась совсем одна со своими коровами и молоком. Ей и без того было трудно, все-таки дом, в котором постоянно нужно что-то ремонтировать, подправлять, подкрашивать и подмазывать, что-то менять, и в основном она делала все сама или же приглашала местных работяг, которые за бутылку ей что-то делали, и никогда она не смела попросить об этом Вадима. Понимала, что он приехал к ней из Москвы, чтобы отдохнуть, расслабиться, о какой крыше или заборе можно говорить? Она жалела его, почти по-матерински. И вот теперь оказалось, что все жертвы были напрасны.

Людмила вспомнила о Никитине. Начала вспоминать во всех подробностях его визиты, подарки, разговоры. Тогда, когда был жив Вадим, они казались ей какими-то даже стыдными, эти его предложения руки и сердца, эти объяснения в любви и обещания райской жизни на ферме, ведь она была почти замужем.

Теперь же его слова, всплывшие в ее памяти, она начала воспринимать как спасительные. Ей предлагали другую жизнь, любовь, защиту, заботу, достаток, семью. К тому же Никитин был хорош собой. И вообще, где были ее глаза и, главное, мозги, когда она ему отказывала? Совсем ослепла, оглохла и уж точно ничего не соображала. Почему давно не порвала с Вадимом? Как такое могло случиться, что она столько лет закрывала глаза на его измены и обман? Он, который якобы мечтал построить дом на берегу реки, зачем купил квартиру? Он мог бы построить дом на эти деньги и сделать счастливой Людмилу. Однако сам поселился на Садовой-Каретной, куда продолжал водить своих баб. А насытившись ими, наевшись этой грязи, он приезжал в Полевую, где находил все то, чего не хватало ему в Москве, — чистую постель с чистой женщиной и чистой едой. А еще — главное — любовь и преданность Людмилы. Все то, чего не было в его той, другой жизни.

Вот так целый день после ухода капитана Лазарева размышляла о Вадиме и своей несчастной жизни Людмила. Она выпила несколько рюмок вишневой наливки и ближе к ночи приняла решение во что бы то ни стало встретиться с Никитиным и поговорить. Когда она, подушившись самыми лучшими своими духами и набросив дубленку, вышла на улицу, ее моментально сковала, остудила и отрезвила сухая и колючая метель. Вся Полевая давно опустела и притихла, даже собаки, промерзнув до костей в своих будках, не в силах были лаять. Людмила не сразу и поняла, что забыла надеть шапку, и обнаружила это, когда была уже далеко от дома, но по-женски рассудила, что без шапки, с распущенными волосами она будет смотреться еще более эффектно и привлекательно и что Никитин, увидев ее всю такую расхристанную, растерянную и несчастную, сразу пригласит ее в дом. А уж там-то она не растеряется: и слова нужные подберет, чтобы он все понял и принял ее, и лаской не обделит.

Но когда она, добежав до его дома, увидела у ворот машину капитана Лазарева, ей стало так обидно, что план ее не сработает и что она напрасно так рисковала своим здоровьем, проделав такой долгий путь, что чуть не заплакала. Но обратного хода не было — ей непременно надо было уже попасть в его дом, согреться, иначе она подхватит воспаление легких и умрет. Так она думала, давя пальцем ледяную черную кнопку звонка, пока не заметила за окном какое-то движение. Никитин вышел и, увидев ее, покачал головой.

— Люся!

— Ты уж прости меня, что я так поздно, да и не вовремя… — начала она говорить, задыхаясь морозным воздухом и чувствуя, как у нее уже темнеет в глазах. — Вижу, у тебя этот… мент… Ты уже знаешь, что произошло… Теперь, когда его нет, я могу сказать тебе…

Она говорила быстро, проглатывая окончания слов, но стремясь донести до него главное: Вадима нет, он был тираном и скорее всего преступником, она его боялась, а потому не могла ответить на его, Никитина, чувства. Она предавала теперь уже мертвого Вадима и делала это с легкостью, даже с удовольствием. Глядя на Никитина, такого огромного и сильного, на его большой и теплый дом, она видела уже себя в новой жизни, и это придавало ей сил.

— Люся, да ты успокойся. Пойдем в дом, чего стоять на ветру? Холодно же, а ты даже без шапки!

Она стояла, смотрела на него и искала еще какие-нибудь слова, чтобы он все понял, чтобы все, что она хотела ему сказать и что чувствовала, он смог прочесть в ее взгляде.

— Ты пешком сюда пришла! По такой непогоде! Что ты хотела мне сказать?

Ей на какой-то момент стало жарко, как если бы у нее мгновенно поднялась температура. Она вдруг поняла, что именно сейчас, вот в эту самую минуту решается, возможно, ее судьба.

— Ты что, действительно ничего не понял?

Она приподнялась на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала его в губы. И он, этот приятный на вкус мужчина, который столько времени находился рядом и так много раз предлагал ей себя, ответил на ее поцелуй.

— Люся… — Никитин вдруг, словно до него только что дошло, что женщина, о которой он так долго мечтал, пришла к нему сама, что вот она стоит и ее просто надо взять, набросился на нее и принялся целовать. — Да ты ж моя хорошая… Ты не представляешь, как я тебя люблю…

Внезапно он оторвался от нее, отстранился, продолжая держать ее за плечи, и, глядя на ее маленькое бледное лицо, утопавшее в пушистой чернобурке, начал говорить что-то о похоронах, что он поможет ей во всем, чтобы она теперь вообще ни о чем не беспокоилась.

Людмиле казалось, что вместо головы у нее ледяной шар.

— Отвези меня домой, пожалуйста, я что-то совсем замерзла.

— Да, хорошо, вот только сбегаю, предупрежу человека, что отъеду, да и ключи от машины возьму.

Он вернулся очень быстро, усадил ее во внедорожник, и они поехали, подпрыгивая на ухабах, к ней.

Она была как пьяная, вышла из машины и, держа Никитина за руку, привела к себе в дом. Там было тепло. Хорошо.

— Подожди… — Она выпила, чтобы согреться, вишневой наливки, кровь побежала по жилам, ударила в голову и отдалась где-то внизу живота, потом опустилась к коленям.

Никитин налил себе водки.

— Пойдем, — сказала она и, пошатываясь, направилась в спальню. Она чувствовала спиной, что он идет за ней, неслышно ступая по толстому ковру. Сейчас, когда Вадима не было, ей вдруг стало так легко и спокойно, что она позволила себе расслабиться. Людмилой овладело какое-то нехорошее, преступное чувство, замешанное на предательстве и желании отомстить Вадиму, который изменял ей с другими женщинами, а под конец предал, уйдя из жизни, значит, и от нее. Она включила ночную лампу в спальне, задернула шторы и откинула одеяло с постели, предлагая Никитину свою любовь…

— Люся?

Она открыла глаза. Розовый свет лампы освещал склонившегося над ней Владимира. Она улыбнулась. Кажется, она заснула.

— Ты чего не спишь?

Она была счастлива, умиротворена. У нее все получилось. Теперь этот фермер, этот сильный и ласковый мужчина, готовый для нее на все, принадлежит ей. И уже очень скоро она сможет распрощаться со своей прошлой одинокой жизнью и переехать к нему в дом. Коров перевезут к нему на ферму, кур и индюков тоже…

— Я должен тебе что-то сказать.

Он набросил на плечи одеяло, словно ему было холодно, и это при том, что в спальне было жарко натоплено, и как-то нахохлился весь, сжался.

Людмила окончательно проснулась, почуяв что-то неладное.

— Что случилось, Володя?

— Понимаешь… Не хотелось бы начинать жизнь с тобой с вранья. Мы же договорились, что будем честны друг с другом…

— Ну да… И что?

Неужели он женат? Это было единственное, чего она так боялась. Что они, местные, знали о Никитине, кроме того, что он богат, что пожелал сделаться фермером и что уже несколько лет живет один?

— Ты женат? — Она затаила дыхание. — Да?

В голосе предательски звучали слезы.

— Нет-нет, — он повернулся и взял ее руки в свои, сжал их. — Я разведен, об этом можешь не беспокоиться.

— Но у тебя такое лицо… Володя, не мучай меня!

— Скажи, ты любила Вадима? — Теперь он смотрел не на нее, а в окно, на занавеску, словно там огненными буквами должен был вспыхнуть ответ.

Они ночью, держа друг друга в объятьях, договорились не лгать.

— Думаю, что да, — сказала она и напряглась. Ну вот, сейчас он оденется и уйдет. Она даже зажмурилась от страха, что все сама же и испортила, и не видать ей теперь фермы, не спать в обнимку с нежным Никитиным. Но как можно вообще не лгать? Это невозможно! Все кругом только и делают, что врут друг другу. Иначе, если говорить чистую правду, то все просто возненавидят друг друга!!! В этом она была твердо убеждена. И неожиданно промелькнула мысль, что она обманывала все эти годы прежде всего себя, когда оправдывала Вадима. И это открытие вызвало в ней чувство какой-то обиды на свою судьбу, и снова она себя пожалела.

— Спасибо, что ты сказала мне правду. Да хотя я и сам это знал. Знал, что ты никогда его не бросишь, что у тебя просто сил не хватит, что крепко он тебя к себе привязал. Уж не знаю, чем… Может, в постели был лучше, чем я…

— Володя! — Слезы покатились по ее щекам. Она сидела, прикрыв грудь простыней, и голые плечи ее были зефирно-розовыми от света лампы. Она увидела свое отражение в круглом зеркале на туалетном столике и успела подумать о том, что выглядит довольно соблазнительно и трогательно, а это значит, что Никитин, что бы он ей сейчас ни сообщил, в чем бы ни признался (к примеру, в связи с какой-нибудь из своих работниц), все равно останется с ней, с Людмилой.

— Люся… — Он повернулся к ней, придвинул свое лицо к ней так близко, что она почувствовала на своих губах прикосновение его губ. — Ты ночью сказала мне, что любишь меня и что не могла ответить на мои чувства из-за Вадима. Что ты боялась его. Это правда? Правда, что ты любила и любишь меня?

— Да, люблю… — солгала она, уверенная в том, что за сытую и комфортную жизнь она его когда-нибудь непременно полюбит, а сейчас ему вполне хватит и тех чувств, что может испытывать молодая женщина к приятному и сексуальному мужчине.

— Ты готова принять меня такого, как есть? Ты примешь меня со всеми моими проблемами и болезнями, к примеру? Ведь брак — это очень серьезно…

— Ты болен? — на всякий случай спросила она, вспоминая ночь и каким был Никитин — здоровым, полным жизненных сил, энергичным. Проверяет, подумала она, усмехаясь про себя. Мысль ее летела вперед, она мысленно уже выбирала себе фату, платье, и в этих своих женских фантазиях не могла остановиться.

— Нет. К счастью, я здоров. Люся… Это я убил Вадима.

…Было ранее утро. Опухшая от слез, Людмила сидела на кухне и смотрела, как небо из серого становится бледно-розовым, а окна покрываются тонким кружевом изморози. Еще ночью был сильный ветер, и редкие хлопья снега напоминали о том, что все-таки январь, и все равно в воздухе было как-то по-весеннему мокро и опять же — ветер. А сейчас январь убивает все живое, замораживает насмерть. Вот и ее убил, заморозил.

Как она ему тогда сказала? Сначала не поверила, подумала, что он просто пошутил. Но разве такими вещами шутят? Пришел поговорить, подсыпал яду в стакан и ушел. Решил таким вот страшным образом избавиться от соперника. Она слушала его, оглушенная, и ей казалось, что это сон. Так часто бывает, когда человек сталкивается с чем-то необратимым, ужасным, всегда есть небольшая надежда, что это все-таки сон.

— Ты и сейчас скажешь мне, что любишь? — спросил Володя, и она просто не знала уже, как себя вести и что говорить. Вся ее будущая благополучная жизнь висела на волоске, все зависело теперь только от ее реакции. И она должна угадать, чего именно, какого ответа ждет от нее Никитин.

— Да, люблю, — сказала она непослушными губами. — Но мне очень тяжело. Я не знаю… Как ты мог?

И тут до нее вдруг начало доходить, что совершенно не знает человека, с которым провела ночь. Что повела себя, как шлюха, как одна из тех девок, с кем любил проводить время ее Вадим. И что у Никитина, возможно, где-то далеко, там, откуда он уехал, есть женщина с чистым домом, чистой постелью и чистым телом. Еще недавно он хотел все изменить в своей жизни, забыть прошлое и жениться на Людмиле, а она, вместо того чтобы вести себя, как порядочная женщина, повела себя, как идиотка. Явно поспешила! Притащилась к нему ночью, а потом и вовсе отдалась. И это сразу же после смерти жениха. Что он теперь о ней думает? Как относится?

Стоп. Да какая теперь разница, как она себя повела?! Он же убийца!

Она закрыла лицо руками. Дыхание становилось судорожным.

— Мне уйти? — услышала она и машинально кивнула.

— Хорошо.

И он ушел. Она услышала, как хлопнула дверь.

Глава 18. Костров. 15 января 2018 г

Из кабинета Ракитина я вышел с трофеями: в кармане у меня имелся документ — доказательство полного алиби Ларисы Михалевой, выписка из базы данных по железной дороге, свидетельствующая о том, что в момент убийства Лары не было в Москве, она вернулась через два дня после смерти Вадима Соболева, 13 января, все, как она и говорила. А пробыла она у своей сестры в Питере, если верить билетам, целых три месяца. И угораздило же ее приехать как раз в самую гущу событий! Выходит, что мне крупно повезло, что я застал ее дома и смог поговорить. Второй трофей от Ракитина — ключ от квартиры Вадима Соболева, который мне удалось у него выцыганить.

Пока тело Соболева не было выдано его матери, у меня оставалось немного времени, чтобы осмотреть и его опечатанную квартиру. Я вспомнил, как пару дней тому назад стоял вот так же, перед дверью в эту самую квартиру, собираясь ее вскрыть и не зная, что за мной из соседней квартиры наблюдает в глазок Лара. Хорошо, что я тогда ничего не предпринял, хотя вполне мог бы, я думаю. Кое-чему я успел научиться в этом плане, и отмычки имеются, а в моем деле проникновение в жилище — дело обычное, если нужны доказательства, улики.

С ключом в руке я чувствовал себя куда увереннее, чем в прошлый раз, и мне уже все равно было, наблюдает за мной Лара или нет.

— Гражданин?

Голос прозвучал откуда-то снизу, и я от неожиданности выронил ключ. По лестнице поднималась крупная высокая женщина в каракулевой шубе и красном кокетливом берете одного оттенка с густой красной помадой на ее губах. И как это женщины в таком солидном возрасте — а ей было, я думаю, больше семидесяти — так смело красят губы и пудрят щеки?!

Я молча повернулся к ней.

— Вы кто и что вам здесь надо?

Вместо ответа я поднял с пола ключ и, резко отвернувшись от красногубой тетки, попытался его вставить. Ситуация была отвратительная. С какой стати я должен ей что-то объяснять?

— А я вот сейчас полицию позову! — загремела женщина, и тогда я достал из кармана фальшивую ксиву следователя следственного комитета и сунул ее ей под нос.

— Ох, извините бога ради, — женщина крестом уложила руки на груди. — Понимаете, Вадима убили, квартира стоит пустая, мать его еще не приехала, тело-то еще не выдали, вот я и подумала, что кто чужой лезет. Мы здесь все друг друга знаем, бдим, так сказать!

— Это вы правильно делаете. Но вы извините, мне работать надо.

— Да-да, еще раз извините. Да у меня еще и голос такой грубый…

И тут я решил воспользоваться случаем и попытаться расспросить соседку о прежних хозяевах квартиры Вадима.

— Быть может, вы войдете вместе со мной и мы поговорим? Вы же знаете, что убийцу еще не нашли, может, вы что-нибудь вспомните?

— Да, конечно, я с радостью!

Мы прошли в чужую квартиру, душную, где наверняка еще в углах притаился зловонный душок смерти, я отворил форточку на кухне, и мы расположились за столом. Женщина, ее звали Антонина Николаевна Желткова, постоянно оглядывалась, бросала тяжелые взгляды на стаканы и рюмки на сушилке.

— Отравили мужика. Какой красавец был! Бабы его любили, сил нет! Даже на лестнице его поджидали, горемычные. Видать, было в нем что-то, чего у других мужиков не было.

— Скажите, Антонина Николаевна, у кого Вадим купил эту квартиру?

— У Михалевых. Точнее, у Кати Михалевой. Их две сестры — Катя и Ларочка, родители купили им по квартире в этом доме. Они свою, генеральскую на Тверской с видом на Кремль, продали, дочкам вот жилье купили, а себе в деревне домик. И вот почитай через месяц погибли в автокатастрофе. Так вот, у Кати Вадим и купил эту квартиру.

— А где же сама Катя?

— Она вышла замуж и переехала в Питер, к мужу. Он там хорошее положение занимает. А эту квартиру сначала сдавали Вадиму, точнее, сперва комнату, потом квартиру, ну а затем и вовсе ее ему продали. Уж не знаю, где он так зарабатывать начал, вроде бы машины ремонтировал. Но я не люблю считать чужие деньги. Купил и купил. Может, ипотеку взял.

— А Катя здесь часто бывает?

— Нет, не часто. Раньше бывала, за квартирой приглядывала, даже когда сдавала. Все боялась, что жилец с ней что-нибудь сделает, или кого впустит, или спалит… Он же курил.

— А в каких отношениях сестры?

— Так сестры же! В хороших, в каких им еще быть-то? У Лары-то личная жизнь не сложилась, мне одна моя знакомая намекнула, что вроде бы у нее отношения с этим Вадимом были, да ничего, видать, не получилось. Оно и понятно, зачем ей такой бабник, господи прости. Так вот, она теперь часто в Петербург ездит, живет там месяцами. Может, там нашла кого, чего не знаю, того не знаю.

— Как вы думаете, кто мог пожелать смерти Вадиму?

— Как кто? Известно — муж какой-нибудь его любовницы. Я лично так считаю.

— А вы в день убийства никого не видели?

— Видела, я и следователю рассказала. Высокий такой господин в темном пальто и шарфе. Очень приятный, интеллигентный. Видать, кончилось у него терпение, вот он и отравил нашего Вадика.

— А раньше вы его здесь видели?

— Конечно, видела. Он приезжал на машине, ставил ее всегда на чужое место, все в нашем подъезде об этом знали, но поскольку он никогда не оставался здесь надолго, то до конфликта с нашим соседом Петровым, который сто лет тому назад застолбил это место, не доходило. Господин этот навещал Танечку, пианистку нашу. Говорили, что он ее преподаватель, но у меня глаз наметан — он не просто ее преподаватель, у них явно роман. Иначе чего бы это ему сюда приходить?

— И как вся эта история может быть связана с Вадимом?

— Да очень просто! Я хоть и не видела, и никто мне не рассказывал, я могу только предполагать, что Вадим положил глаз на Таню, она ответила на его чувства, а преподаватель этот, думаю, натура чувствительная, ранимая, ножом-то зарезать соперника не мог, да и из пистолета вряд ли умеет стрелять, вот он его и отравил.

Она так легко и просто превратила моего пианиста в убийцу-отравителя, что я удивился. Вот как так можно, не зная человека, говорить о нем такие чудовищные вещи?! А если бы на моем месте был следователь? Мало того что у Светлова нет алиби и он действительно в день убийства побывал в квартире убитого, так еще и показания такой вот Антонины Николаевны против него! В тот момент я почувствовал даже гордость за то, что сумел всех перехитрить и спрятать Светлова у себя.

— Значит, вы полагаете, что Вадима убил этот господин?

— Определенно! Всем же известно, что он попал в объектив камеры! Кроме него, в подъезд никто чужой не входил. Да и кому я все это говорю?! Вы же сами все прекрасно знаете!

— Если бы я точно знал, то вряд ли пришел бы сюда и расспрашивал вас.

Надо было уже сворачивать разговор, а то так можно договориться до того, что мне самому станут задавать вопросы.

Я поблагодарил соседку и выпроводил ее.

Вот теперь я мог спокойно осмотреть квартиру убитого.

Да, действительно, прежде эта квартира могла принадлежать только женщине. В спальне розовые обои в цветочек, белые кружевные занавески (теперь, правда, пожелтевшие от пыли и табачного дыма). Вытертые, а некогда красивые узорчатые шерстяные ковры на полу, дорогая мебель, превращенная последним хозяином в хлам. Даже полированную столешницу красивого овального стола Вадим не пожалел — на ней отпечатался темно-коричневый, похожий на ожог след от горячей сковороды или кастрюли. Судя по всему, квартиру Катя Михалева продала ему вместе с мебелью и даже посудой. И теперь все то, что покупалось ею с большим желанием, вкусом и любовью ко всему красивому, было подпорчено, испачкано, покрыто слоем грязи и носило на себе отпечаток вандализма.

Вадим предпочитал дорогую одежду, но и за ней не ухаживал, наваливал в шкаф как придется, а корзина для грязного белья была и вовсе переполнена.

Единственное место в квартире, которое он содержал более-менее в чистоте, — это спальня. Место, куда он приводил своих подружек. И, возможно, место, где произошло нечто такое, что и привело его впоследствии к смерти.

Но самым интересным для меня были его документы. Вадим был безалаберным человеком, постоянно опаздывал с оплатой квартплаты и коммунальных услуг, свидетельством этому служили записки-напоминания, отправленные ему жилконторой. Были и письма из разных банков, где он брал кредиты. Суммы были небольшие, но когда кредитов много, то и суммы ежемесячных взносов набирались немалые.

Нашел я и свидетельство о праве собственности на эту квартиру и прилагающийся к нему целый пакет копий документов, необходимых для заключения сделки. Получалось, что Соболев действительно купил эту квартиру, не прибегая к кредиту или ипотеке. Сделка была чистой — продавцом выступала Екатерина Михалева-Гуркина.

Нашел я и записную книжку в кармане куртки Вадима, а в ней — целую базу сведений о его знакомых женщинах.

Но ничего криминального или подозрительного среди его бумаг я не обнаружил.

Место работы, по сведениям Ракитина, приносило ему средний доход. Другой недвижимости, кроме этой квартиры, у него не было, поэтому ниоткуда ничего и не «капало» дополнительно. Так откуда же все-таки он брал деньги? Чем занимался? Может, оплодотворял женщин, которые не могли забеременеть от мужей? Предположение бредовое, но я тогда уже не знал, что и думать. Лена моя отправилась беседовать с Анжеликой, и хотя я особо не надеялся на положительный результат, все равно надо было хотя бы попытаться узнать о Вадиме как можно больше.

Закончив осматривать квартиру, я позвонил в дверь Ларисы Михалевой. Но когда дверь открылась, я увидел совершенно незнакомую мне брюнетку лет пятидесяти в красном шелковом халате и с сигаретой во рту. Она была настолько гротескной, словно находилась не в квартире, а на сцене, где играли дешевый водевиль, что я едва сдержался, чтобы не расхохотаться.

— Мне бы Лару. Ларису Михалеву.

— А она здесь не живет.

— Как это — не живет?

— Да очень просто. Не живет, и все. Мы с мужем снимаем эту квартиру.

— И как давно?

— Почти полгода.

— А где же живет Лара? — Я уже потом понял, что задал глупый вопрос. Не всякий жилец знает, где живет хозяин квартиры.

— В Петербурге.

— Ах да… Извините. Просто я разговаривал с ней буквально пару дней тому назад…

— Правильно. Она приезжала по делам, но вчера уехала. Она с самого начала предупреждала нас, что когда будет в Москве, то ночевать будет в своей комнате, которая сейчас заперта. Может, чашку чаю?

Я поблагодарил ее и поспешил распрощаться.

Вернувшись в машину, я позвонил Ракитину. Попросил его выяснить, где зарегистрирована гражданка Михалева — в Москве или Петербурге. И закончив с ним разговор, был тут же озадачен звонком Клары.

— Фима, мы не хотели тебя беспокоить, просто стыдно… Да и Игорь повел себя, как мальчишка. Словом, Таня исчезла. Вышла позавчера из дома подышать свежим воздухом, приблизительно около двух часов дня, и все, больше не вернулась.

— А почему вы мне не позвонили? Я же там каждый куст, каждую елку знаю, да и соседей! — возмутился я. — Почему?

— Не знаю. Игорь надеялся, что она вот-вот вернется, да и тебя не хотел беспокоить лишний раз. А вечером позвонил мне, я приехала за ним, и мы вместе с ним отправились к ней домой, на ее квартиру.

— Ту самую? — Я не поверил своим ушам. — То есть он покинул свое убежище и отправился прямо в лапы полиции? Что вы творите?!

— Я ему говорила, предупреждала… Но разве он кого-нибудь слушает?

— И что? Что дальше? Нашли ее?

— Нет. Там была ее соседка, одна молодая женщина. Мы попросили ее, чтобы, когда Таня вернется, она мне перезвонила. И потом вернулись к тебе, за город. Игорь места себе не находит, переживает. Понимаешь, и в полицию не можем обратиться, его же ищут!.. Словом, не знаем, что делать.

— Может, она записку оставила?

— Да нет! Она вообще раздетая вышла, в одном свитере. А на улице мороз.

— Очень странная история. Значит, так. Сидите там и ждите меня. Прошу на улицу не высовываться.

Клара пообещала. Я слышал, как она вздохнула перед тем, как отключить телефон.

Я позвонил Лене. К счастью, она сразу же отозвалась.

— Фима, у меня на руках целых три номера телефонов подружек Соболева!

В двух словах она рассказала, как встретилась с женщиной по имени Анжелика. Замужем, хороша собой. Охотно рассказала Лене, которая представилась помощником следователя, о своем романе с Вадимом. Коротко и зло охарактеризовала его как «бабника», поведала, что он пользовался женщинами и что очень хорошо осознавал свою власть над ними. На довольно-таки интимный вопрос, который задала ей «чисто по-женски» Лена, чем же так хорош был Вадим и чем так отличался от других мужчин, Анжелика откровенно призналась, что он просто отличный психолог, знает, что нужно сказать женщине, ну и «ласковый невероятно». И что в нем «самым чудовищным образом сочетаются ласка, нежность и цинизм». Что он «с жесточайшей легкостью расстается со своими женщинами». Разговор с Анжеликой Лена незаметно для нее записала на диктофон и дала мне прослушать самый эмоциональный его отрывок.

— То есть ничего конкретного, да? Никаких зацепок? Ни угроз, ни желания убить, отомстить?

— Нет, Фима, обычные женские обиды.

Однако у Лены все равно создалось ощущение какой-то недосказанности. Словно самого главного Анжелика ей так и не сообщила.

— Про деньги не спросила? Может, он что-нибудь рассказывал?

— Ничего. Сказала, что он был слесарем или механиком на станции техобслуживания. Известие о его смерти ее удивило, но особенно-то она не расстроилась, сказала, что никогда бы не подумала, что «до этого дойдет».

Лена спросила меня, стоит ли ей связываться с другими женщинами.

— Лена, я вот просто уверен, что его убила женщина, но если ты позвонишь ей, убийце, то не думаю, что она согласится с тобой встретиться. Кроме того, это опасно. Поэтому возвращайся домой.

— Я позвоню Валентине, вот тут у меня записан ее номер. Посмотрю, как пойдет разговор. Сошлюсь на Анжелику (она сказала, что это просто обязательно). И если почувствую, что она сама хочет поговорить со мной о Вадиме, то я с ней встречусь.

Я согласился. С одной стороны, мне никогда не хотелось, чтобы моя жена занималась моими делами, чтобы помогала мне, с другой — я видел, как загораются глаза моей Лены, как она оживает, когда ей предоставляется возможность поучаствовать в расследовании. К тому же интуиция мне подсказывала, что эти ее встречи с любовницами Соболева совершенно безопасны.

Поговорив с Леной, я заспешил к себе на дачу. С этими моими музыкантами все оказалось намного сложнее и запутаннее, чем я предполагал. Мало того, что я прятал подозреваемого в убийстве, так еще и добавилось хлопот от его ученицы (любовницы, невесты). Что-то странное происходило между этими двумя пианистами, и я никак не мог понять, что. Возможно, попавшей в переплет Тане показалось, что за ней следят, и она убежала. Правда, в одном свитере, в мороз… Или же Игорь, не желая того, чем-то ее обидел, а рассказать всю правду не может ни сестре, ни мне. Это может быть связано с их любовными отношениями.

Я снова позвонил Лене, сказал, что, скорее всего, задержусь, затем позвонил Ракитину. Мне просто не терпелось выяснить, где зарегистрирована Лара Михалева.

— Ты вовремя! Вот, только что получил ответ, записывай адрес! — сообщил Ракитин и продиктовал питерский адрес Лары.

— Что-нибудь еще о ней узнал? С кем живет, чем занимается? Про сестру что-нибудь?

Ракитин намекнул мне, что это не телефонный разговор, сказал, что только что расположился в нашем кафе, где я время от времени его угощаю, заказал куриный суп, и я понял, что у него для меня есть что-то интересное. Я попросил, чтобы он заказал еще одну порцию супа, и отправился на встречу.

Однако за столиком Валентин был не один. Молодой парень, которого Ракитин представил мне как опера Андрея Лазарева, когда я пришел, как раз доедал суп. Мы поздоровались.

— Вот, Ефим Борисович, пока мы тут с тобой, занимаясь сбором информации по Соболеву, добрались даже до Питера, Андрей уже нашел убийцу!

— Что ж, я рад! — Я не поверил ни одному его слову. Стал бы он меня звать, если бы все так обстояло? Зачем я им тогда? — Тогда я пошел?

— Постой! — широко улыбнулся мне Ракитин. — Вот твой суп. Поешь. Представляешь, ему позвонила невеста Соболева, Людмила, сказала, что у нее для него есть важная информация, они договорились о встрече, и она, заливаясь слезами, выдала, что Вадима Соболева убил местный фермер Никитин.

— Да, на самом деле интересно, — усмехнулся я. Так я и знал, что просто время у меня отнимают своими глупостями! Чтобы фермер, о котором Ракитин еще раньше мне рассказывал как о человеке серьезном, основательном, влюбленном в Людмилу, вместо того чтобы завоевывать ее сердце мужскими методами, цветами да подарками, взял и отравил соперника, рискуя оказаться за решеткой, в это я уж точно не мог поверить.

— Он тоже сейчас подойдет, — неожиданно сказал капитан Лазарев, с трудом скрывая усмешку. — Вот бабы!

— А что такое? — не понял я.

— Андрей на нее глаз положил, да, Лазарев? А она, узнав о смерти своего жениха, в тот же вечер переметнулась к богатому фермеру!

— Да я и сам тогда удивился, — покраснел до ушей Лазарев и рассказал интереснейшую историю о том, что произошло с ним на станции Полевая. Оказывается, он в ту ночь ночевал в доме у фермера Никитина и сам лично видел, как к нему в метель прибежала признаваться в своих любовных чувствах практически вдова — Людмила, женщина, за несколько часов до этого узнавшая о смерти своего возлюбленного.

— Вот и верь после этого им! — в сердцах воскликнул Валентин.

Когда в кафе вошел Никитин, я сразу понял, что это именно он. Красивый, статный мужик, кровь с молоком, с приятным открытым лицом. Подошел, поздоровался со всем крепким пожатием руки, сел, сказал (видимо, по привычке), что всех угощает, снял мокрую от снега шапку, повесил на вешалку. Но остался в куртке. Он явно нервничал.

— Вот правда, Андрей, не ожидал от нее такого! — начал он с ходу. — Ну ладно, ночью прибежала в слезах, рассказала душещипательную историю о том, что всегда боялась Вадима, что он бандит и все такое, что она давно меня типа любит… К себе позвала… — Он еще гуще покраснел, только кончик носа оставался бледным. — Ну я и решил ее проверить. Сказал наутро, что это я убил Вадима. Что так ее любил, что сам не знал, что творю. Очень уж хотелось увидеть ее реакцию, подумал, что если любит, то все простит. И когда уже сказал, понял, что сморозил полнейшую глупость, что такими вещами не шутят, и хотел было уже признаться в том, что просто пошутил по-идиотски, как она вдруг так посмотрела на меня, что я понял — она мне поверила, испугалась. И я уже не знал, как себя вести. Спросил, уйти мне или остаться, и она сказала, чтобы я ушел.

Я слушал его и думал о том, что юмор — явно не его конек. Что так не шутят, что так вообще непозволительно шутить. Кроме того, уже тот факт, что он примчался в город, чтобы оправдаться и рассказать, что он никого не убивал, что это была шутка, что это он сам Людмиле все рассказал, решив проверить ее чувства (интересно, на какой ответ он рассчитывал?), а заодно выставить ее в неприглядном свете, — все это показалось мне такой пошлостью, глупостью, что у меня окончательно пропал аппетит. Я засобирался.

— Ефим Борисович, ты куда? — попробовал меня остановить Ракитин.

— Мы толком ничего не знаем о Соболеве, — все-таки не выдержал я. — Может, он на самом деле был бандит и держал эту несчастную женщину на коротком поводке, внушая ей страх. Возможно, она действительно симпатизировала вам, — я повернулся к Никитину, — и когда освободилась от Вадима, отправилась к вам в поисках утешения, понимаете? У нее был шок, ей было страшно, и именно в вас она видела мужчину, который смог бы оказать ей покровительство. Она, как я понял, простая деревенская женщина, работящая, и мечтает о своем женском счастье, о семье, детях. А вы, еще недавно испытывавший к ней нежные чувства, воспользовались ее растерянностью, провели с ней ночь, а потом так скверно пошутили, что напугали ее до смерти. И теперь вот рассказываете об этом нам, мужикам, со смехом. Это отвратительно!

Никитин, слушая мою отповедь, отвернулся и теперь рассматривал стоящую рядом с нашим столиком пальму в кадке. Вот уж точно он не предполагал, отправляясь на встречу с Ракитиным и Лазаревым, такой реакции на его поступок. Вероятно, надеялся, что его шутку оценят, а алчную и корыстную Людмилу заклеймят позором.

— Что же касается Людмилы… Она все правильно сделала, что позвонила Ракитину. А как иначе? Все-таки убийство! Не мое это, конечно, дело, Никитин, но, по-моему, вы совершили большую глупость и потеряли хорошую женщину.

Я и сам не ожидал от себя такого убийственного монолога. Мне бы просто встать и уйти, а я вместо этого принялся поучать взрослого самостоятельного мужика.

Я поспешил ретироваться, так резко повернулся, что налетел на стул, опрокинул его и почти выбежал из кафе.

И что это на меня нашло?

И даже Ракитин, которому я прежде симпатизировал, показался мне воплощением тупости. Сидит за одним столом с опером, пригласили на беседу Никитина, еще и меня, человека, ведущего параллельное расследование. Да разве так делаются подобные дела? Да, мы обещали друг другу делиться информацией, все-таки оба заинтересованы в том, чтобы найти настоящего убийцу Вадима. Но зачем же меня-то так подставлять? Я вообще предпочитаю работать тихо и аккуратно, стараюсь не попадаться на глаза тем, кто ведет официальное расследование, если, конечно, это не проверенные люди. Я был уверен, что за столом нас будет двое — я и Ракитин. А получилось все хуже некуда. За кого вообще меня приняли?

Я был уже в машине, когда мне позвонил Ракитин.

— Ефим Борисович, как-то нехорошо получилось… Ты где? Уже уехал?

Он поджидал меня на крыльце кафе. Обещание сообщить мне важную информацию о Ларе Михалевой — вот что заставило меня вернуться к Валентину.

— Я в двух словах, — проговорил он, ежась от холода. — Михалева живет в Питере. Замужем за Борисом Гуркиным. Она оставила девичью фамилию, в отличие от ее сестры Екатерины Михалевой-Гуркиной, взявшей себе двойную фамилию.

— Постой… А где сама Екатерина?

— В прошлом году она вскрыла себе вены, умерла.

— Подожди… Ты хочешь сказать, что ее место заняла Лариса, ее родная сестра?

— Да, я связался со следователем, который вел дело Екатерины. Он утверждает, что это точно самоубийство. Дело в том, что Гуркин — человек в Питере известный, крупный чиновник. Он никак не мог поверить, что его жена сама ушла из жизни, считал, что ее либо заставили, либо просто убили.

— А где во время убийства была ее сестра, Лара?

— Я знал, что ты об этом спросишь. Она была в Москве, у нее железное алиби. В деле есть билеты на «Красную стрелу».

— Мне надо срочно в Питер, — перебил я его. — Отправь мне его фамилию и где он работает, номер телефона.

— Ты серьезно? Поедешь в Питер? Думаешь, это Лара? Ефим, ты чего?

— Вадим, этот ловелас, бабник и циник купил квартиру у Екатерины, а потом она вскрыла себе вены. Как ты думаешь, разве здесь нет никакой связи?

— Ну, не знаю…

— А у тебя есть дежурная версия? Ты можешь мне назвать имя подозреваемого?

— Конечно! Светлов! Пианист!

У меня просто не было слов. Я махнул рукой и побежал обратно в машину. Дел навалилось так много, что я и не знал, за что хвататься и куда ехать.

Позвонил Лене.

— Хочешь прокатиться в Петербург? Выпить горячего какао с пышками на Невском?

— Фима!!!

— У тебя там как дела? Есть что-нибудь интересное?

— Я уже еду домой. Знаешь, эти разговоры с женщинами Соболева — как под копирку. Ничего, за что можно было бы зацепиться. И снова ощущение недоговоренности. У меня создалось такое впечатление, будто бы им за что-то очень стыдно, они не могут мне признаться.

— А реакция этой…

— Валентины? Ее зовут Валентина, я тебе говорила. Кстати говоря, она также хороша собой и… замужем. Знаешь, она заплакала, когда услышала, что Вадима убили. Но никого не подозревает. Высказала дежурное предположение, что его отравила одна из его любовниц. Из ревности. Она выразилась «допрыгался». Так что там с пышками?

— Приедешь домой, закажи нам билеты на «Сапсан» на утро, без пятнадцати шесть, в девять уже будем пить какао в Петербурге.

— Фима, я люблю тебя!!! — И вдруг: — А почему Питер?

— Вечером расскажу.

Я сказал, что еду на дачу, что надо навестить моих музыкантов, и помчался за город.

Глава 19. Сергей. 13 января 2018 г

Вернувшись домой, она сразу же заперлась в ванной комнате. Сергей, который приехал значительно раньше и уже успел приготовить ужин, был совершенно разбит и не понимал, как себя вести. Ведь теперь он точно знал, что Рита ему изменяет. Делать вид, что ничего в их жизни не поменялось, он не мог.

Проходя мимо зеркала, он, взглянув на свое отражение, ужаснулся: откуда эти темные круги под глазами? Откуда эта бледность? Да он просто превратился в старика!

Что случилось в их семье? Если она несчастлива, то виноват в этом только он. Больше некому. Но разве она не чувствует его любви, заботы? Ну что ей не хватает? И кто такой этот Шевелев? Чем он лучше Сергея?

Но с Ритой определенно что-то произошло. Вот только когда все это началось? Да если разобраться, то не так уж и давно. Примерно пару недель тому назад. Да, точно. Значит, и роману Риты с Шевелевым примерно столько же. Голос Вероники прогремел, как ему показалось, на всю комнату: «Они — любовники, уже недели две, и ты прими это как факт. А уж что ты будешь со всем этим делать — тебе решать». Точно. И она тоже сказала, что они вместе уже две недели. Так что же случилось в их отношениях, что произошло такого, что она полмесяца тому назад завела себе любовника? Молодого корректора, который по ней сох.

Абсолютно ничего, что можно было бы запомнить. Они были счастливы, она улыбалась, они засыпали в объятьях друг друга. Быть может, эта же самая Вероника или кто-то другой сказала Рите что-нибудь про Сергея? Чтобы поссорить? Может, ее ведьма какая-нибудь заколдовала? Он уже не знал, что и думать. А тут еще Наташа заболела, в больнице лежит. У Сергея с золовкой сложились теплые родственные отношения. Наташа — хороший, верный человек, всегда готова прийти на помощь. Когда она приходит к ним в гости, Рита оживает, радуется, в доме как будто бы светлее становится.

И тут Сергея осенило. А что, если Рита обиделась на него из-за того, что он практически не интересуется Наташиным здоровьем? Что, если ей показалось, что он недостаточно внимателен к ее сестре? Ведь у нее, кажется, случился перитонит, это серьезно, возможно, она чуть не умерла, а Сергей всегда как бы между прочим спрашивает, как там Наташа. И по времени все сходится — и Наташа попала в больницу две недели тому назад, и любовник у Риты появился примерно в то же самое время. Но неужели действительно ее измену можно связать с перитонитом Наташи? Да это полный бред! Это просто невозможно. Но почему бы это не проверить?

Полное отсутствие артистизма и душевное волнение тем не менее не помешали ему с улыбкой встретить Риту, появившуюся в кухне в махровом халате и тюрбане из полотенца на голове, всю такую розовую и пахнущую шампунем, и как бы между прочим спросить:

— А в какой больнице лежит Наташа? Может, навестим ее завтра?

Реакция Риты была неожиданной. Она прямо-таки рухнула на стул и, как слепая, уставилась в одну точку.

— Рита? Что с тобой? Тебе нехорошо?

И когда она вернулась к нему из какого-то своего болезненного ступора, то тоже, вероятно, заставила себя улыбнуться:

— Нет, со мной все хорошо. Просто слишком горячая вода была, перегрелась.

Она сидела перед ним такая родная, прежняя, и ему так хотелось ее обнять и прижать к себе, что он подумал даже, что там, на Садовой-Каретной, был кто-то другой, какая-то женщина-фантом, двойник Риты.

— Рита? — Он взял ее за руку, притянул к себе и тотчас почувствовал какое-то сопротивление. — Что с тобой?

— Да все нормально.

— Ты мне не ответила.

— О чем ты? — Она отводила взгляд в сторону, даже голову отвернула.

— Почему ты не смотришь мне в глаза? Что с тобой? Что с нами не так? Ты изменилась, что-то скрываешь.

— Если ты про Наташу, — тут она спокойно взглянула ему в глаза, — то с ней все более-менее. Скоро выпишут. Она же молодая, сильная.

— Ты не обижаешься на меня из-за того, что я ее ни разу с тобой не навестил? Говорю же, мы можем поехать к ней завтра же утром. Я все свои дела отложу.

— Нет-нет, что ты! К чему все это? С ней все хорошо.

— А что ты делала сегодня на Садовой-Каретной, в той квартире? — Слова вылетели у него сами. Он сам так испугался, что у него чуть сердце от волнения не остановилось. — Рита!

Она вдруг судорожным движением схватила его за руку и принялась целовать ее. Молча, так, как если бы от количества этих коротких и теплых поцелуев сейчас зависела чья-то жизнь.

— Рита, остановись. Объясни мне…

Она отпустила его руку.

— Сережа… Ты-то откуда узнал?

— Вероника сказала.

— Понятно… — Она стянула с головы полотенце, и ее влажные, пахнущие карамелью волосы рассыпались по плечам. — Я не хотела, чтобы ты знал. Но раз так все случилось… Я не хочу, чтобы ты страдал. Сережа, достань водки. Разговор есть.

Глава 20. Таня. 13 января 2018 г

— Что теперь со мной будет?

Таня сидела на кровати, обхватив руками колени. Тело ее отдыхало после длительной лыжной прогулки, да и нога с содранной кожей ныла, но когда она закрывала глаза, перед ней все еще подрагивала, как живая, вилась, уходя вдаль, голубоватая лыжня. Глаза ее, много лет видевшие перед собой лишь клавиши, словно прозрели, наполнились солнечной бирюзой нежнейшего снега, сиреневых далей, голубых и белых пышных облаков. Она не знала, как выразить словами свой восторг, который она испытала, скользя на лыжах по тенистому лесу и вдыхая сладкий, морозный, пахнущий арбузом воздух. Она просто глубоко дышала, двигаясь всем телом и опираясь на такие тонкие, но такие крепкие лыжные палки. Проводя долгие часы за инструментом, работая лишь руками, пальцами, она так истосковалась по настоящему движению, какой-то телесной свободе, по свежему воздуху, простору, что теперь, встав на лыжи, почувствовала, как наполняется силой ее тело, как пробуждается в нем прежняя, почти детская гибкость и легкость.

В спальне огромного дома, куда привел ее, уставшую и счастливую после лыжной прогулки, Женя, сосед, она, сморенная и переполненная свежестью, уснула. А когда проснулась, поняла, что снова совершила какую-то глупую ошибку, позабыв про все на свете. И с ужасом представила себе, что сейчас происходит в соседнем доме, где она оставила Игоря Николаевича, и поняла, что на этот раз он ее уж точно не простит. На улице была ночь, окна в доме, где она могла бы зажить взрослой жизнью, став женой Светлова, ярко горели. Она вдруг ясно поняла, что никогда уже не вернется в училище, к этим утомительным занятиям, упражнениям, прослушиваниям, концертам, но вместо того, чтобы расстроиться, почувствовала невыразимую радость и свободу! Ей теперь не придется вставать чуть свет, чтобы ехать в училище, разучивать до ломоты в пальцах очередной этюд или прелюдию Баха, выслушивать нравоучения Игоря Николаевича, ревновать его к другим его ученицам, но, главное, не придется краснеть каждый раз, когда он попросит ее раздеться. Сейчас, когда она чуть не потеряла сознание от прикосновений молодого и сильного парня Жени, когда успела насладиться запахом его тела и упругостью его губ, ей было уже ничего не страшно, и она поняла, что уже никогда, что бы ни случилось, не позволит Светлову сделать с ней то, что он проделывал с ней буквально этим утром и что будет повторяться каждый день, если она все-таки выйдет за него замуж.

Насколько скованно чувствовала она себя в руках Игоря Николаевича, настолько свободной и открытой к наслаждению она была с Женей.

Он, в отличие от Светлова, не предлагал ей руку и сердце, просто сказал, мол, живи здесь сколько хочешь, деньги у меня есть. Никаких гарантий, никакого обещания светлого будущего, никакой определенности, просто кружится голова и хочется новых поцелуев. Что это, может, она сошла с ума, может, у нее повредился мозг после этой аварии? Но рядом с Женей и эта история с аварией и Олиным убийством поблекла, стала менее опасной, да и вообще приобрела оттенок фарса, какого-то черного гротеска. Рассказывая Женьке об этом, она хохотала как сумасшедшая, и ей было приятно, что он смеется над ее похождениями.

Вычеркнув из своих мыслей все, что было связано с музыкой, училищем и Светловым, Таня словно вернулась в детство. И эта волна воспоминаний и детских впечатлений накрыла ее, как теплым лоскутным одеялом, подставив яркому зимнему солнцу подзабытые картины ее прежней жизни: родной деревенский пейзаж с речкой, лугами и длинными качелями над водой, милый до слез мамин профиль, когда она склонилась над миской с тестом; ее щека, припудренная мукой, ее улыбка, от которой на душе становилось так хорошо; скрип снега под великоватыми, но такими теплыми валенками, пухлые сугробы, огромная рыбина, выловленная соседом в проруби и подаренная им с мамой на жареху; газовая, пышущая жаром печка с голубыми изразцами в старом графском особняке, превращенном в музыкальную школу; огромных размеров букетище маков с ромашками в трехлитровой, зеленоватого стекла банке на столе в саду, жужжанье пчел; тарелка, полная клубники, рядом с кувшином молока…

Как это могло случиться, что все это вернулось к ней там, на лыжне, когда она неслась по лесу, глотая морозный воздух и желая одного — взлететь?!

— Может, поедим? — спросил Женька, целуя ее плечо. — Хочешь? Я приготовлю тебе.

— Хочу.

Пока он готовил салат, распространяя по столовой запах перца и свежих помидоров, Таня расположилась перед телевизором, взяла в руки пульт и принялась им щелкать.

Увидев на экране знакомое лицо, она сначала подумала, что окончательно свихнулась — на нее смотрел Игорь Николаевич. Он что-то говорил, но его заглушал голос репортера:

— …арестован известный пианист, Игорь Светлов, которого многие помнят в связи с его печальной историей, когда он травмировал руку и потерял возможность продолжать свою карьеру исполнителя. Несчастный случай, в результате которого была повреждена его рука, изменил его судьбу. Но сегодня мы говорим о нем, к сожалению, не как о музыканте и талантливом человеке, а как о возможном убийце Вадима Соболева. Из проверенных источников нам стало известно, что в подъезде, где проживал Вадим Соболев, автомеханик, снимала комнату любимая ученица Светлова, Татьяна Туманова. Ревность, жгучая ревность влюбленного в свою ученицу преподавателя стала причиной трагедии, разыгравшейся буквально на днях в квартире на Садовой-Каретной. Игорь Светлов, узнав о том, что Вадим Соболев домогался до его ученицы, встретился с ним и, подсыпав в вино цианид, его отравил. Момент, как Светлов заходит в подъезд, а потом и выходит, зафиксирован камерой видеонаблюдения…

Женя, напевая, продолжал нарезать овощи, воспринимая голос репортера просто как звуковой фон. Таня убедилась в этом, бросив на него осторожный взгляд. Между тем голос диктора продолжал ее убивать:

— …Как оказалось, все эти дни, что Светлов был объявлен в розыск, его прятал в своем загородном доме близкий друг, имя которого нам пока неизвестно. Не зря же существует такое мнение, что убийца рано или поздно вернется на место преступления. Вот и Светлов вернулся в тот дом, в тот подъезд, где совершил преступление. И, возможно, его еще долго бы ловили, если бы не его сестра, известная вокалистка Клара Светлова, за которой была установлена слежка и которая в конечном итоге и привела следствие к брату в загородный дом…

«Дура!» — прошептала, давясь слезами, Таня, имея в виду Клару. И вдруг с ужасом и страхом поняла, что толкнуло Игоря туда, на Садовую-Каретную. Ее исчезновение! Он, забыв об осторожности, скорее всего, позвонил сестре, сообщил о том, что Таня пропала, возможно, заказал такси и поехал в Москву, где встретился с Кларой, чтобы вместе с ней отправиться к Тане домой. Они искали ее, не нашли, понятное дело, зато в результате этой неосторожной, отчаянной поездки он был арестован.

Как дико было слышать опошленную телевидением историю их отношений с Игорем! Откуда им, репортерам, знать об этом? Хотя, понятно, откуда — пожираемые завистью однокурсницы доложили. Расписали во всех красках.

— С вами был Егор Дронов!

История об убийце-пианисте сменилась рекламой молочного шоколада, и в ушах Тани зазвенело…

Чувство свободы и расслабленности, которое она испытывала совсем недавно и которое ей было так дорого, сменилось чувством вины перед Игорем Николаевичем. Ведь это она втравила его во все это, и теперь его, ни в чем не виноватого, обвинят в убийстве соседа Вадима, бабника, каких свет не видел, которого наверняка отравила одна из его бывших. И как это ловко репортер связал ученицу Светлова, Таню Туманову, с Соболевым? Ну да, красавчик Вадим оказывал ей знаки внимания, здоровался, улыбаясь, махал ей рукой, когда видел на другой стороне улицы, подмигивал, но никогда не приглашал ее в гости, не поднимался к ней, не занимал у нее горсть соли или сахара, словом, не приставал. Она была ему неинтересна, она сразу это поняла. Музыкантша, одним словом. Все его женщины, которых она наблюдала рядом с ним (и которых видела то с заплаканными глазами сидящими на лестнице, то, на что-то надеясь, с тупым упрямством и злостью звонящими в мертвую, пустую квартиру), были постарше, эффектные, яркие, настоящие красавицы, живые и полные сексуальной энергии. Не то что Таня, до недавней поры и вовсе девственница, которая все время тратит, колотя по клавишам.

С чего кто-то решил, что Вадим приставал к ней, вызывая ревность Игоря? Да еще и сделали из Игоря убийцу-отравителя! Как же могут они, журналисты, вот так ломать человеческие судьбы? Хотя кто сказал, что они своими репортажами действительно способны разрушить чью-то жизнь? Ну, подумаешь, придумали историю, с душком правда, но, к счастью, без криминала, ведь Таня уже совершеннолетняя и сама решает, с кем ей вступать в отношения.

— Вот! — Женя, живущий в своем компьютерно-виртуальном мире и ничего не подозревающий о том, что происходило в тот момент с Таней, поставил перед ней на журнальный столик блюдо с салатом. — Сплошные витамины! Ешь!

— Слушай, ты слышал о таком журналисте — Егоре Дронове?

— Да кто о нем не слышал-то?

— Я должна с ним встретиться. У меня есть сенсационный материал!

— Ну ладно, я постараюсь найти его телефон. А что случилось-то?

— Да вот, хочу рассказать ему о нашей лыжной прогулке на свежем воздухе. — Таня почувствовала, как в носу защипало. — Женя, я не могу его оставить. Он арестован, и я должна ему помочь.

— Ты свободна… — Он подошел к ней сзади, обнял и поцеловал в макушку. — Можешь отправляться к своему пианисту, я же все понимаю. Это твоя жизнь. Музыка, концерты, рояль, мастер, твои обязательства перед ним. Только знай, что теперь у тебя есть я. И это — не пустые слова. Всегда и во всем можешь на меня рассчитывать. Ты готова мне все рассказать?

Она посмотрела в его потемневшие глаза, его юное днем лицо сейчас было лицом мужчины, которому она могла полностью довериться.

— Да, готова. Скажи, ты поедешь со мной в Москву?

— Да хоть сейчас.

Когда, когда он стал ей так близок? Откуда такое отношение к нему, как к близкому человеку? И почему она так ему доверяет? Она поцеловала его долгим поцелуем. Подумала о том, что жаль, что у нее всего одно сердце — второе она непременно подарила бы ему.

Глава 21. Костров. 16 января 2018 г

Поезд мчался в Петербург, Лена дремала рядом, и ее ровное дыхание как-то успокаивало меня. За окнами замелькали фрагменты утреннего январского пейзажа — черно-синие елки, промерзшие, выбеленные, словно сухой пастелью, лужайки и поля. И если бы не присутствие Лены, признаться, мне было бы совсем худо. Между моей прерванной поездкой на дачу, где я надеялся встретиться с парочкой моих музыкантов, и моментом, когда мы с Леной заняли свои места в «Сапсане», чтобы отправиться на встречу с кажущейся мне подозрительной Ларисой Михалевой, произошло так много всего, что я вообще почувствовал себя настоящим преступником.

Звонок Ракитина, ворвавшийся в первую часть моцартовской симфонии, заполнившей салон машины, уже через несколько секунд заставил меня остановиться на обочине, чтобы перевести дух.

— Ефим Борисович, как ты мог меня так подставить?! — обрушился с криком на меня обычно спокойный и уравновешенный Валентин. — Кто так делает? Мы же с тобой вместе работали! Ты же знал, что он в розыске, знал и скрыл это от меня. Ты спрятал Светлова в своем доме и все эти дни просто смеялся надо мной! Я много слышал о тебе, но никогда, чтобы ты вот так поступал с теми, с кем работаешь в одном деле. Алло! Ты слышишь меня?

Я резко свернул на обочину, чувствуя, как руки мои становятся влажными, а сердце стучит колоколом. Я сразу понял, что произошло. Это Клара! Они за ней следили, и когда она встретилась с братом, а он приехал к ней сразу же, как только пропала Таня, вот тут-то их и подловили.

— Валя, он ни в чем не виноват, я могу тебе все рассказать, объяснить, но не сейчас.

— Значит, когда ты пришел ко мне, заинтересовавшись убийством Соболева, ты уже знал, что мы будем искать в первую очередь твоего пианиста?

— Да. Они с сестрой и наняли меня для того, чтобы я как-то его обезопасил. Он влип, понимаешь? Он хоть и витает в облаках, но кое-что вокруг себя все-таки видит и понимает. Зашел по ошибке не в ту квартиру, наткнулся на труп, испугался, выбежал оттуда и попал в объектив камеры. Все. В чем его вина? Или ты думаешь, что простые люди не понимают, чем все это могло для него закончиться?

— Но почему ты мне ничего не рассказал? Не доверял?

— Валя, я давно работаю в этой системе и могу тебе сказать, что не всегда все зависит от тех людей, с которыми я работаю непосредственно. У тебя есть начальство.

— Ефим, да при чем здесь мое начальство?

— Кроме того, — перебил я его, — ты и сам был не прочь вцепиться в Светлова и повесить на него убийство, которого он не совершал. Да что там, ты был в этом просто уверен! Как же, его ученица Таня живет в этом подъезде, а Вадим Соболев — бабник. Конечно, проще всего было предположить, что между ними могла возникнуть связь и Светлов решил уничтожить соперника. Да только ты не учел личность Светлова. Он — музыкант, человек чувствительный, он живет в своем мире, и для него совершить убийство — это потерять покой навсегда, понимаешь? Это значит видеть каждую ночь кошмары, это невозможность находиться в гармонии с самим собой и в дружбе с сестрой, к которой он очень привязан. Он же не профессиональный убийца, который уверен в том, что не оставил свой след на месте преступления. Если даже предположить невозможное, что это он отравил Соболева, то совершил бы он это в состоянии аффекта и уж точно оставил бы массу следов, улик. А это — тюрьма. Вот скажи, он выжил бы там? Валя, он не виновен, прошу тебя, отпусти его!

— Что ты такое говоришь?

— А как ты узнал, что он прятался в моем доме?

— Он же приехал в Москву, где встретился со своей сестрой, — голос Ракитина уже звучал более спокойно, — и они поехали как раз туда, в тот дом на Садовую-Каретную. Мои люди следили за ними, было интересно, где он скрывался все это время, кто его прятал и помогал ему. Мы были уверены, что это сестра. И когда они потом сели в машину Клары Светловой и выехали из города, их вели до самого твоего дома.

— А что они делали в том доме?

— Поднялись в квартиру, где проживала Туманова. Но довольно быстро оттуда вышли.

— Все правильно. Они искали ее, потому что она пропала. Да, я спрятал Светлова у себя, им с Тумановой надо было заниматься, жизнь-то продолжается, вот я и предоставил им такую возможность. И что с ним теперь? Где он? Неужели в СИЗО?

— А ты думал, где? — огрызнулся Валя. — Как же я в тебе ошибся!

— Валя, успокойся. Прошу тебя, отпусти Соболева. Ну, хочешь, я внесу за него залог. Ему и так досталось по жизни.

— Ну, конечно, только твой пианист и переживал, других-то жизнь совсем не бьет!

— Послушай, я, если ты еще не понял, занимаюсь поисками настоящего убийцы Вадима Соболева. И я его найду. И тогда тебе все равно придется отпустить Игоря. Но только неизвестно, каким он выйдет из камеры. Он же хрупкий, как фарфоровый. Его один раз ударят, и он упадет, разобьется, как ваза. Валя, прошу тебя, будь человеком!

Но вместо ответа он отключил свой телефон. Я развернулся и поехал обратно в Москву. По дороге позвонил Кларе. Она не сразу взяла трубку. А когда все же взяла, то сразу, без вступления, принялась плакать и причитать. Просила прощения, кляла себя за то, что потеряла всякую осторожность.

— Я подумала, что вечером уж за мной никто следить не будет. Темно, холод такой на улице, чего бы им за мной следить?

Я слушал ее, думая о том, до какой же степени нужно быть оторванной от реальной жизни и наивной, чтобы полагать, будто бы время суток и холод могут помешать оперативной слежке. Насколько же легкомысленны были эти мои пианисты! Я им в какой-то степени даже позавидовал. Живут люди в своем мире и воспринимают жизнь в розовом свете.

— К тому же, когда Игорь вызвал такси и примчался в Москву, что мне оставалось делать? — продолжала в легкой истерике оправдываться она. — Он позвонил мне, я приехала туда, к тому дому, и мы с ним поднялись наверх, к Тане. Но ее там не оказалось, и тогда мы решили вернуться обратно за город.

Она повторяла уже то, что говорила мне накануне. А я? Я-то почему их не предупредил, чтобы они хотя бы не светили меня, мой дом? Отправились бы в какое-нибудь другое место, попытались скрыться. В гостиницу, ресторан. Так хотя бы можно было проверить, следят за ними или нет. Но разве им было дело до меня, до моих дел и отношений с полицией? Вот и помогай им после этого!

Упрекать ее, злиться, кричать на нее не было смысла. Все равно не поймет, только обидится, да еще и новые ошибки совершит.

— Эта соседка… Танина… Она была одна?

— Не знаю… Она вышла на шум, мы поговорили, и все. Ничего про нее не знаю. Фима, все рушится! Игоря арестовали, теперь его будут избивать в камере, я знаю, он многих людей раздражает, он же не такой, как все! Идеалист, романтик, наивный, как ребенок! Мало того что его могут посадить за убийство этого Соболева, так еще и его доброе имя ославят! Что делать? И к тому же Таня! Куда она делась? И что вообще со всеми нами происходит?

Я предложил ей успокоиться и ждать моих указаний.

— Клара, постарайся меня не отвлекать от работы. Я ищу убийцу Соболева, и как только найду, так Игоря сразу и отпустят. Другого выхода я не вижу. Следствие топчется на месте, у них ничего нет, кроме этого видео с Игорем. Всю основную работу приходится делать мне.

Она пообещала мне сидеть тихо, «как мышка», и я, выключив телефон, снова завел машину. Развернулся и помчался домой. Однако добрался я до дома только под утро. Причиной этому стал звонок Германа Шитова. Безусловно, я помнил о его просьбе проследить за его женой, но планировал сделать это чуть позже, поскольку мне на голову свалилось и без того много проблем и дел. Но я не оценил степень волнения Геры, человека, решившего радикально изменить свою жизнь, женившись на балерине, и теперь сомневавшегося в ее верности. Подозреваю, что ему на тот момент вообще все было безразлично, и служба в том числе, — он переживал, возможно, самые тяжелые моменты в своей жизни. Измена, предательство черными парусами развевались над его головой, и он в отчаянии решил поделиться своими сомнениями по поводу жены именно со мной, с человеком, которому доверился и на помощь которого рассчитывал. Я же, вместо того чтобы немедленно заняться его делом, отложил его в дальний ящик. И это при том, что сам, в свою очередь, попросил Германа помочь мне с моим делом, убийством девушки Оли.

Осознавая все это, я смотрел на свой вибрирующий и издающий нервные и нетерпеливые сигналы телефон с высвеченным именем «Герман» и не торопился отвечать. Стыдно было.

Снова притормозил, свернул на обочину, достал конверт со сведениями о его жене, Нине Сквозниковой. Пролетавшие мимо машины, мазнув по мне ярким светом, моментально исчезали в темноте, быстро гасли рубиновые точки задних фар. Мне казалось, что все они растворялись в ночи, как призраки. Ночью почему-то все кажется нереальным, подозрительным, наполненным магией. И время, в зависимости от того, что ты делаешь, куда стремишься и о чем думаешь, то замедляет свой ход, то, наоборот, ускоряет.

Эта же ночь, казалось, задремала, позабыв о своем главном предназначении — время лениво передвигало свои стрелки, клевало носом, как, собственно, и я.

Я включил свет в салоне и достал из конверта аккуратно исписанные листы бумаги с датой рождения юной балерины Нины Сквозниковой, со списком ее знакомых, адресом и номерами телефонов ее родителей и прочей важной для меня информацией. Здесь же были и фотографии, где крупным планом была изображена сама Ниночка, чудесная молоденькая девушка с нежным лицом и светлым облаком волос. Да, действительно, очень красивая девушка. На двух снимках Нина была изображена танцующей в балетной прозрачной юбке. Представив себе, насколько счастлив мог быть с ней Гера, я невольно поставил себя на его место и сразу же почувствовал какой-то душевный дискомфорт. Ревность — вот что могло бы погубить их любовь, ну и брак, само собой. И именно ревность и толкнула его в спину, когда он приехал ко мне за помощью. Несчастный! Даже если окажется, что она ему верна, он все равно будет следить за ней, проверять ее ноутбук и телефон или вообще установит за ней слежку. Любовь — вот как называлась его болезнь, заставившая его расстаться со своей прежней семьей и навсегда лишившая его покоя.

Была ночь, но мне нужно было что-то предпринять, совершить какие-то действия, чтобы я смог отрапортовать Гере о результатах. Я позвонил одному своему знакомому, продиктовал ему номер телефона Нины и попросил за очень хорошее вознаграждение прислать мне распечатку ее звонков за последние семь дней. Я и сам не знал, чего я этим добивался. Что мне могут дать эти номера? Чтобы выяснить, кому они принадлежат, мне потребуется гораздо больше времени, и уж до отъезда в Питер я все равно не уложусь.

У меня в распоряжении был почти час, примерно столько я обычно ждал распечатку, и я, уставший и голодный, вместо того чтобы все-таки добраться до дома и поужинать с женой, отправился в один итальянский ресторан, где заказал пасту с креветками и шоколадное неаполитанское пирожное. Конечно, я несколько раз позвонил Лене, объяснил ситуацию с Германом, сказал, что задержусь, и попросил, чтобы она ложилась спать. Она сказала, что смотрит сериал и спать пока не хочет.

Интересно, подумал я, а как я бы себя вел и что предпринял, если бы моя жена каждый вечер куда-то исчезала? Нина обманывает мужа, говорит, что отправляется на репетицию, но сама в это время проводит время в каком-то другом месте. И я должен узнать, в каком именно. Что бы я сделал? Наверное, сам бы следил за ней. И какое счастье, что у меня нет таких проблем. Я снова посочувствовал Герману.

Когда мне прислали список звонков Нины, я понял, что совершил глупость, вообще начав действовать. Смотрел тупо на номера телефонов и жалел, что не поехал домой. Что они могут мне дать сейчас, глубокой ночью?

Однако один номер все-таки встречался чаще всего. Я решил позвонить — будь что будет. Конечно, это было непрофессионально, и я с трудом представлял себе, что скажу человеку, которого разбудил так поздно, но пальцы сами набрали номер, который на моих глазах сложился в буквы имени абонента, и я расхохотался: «Гера!» Вот кому она чаще всего звонила и кто звонил ей! Муж. Что ж, это уже было неплохо. Я попросил официантку принести мне кофе. К счастью, в ресторане, который работал до двух ночи, я был не единственным посетителем. Обслуживалось еще три столика. Одна пожилая пара, крепко подвыпившая и почувствовавшая себя молодыми влюбленными людьми, один тучный господин, что-то строчивший на ноутбуке в окружении тарелок и графинов, и одинокая красивая девушка с болезненным лицом, перед которой стоял бокал с красным вином и ваза с янтарными грушами. Официантка в длинном, в пол, зеленом фартуке с логотипом ресторана на груди (он походил на вышитый шелком королевский вензель) выглядела бодрой, хотя мысленно уже наверняка была дома, с семьей.

Я составил короткий список абонентов, с которыми юная балерина общалась регулярно, сопоставил их с номерами телефонов родителей и подруг, предоставленных мне Шитовым, и получалось, что вечерами, после 18.00 она постоянно общалась с неизвестным мне абонентом. И вот по этому-то номеру я и позвонил.

Длинные гудки нервировали, я испытывал стыд за то, что вламываюсь в чью-то жизнь безо всяких на то оснований. А вдруг трубку возьмет молодая женщина, которая сейчас спит в обнимку, скажем, с мужем в постели, и тут мой звонок, мужской голос. Ей придется объясняться со своим благоверным, и ее фраза «Ошиблись номером» вызовет у нормального мужика сомнение и подозрение.

Наконец трубку взяли. Я представил себе, как кто-то, открыв телефон, слышит сейчас приглушенный блюз, звучащий ненавязчиво, но очень атмосферно, и мой напряженный голос.

— Извините, Нину можно? — спросил я тихо, приложив телефон к уху и закатив глаза к сводчатому потолку.

— Да вы что, батенька, она уже часа четыре, как ушла. А что, она домой еще не вернулась? — услышал я сонный трескучий старческий голос. И сразу же, словно проснувшись, человек забеспокоился: — Вы что, серьезно? Еще не вернулась?

— А вы кто?

— А вы, собственно, кто будете? Муж? Что, решили проверить девочку? Хорошо, я вам скажу. Моя фамилия Левин, звать Михаил Соломонович.

— Очень приятно, — вырвалось у меня.

— А мне, знаете, как-то не очень. Я вообще всегда с подозрением отношусь к мужьям моих пациенток, которые совершенно не интересуются жизнью своих жен. К мужьям, которых практически не бывает дома и жену они видят только ночью и в постели.

— Это вы к чему?

— Да к тому, молодой человек…

Я про себя усмехнулся, но в душе поблагодарил старого еврея за комплимент.

— …что у вашей молодой жены серьезная проблема с плюсневой костью, но, к счастью, пока что болезнь на ранней стадии и мы можем лечить ее консервативными методами, чем мы, собственно говоря, с вашей юной супругой вот уже неделю как занимаемся. Если бы она обратилась ко мне позже, то, возможно, пришлось бы удалять косточку лазером. А вы живете с балериной и ничего, ну просто ничего не знаете о ее проблемах! А она, дурочка, стесняется сказать вам об этом!

— Извините меня, но, по-моему, произошло какое-то недоразумение, моя жена не балерина, она работает в ресторане официанткой, — сказал я первое, что пришло мне в голову, глядя на официантку, проносящую мимо моего столика поднос с грязными тарелками.

— Забавно, — после небольшой паузы произнес доктор Левин. — Ну что ж, когда вашей супруге понадобится помощь врача-ортопеда, а у официанток, знаете, тоже свои проблемы с ногами, то можете обращаться в любое время суток. Спокойной ночи и желаю вам все же найти сегодня вашу жену.

В машине я расхохотался. Мне до сих пор не верилось, что я вот так легко, можно сказать, «методом тыка» выяснил, где пропадает вечерами балерина Нина Сквозникова. Лечит ногу у старого ортопеда! Но почему скрывает? Стесняется мужа? Но что в этом такого?

Я поискал в интернете информацию про плюсневую кость и понял: деформированная в результате непомерной нагрузки плюсневая кость — это выпирающая кость стопы, которая сильно искажает ножку балерины, делает ее некрасивой. Думаю, именно этот факт и заставил жену Германа Шитова лечить ногу втайне от мужа — вероятно, ей не хотелось разрушать образ девушки с идеальными ногами. Возможно, Нина думает, что Герман полюбил ее исключительно за ее тело, за балетные данные, за изящество и красоту? Что ж, когда-нибудь у нее появится возможность убедиться в том, что Герман, несмотря на свои подозрения по отношению к бывшей жене, человек серьезный и глубокий, разве что ему не повезло и он влюбился.

Я бы позвонил Герману, тем более что прошло всего полтора часа со времени его звонка мне и можно было бы пусть с опозданием, но отреагировать на него — вдруг я случайно пропустил его звонок? Однако посчитал все же, что это будет нелепо.

Но все равно я был чрезвычайно рад, что мне удалось так быстро и невероятно легко расправиться с этим заданием. Теперь оставалось только ждать, когда мне позвонит сам Герман, и тогда уже я смогу спросить его о том, что ему известно об убийстве девушки Оли.

Я вернулся домой и сразу лег в постель. Лена обняла меня, и я, с мыслью, что поездка в Петербург расставит все по своим местам и я уже совсем скоро найду убийцу Вадима Соболева, заснул. Уж не знаю почему, но, когда моя голова коснулась подушки, я напрочь забыл и о своем пренеприятнейшем разговоре с Ракитиным.

Глава 22. Таня. 15 января 2018 г

Чувство было такое, словно она на сцене, только без рояля. А жаль, за роялем она чувствовала бы себя куда увереннее и на своем месте. Яркий белый свет бил в глаза, и публика, сидящая перед ней ровными рядами, воспринималась ею, как какой-то цветной узор. Расслабляло полное ощущение нереальности происходящего. Нет, она видела, конечно, самые разные телевизионные шоу, но весьма смутно представляла себе, как все это готовится, случайно ли все то, что происходит в эфире, или же каждому приглашенному участнику выдается текст. И вот теперь она сама участник, причем центральная фигура этого шоу под названием «Сенсация дня». Журналист Дронов, которому и пришла в голову идея сделать из ее истории самую настоящую бомбу, сидел напротив нее на белоснежном длинном диване и бросал на нее ободряющие взгляды. Телевизионщики. Кто знает, как они решают между собой, кто и когда выдаст сенсацию и кто сколько за нее получит, это их дело. И как Дронов вышел на автора программы и ведущего Сергея Сторожева, тоже уже не имеет значения. Главное то, что сейчас у нее появится возможность реально помочь Игорю Николаевичу, донести до людей все то, к чему никогда бы не прислушалось следствие, и доказать тем самым, что он не виновен и что никого не убивал.

Больше суток редакторам программы понадобилось для того, чтобы собрать в студии всех тех, кто мог бы рассказать об известном пианисте и преподавателе Игоре Светлове. Но зная, как любят авторы подобных шоу драматизировать ситуацию, интриговать зрителей, приглашая самых неожиданных людей, свидетелей тех или иных событий, Таня, готовясь к выходу, предполагала самое худшее.

— Добрый вечер!

В студии, представляющей собой ярко освещенную белую арену, окруженную с трех сторон рядами голубых кресел, появился ведущий — одетый в джинсы и модный, бирюзового цвета пиджак мальчик-мужчина Сергей Сторожев. Его длинные густые, платинового оттенка волосы были красиво уложены вокруг длинного бледного лица. Огромные темные глаза смотрели в объектив направленной на него камеры.

Публика захлопала.

— Поприветствуем нашу гостью! Знакомьтесь — юная пианистка Татьяна Туманова!

И Таня, которая уже приготовилась рассказать что-то о себе, вдруг поняла, что на нее, скромно сидящую на белом диване, уже никто не смотрит, что взгляды присутствующих обращены на огромные экраны, где замелькали кадры, при виде которых у нее пересохло в горле.

Показывали ее деревню, маму, класс в музыкальной школе, ее комнату со стареньким пианино возле окна, узкую кровать, заправленную клетчатым пледом, сцену с роялем «Caps» в местном клубе, где проходил конкурс и где, по словам ведущего, и произошла легендарная встреча маленькой талантливой девочки Тани с мэтром, известным музыкантом, пианистом Игорем Николаевичем Светловым. Вот так, совершенно неожиданно вдруг вывернули наизнанку часть ее жизни, сняв маленький фильм о ее детстве, деревенском быте, семье, увлечении музыкой и том важном, что впоследствии и изменило ее жизнь. Буквально за несколько минут все узнали о том, что известный пианист, заметив талант маленькой деревенской девочки, ее виртуозное исполнение на рояле, решил сделать из нее звезду. Для этого забрал ее в Москву, где начал с ней усиленно заниматься. Что сделал все, чтобы девочка спокойно жила и развивалась. Что его дом стал, по сути, и ее домом. Что эта известная московская семья — Игорь Николаевич и Клара Николаевна Светловы стали Таниными ангелами-хранителями.

— Понятное дело, что такое положение вещей, такое повышенное внимание преподавателя к своей юной ученице не могло не раздражать Таниных однокурсниц. Зависть юных музыкантш, москвичек, их нежелание принять ее, деревенскую девочку, в свой круг, попытки унизить ее, разного рода ситуации, которые могли бы испугать Таню, — все это не помешало тем не менее Тане продолжать учебу в музыкальном училище и совершенствовать свое мастерство. Шло время, Таня подросла, расцвела и превратилась в красивую девушку. Казалось бы, все шло замечательно, ее занятия со Светловым продолжались, Таня выступала на конкурсах и завоевывала первые места, она разучивала сложнейшие произведения и с блеском их исполняла…

Иногда ей казалось, что ведущий рассказывает о ней уже пару часов — настолько отшлифован был его текст, за которым можно было проследить всю ее жизнь в Москве со всеми подробностями. На самом деле, как она потом узнает, прошло от силы две минуты!

— И вдруг — как гром среди ясного неба! Ее преподавателя Игоря Николаевича Светлова обвиняют в убийстве никому не известного автомеханика, и теперь он в СИЗО! Что произошло? Почему именно его сделали главным подозреваемым в таком тяжком преступлении? Ответ на этот вопрос мы сейчас и узнаем от Тани.

И снова хлопают, как на концерте. Она уже знала, что вставать не надо. Что надо спокойно и обстоятельно рассказывать, не вставая со своего места.

Она говорила, глядя куда-то в черную точку объектива, и чувствовала себя просто залитой нестерпимым ярким светом. Ей казалось, что все, кто смотрит на нее, видят лишь больше световое пятно. Как солнце.

Она старалась рассказать самое главное, как Игорь отправился к ней домой и случайно попал в другую квартиру с трупом.

В зале загудели.

— Получается, что вашего преподавателя обвинили в убийстве только лишь на основании того, что он просто перепутал квартиры и попал в объектив камеры? Как вы думаете, этого достаточно, чтобы выдвинуть такие серьезные обвинения? — обратился Сторожев к какому-то человеку в желтом костюме, которого Таня где-то и когда-то видела, возможно, он актер или адвокат.

Начали выступать какие-то люди, глядя на которых Таня спрашивала себя: что они здесь делают? Чем могут помочь? И кто они вообще такие? Некоторые из них задавали Тане вопросы, и она честно отвечала. Так ей пришлось признаться, что всю ночь накануне рокового дня она провела в квартире Светлова, где он и предложил ей руку и сердце. Одна женщина, в возрасте, с высокой прической на голове, спросила ее:

— А где ты, деточка, была в то время, когда Светлов наткнулся на труп этого Вадима Соболева?

— В свадебном салоне, — сказала она, и в студии стало так тихо, что она услышала даже дыхание оператора.

— Вы не ослышались! — Сторожев, вскочив с дивана, на котором сидел, поднял палец кверху, призывая зал вообще не дышать. — Да-да, именно в свадебном салоне.

Тут он повернулся к Тане:

— И что ты там делала?

— Выбирала платье, — испуганно ответила девушка.

— Кому? Себе?

— Конечно, себе!

— Ты выходишь замуж?

— Да, я же сказала, он сделал мне предложение… Во всяком случае, до недавнего времени я надеялась, что выйду замуж… Но видите, как все сложилось…

В зале зашумели, Сторожев выставил вперед ладонь, призывая всех успокоиться, и в студии снова стало тихо. Он теперь сидел совсем рядом с Таней и почему-то держал ее за руку, словно желая ее поддержать.

— И кто жених? — Он повернул голову к зрителям, и бровь его взлетела, он замер, словно прислушиваясь и обещая всем своим видом сенсацию.

— Игорь Николаевич, — произнесла Таня и почувствовала, как запылали ее щеки.

Перед эфиром в гримерной ее лицо намазали толстым слоем розовой крем-пудры, затем еще и подпылили сухой пудрой, подвели глаза черным карандашом, и все для того, чтобы лицо не блестело при свете софитов и выглядело выразительнее.

— То есть ты хочешь сказать, что между твоим преподавателем и тобой сложились определенного рода отношения и что он сделал тебе предложение? Так?

— Да, так.

В зале снова заволновались. Люди пестрой массой колыхались у нее перед глазами, но ни на одном лице она не смогла задержать взгляд. Телевидение… Почему все какое-то нереальное, яркое, как на экране ноутбука?

— И когда он сделал тебе предложение? Прошу тишины. Вы сейчас сами поймете, что все эти вопросы я задаю не случайно. Итак. Таня, когда именно он сделал тебе предложение?

— Десятого января, ночью, — голос ее не слушался. Она прокашлялась.

— И утром вы отправились уже выбирать платье.

— Но девушка может и солгать! — бросил со своего места человек в белом свитере. — Мы же все понимаем, зачем она здесь! Светлов убил ее любовника, человека, которого она любила, предположим, но ей не хочется топить и самого Светлова. Все-таки этот брак для нее — счастливый билет! Это и Москва, и карьера, и вообще новая жизнь!

— Вы извините меня, — перебила его гламурная девица в белом кружевном платье, с длинными белыми волосами, осторожно хлопая накладными ресницами, — но для Светлова, который ей чуть ли не в дедушки годится, Таня представляет тоже кое-какой интерес. В сущности, предполагаемый брак с Таней — это продление его молодости, это счастье, если хотите. А за это нужно платить. Я хочу сказать, что каждый от этого брака получил бы то, что ему не хватает. Мы, насколько я понимаю, собрались здесь не для того, чтобы рассматривать неравный брак, а чтобы понять, за что арестовали пианиста!

— Чтобы понять, мог ли он убить соперника, — возразил еще какой-то мужчина с места, — надо бы выяснить, был ли этот соперник. Насколько я понимаю, убитый был соседом. Но есть ли доказательства того, что он был любовником этой девушки?

Таня смотрела на этих нарядно одетых людей, слушала их и думала о том, что зря она, наверное, сюда пришла. Они-то знают, чего хотят — пропиариться за ее счет. А что ей до этого? Сторожев обещал, что результатом этого шоу может быть общественный резонанс и Светлова если и не освободят, то хотя бы изменят ему меру пресечения. Что проку от того, что она расскажет, как прошел ее день, тот самый роковой день, когда отравили Вадима? Ну да, она была в свадебном салоне, а о чем это говорит?

— …Быть может, никто из вас не обратил внимание на то, что Таня была в свадебном салоне, понимаете, свадебном! — Сторожев дождался, когда зал утихнет. — Когда девушка примеряет платье, значит, что-то все-таки в ее жизни произошло важное, наверное, ей все-таки сделали предложение! А если так, то, учитывая личность Светлова (все же давайте признаем, что человек он серьезный, известная личность), можно предположить, что и его решение, точнее, намерение жениться на Тане вряд ли стало мотивом для грандиозного преступления, убийства человека, вряд ли он желал потом сесть за решетку. Если предположить, что Вадим Соболев был Таниным любовником, скажите, стал бы Светлов делать предложение своей ученице?

— Что вы такое говорите? Я не была его любовницей! — Таня даже привстала, чтобы это сказать. Все поворачивалось совершенно в другую сторону. Откуда вообще взялось это слово «любовник»? Скандал! Вот что нужно Сторожеву, да и всем вокруг! — Да, мы с ним изредка здоровались, и все! С какой стати Игорю Николаевичу его убивать?!

Сорвать с себя микрофон с проводками и убежать? А вдруг этим она сделает еще хуже и все подумают, что она убежала от стыда, что ее как будто бы разоблачили!

— Скажите, как, по-вашему, что заставило Светлова отправиться к вам домой тогда? — обратился к ней пожилой мужчина с гривой густых седых волос и печальными глазами бассет-хаунда, кажется, какой-то психолог. — Насколько я понял, вы не так давно расстались? Вы же провели ночь в его квартире. Быть может, ночью между вами произошел конфликт, вы поссорились, он приревновал вас к этому механику?

— Все наоборот! Мы провели эту ночь вместе, — сказала Таня, чувствуя, как от нервов сводит скулы, — и Игорь Николаевич сделал мне предложение. Утром я проснулась в хорошем настроении.

— Еще бы! — услышала она знакомый голос, повернулась и увидела в зале девчонку-однокурсницу, вперившую в нее полный ненависти взгляд. — Провела ночь в постели препода! Чего хотела, того и добилась.

— Да, я действительно проснулась в хорошем настроении и отправилась в свадебный салон, — тут она вдруг улыбнулась, специально для той девчонки, кажется, ее фамилия была Арнаутова, — чтобы помечтать о свадьбе. Я стала примерять платья, увлеклась, и я не подозревала, что меня потом будут искать.

— И сколько же времени ты провела в салоне? — Сторожев снова подсел к ней. — Вероятно, довольно долго, ведь тебя потом действительно искали, долго искали… И на телефон ты не реагировала.

— В салоне кое-что произошло… — И она постаралась коротко, как и просили ее редакторы, рассказать о том, как в салоне она познакомилась с роженицей.

Зал снова недоверчиво загудел, как если бы она сказала о том, что в свадебный салон вошел снежный человек.

— Но я не обманываю!

— А вот обманывает ли нас Таня или нет, мы узнаем через пару минут, после рекламы.

В паузе гости в студии принялись обсуждать, словно вспомнив о Светлове, ситуацию, при которой любой человек, случайно попавший в объектив камеры, получается, может быть осужден за убийство. Однако после того, как была дана команда продолжать шоу, все будто бы вспомнили про Таню.

— Вы не помните, Таня, как звали ту женщину, которая чуть не родила, по вашим словам, в салоне? — с издевкой спросила, растягивая розовые губы в нехорошей улыбке, химическая блондинка в кружевном платье.

Все уставились на Таню.

— Лида. Ее звали Лида! — ответила Таня, не понимая, зачем кому-то понадобилось узнавать имя роженицы.

— Да, кому-то, быть может, покажется, что мы уходим от темы, когда заводим речь о свадебном салоне, но я бы хотел, чтобы собравшиеся здесь понимали: все в этой истории связано межу собой. И ночь, проведенная Таней в квартире Светлова, и предложение, которое он ей делал, и ее желание примерить свадебное платье, и ее дальнейшее исчезновение, повлекшее за собой тревогу Игоря Николаевича, и, главное, его визит на Садовую-Каретную, в тот самый дом, где он совершенно случайно, находясь в сильнейшем волнении после Таниного исчезновения, ошибся этажом и вошел в чужую квартиру.

— Вы что же это, — засмеялась вдруг блондинка, разглядывая в упор Таню и пытаясь ее смутить, — роды, что ли, принимали?

— А вот что именно произошло в том салоне, мы как раз сейчас и узнаем. Встречайте, Лидия Каленова! Молодая мама!

Таня почувствовала, как сердце ее забилось — в студию вошла, смущенно улыбаясь, Лида! Та самая роженица из салона, которую она сопроводила в больницу.

Лида рассказала о том, что произошло в салоне, ей задавали какие-то вопросы, пока наконец кто-то из гостей не спросил, при чем здесь эта Лидия. Куда подевалась Таня?

— Мне в больнице сказали, что Таню машина сбила, — совершенно неожиданно проговорила Лидия и, повернувшись к Тане, спросила: — Это правда?

И тут Таня, которая пришла сюда, в студию, для того, чтобы помочь Игорю Николаевичу, чтобы донести до общества, что он ни в чем не виноват, что он — жертва обстоятельств и что его нужно немедленно опустить домой, вдруг поняла, что все, что с ней сейчас происходит, не случайно. И что все то, что было до этого момента, лишь вступление к самой главной части шоу, о которой не знает еще никто, даже сам Сторожев.

И Таня, спутав весь сценарий шоу, тихо, но так, что ее слышали абсолютно все, рассказала в подробностях обо всем, что случилось с ней после того, как ее сбила Олина машина. Сейчас, в студии, несмотря на то что ее окружало столько людей, она почему-то почувствовала себя в полной безопасности. И все непременно поверят в то, что она оказалась в квартире, где произошло убийство, лишь как свидетель. И что она к этому убийству не имеет никакого отношения.

Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и в зале никто не проронил ни слова. Все смотрели на нее.

— Думаю, что человек, который убил Олю раковиной, — ее муж, тот самый, от которого она собиралась сбежать. И если Олино тело еще не нашли или его не окажется в той квартире, это может означать только одно — его оттуда вывезли и где-нибудь закопали.

И только после этих ее слов в студии словно проснулись, зашумели, кто-то даже вскочил со своих мест, чтобы позвонить. Возможно, это были журналисты.

— Признаться, даже для меня это был неожиданный ход, — пробормотал, светясь от счастья (ведь шоу превратилось в настоящую информационную бомбу!), Сторожев. — Но вы понимаете… — Он присел к Тане. —  …что теперь вам придется давать показания по этому убийству…

Сенсация! Сначала Тане Тумановой делают предложение, потом ее жених, пианист Светлов оказывается в квартире с трупом механика, и его арестовывают, а несколькими часами позже саму Таню сбивает машина девушки по имени Оля, которая привозит ее в квартиру, где происходит еще одно убийство! Просто невероятно!

— Так кто же мог убить механика Вадима Соболева и девушку Олю, и не повернется ли эта история таким образом, что теперь и Таню, только лишь за то, что она перешла улицу в неположенном месте, сделают главной подозреваемой в убийстве незнакомой ей девушки? Вот об этом мы узнаем в нашей следующей передаче!

Это полный провал, пронеслось в голове у Тани, студия перевернулась вместе со всеми гостями, сделав сальто, и она рухнула без сознания на белый диван.

Глава 23. Никитин. 15 января 2018 г

Никитин, считавшийся непьющим и вообще приличным человеком, после ужина с представителями правоохранительных органов, среди которых был, как он полагал, почти друг и товарищ — Андрей Лазарев, почувствовал себя настолько скверно, что отчаянно напился. Как говорится, до бесчувствия. А ему этого и надо было — совсем ничего не чувствовать. Особенно того стыда, который на какое-то время окатил его, словно ледяной водой, и заставил засомневаться в своей правоте в отношении Людмилы.

Речь господина Кострова, сыщика, которого он видел первый раз в жизни и которого мог бы запрезирать априори уже за то, что его когда-то, возможно, выперли из органов за какие-то проступки, произвела тем не менее на него сильнейшее впечатление! Он и сам не мог понять, как так могло случиться, что короткий, эмоциональный и просто-таки убийственный монолог Кострова в защиту Людмилы так сразу привел в порядок все его мысли и, что самое главное, придал его визиту в Москву, в это кафе, где Лазарев пообещал ему встречу со следователем, налет непорядочности, пошлости и откровенной глупости.

После ухода Кострова, когда следом за ним вышел из кафе и Ракитин, и они остались вдвоем с Лазаревым, Владимиру было стыдно смотреть в глаза даже ему.

Они молча выпили, затем заказали еще графинчик ледяной водки.

— Наверное, я м…дак, — сказал Никитин Лазареву. — Но тогда, когда я придумал эту историю, что будто бы это я отравил Вадима, мне казалось, что это просто идеальная проверка.

— Да нет… Я лично тебя понимаю, — попытался поддержать его Андрей, но вот только слов нормальных для этого не мог подобрать. — Не уверен, что я решился бы на такое, мало ли, вдруг она прямиком отправилась бы в полицию и написала на меня заяву, мол, я — убийца… Но ты не побоялся.

— Как же это не побоялся, если сразу же позвонил тебе и попросил о встрече. Чтобы как раз предупредить, что я наплел все это Людмиле, что напугал, что она могла поверить, а это неправда. Короче, чтобы меня не посадили за то, чего я не совершал!

И произнося это, он вдруг увидел себя со стороны. Каким же жалким он смотрелся в своих страхах за свое добро! Именно дом, ферма — вот за что он боялся больше всего, боялся, что женится на женщине, его недостойной, корыстной. И решил ее проверить. Нет бы придумать что-нибудь другое, скажем, какую-нибудь болезнь (хотя это опасно, можно накликать!) и посмотреть, как она отреагирует. Бросит или скажет, что будет заботиться о нем всю жизнью. И как только ему в голову пришло это признание в убийстве? А как она должна была отреагировать? Обнять его крепко и сказать, что она гордится им, что никогда не выдаст, что так и надо этому Вадиму? Но разве такая ее реакция не сделала бы Людмилу в его глазах настоящей преступницей? Да и зачем ей муж-убийца? Избавилась от одного мужика, который ей нервы трепал и не давал спокойно жить, гулял от нее, и никто не знает, чем он там занимался, и тут — другой, еще хуже, настоящий убийца!

Владимир так нехорошо, некомфортно себя почувствовал, что пил теперь уже без остановки.

— Утром я же как будто бы все для себя решил, — делился он самым сокровенным с хорошенько уже набравшимся Андреем, — что женюсь на ней. Женщина она, я тебе скажу, замечательная. А какая сладкая! И так мне захотелось уже с ней остаться! И вдруг, словно кто-то залез мне в голову и спросил: а ты уверен в ней? А что, если она и тебя вот так кинет, предаст сразу после твоей смерти? Любит она тебя или нет? Узнай!

— Да я понимаю…

— Нет, ты не понимаешь. И я не понимаю, как это получилось. Зачем я ей сказал? Мне бы, дураку, рассмеяться, ну, превратить все это в шутку, а я уже и остановиться не мог…

— Думаю, ты ей больно сделал…

«У нее был шок, ей было страшно, и именно в вас она видела мужчину, который смог бы оказать ей покровительство…» Золотые слова, вспомнил он Кострова.

— Она пришла, выходит, ко мне, а я… Скотина я — вот кто!

«Она… простая деревенская женщина, работящая, мечтающая о своем женском счастье, о семье, детях. А вы, еще недавно испытывавший к ней нежные чувства, воспользовались ее растерянностью, провели с ней ночь, а потом так скверно пошутили, что напугали ее до смерти…»

— Она красивая… — вдруг сказал, глядя куда-то мимо Никитина, Андрей. — Очень.

И тут до Никитина дошло, что и опер положил глаз на его Людмилу. И так захотелось заехать ему между глаз!

— Знаешь, кто ты после этого? — Он посмотрел на него тяжелым взглядом. — Знаешь?

— Она простит тебя, вот увидишь. Только надо пойти к ней и во всем признаться. Ну что, мол, неудачно пошутил, что ты…

— …дурак? Да? Что же ты замолчал?

Они оба скользили по лезвию, уже кровило обидой и могло вылиться в драку, и тут вдруг Никитин подумал, что Вадима-то на самом деле кто-то убил, и этот «кто-то», настоящий убийца, до сих пор находится на свободе, а они вместо того, чтобы искать преступника, думают о разной чепухе.

— Так кто его убил-то? Кто отравил? Вы там работаете или как? — Он был уже сильно пьян и с трудом ворочал языком.

— Вроде бы баба… Или две бабы. Не поделили мужика. Я вообще не понимаю, чего они все в нем находили. Ну или другое — убили те, с кем он не поделился. Думаю, они там воровали тачки, разбирали их, ну, ты понял, да? Такой криминальный бизнес. Сейчас Ракитин, кстати, — он спокойно начал выбалтывать тайны следствия, — проверяет их мастерскую.

— А с виду вроде такой безобидный, со смазливой рожей. Бандит, оказывается.

…Проснулся Никитин в чужой квартире и, даже не давая себе труда понять, где именно, подумал в первую очередь о своих животных, коровах и свиньях, о птице, о своем большом хозяйстве, о работниках, которые могли расслабиться в его отсутствие и о чем-то забыть, кого-то оставить голодным или не подоить. И хотя такого не должно было случиться, потому что на ферме была железная дисциплина, все равно сердце было не на месте. Оно бухало в груди и отдавалось где-то в затылке, который болел так, словно там была открытая рана с мерцающими розовыми мозгами. Похмелье наказывало его за вчерашнюю слабость и глупость. Весь вчерашний день показался ему верхом неприличного идиотизма, и надо было срочно действовать, признаваться в своих ошибках и пытаться их исправить. Вспыхнула в памяти нехорошая мысль о потенциальном сопернике (еще одном!) — капитане Лазареве. А что, если он опередит его и отправится в Полевую, к Людмиле, и, воспользовавшись ее нервным состоянием, женской слабостью и незащищенностью, предложит ей свое покровительство?

Он сел и понял, что спал одетый на чужом диване. Скромное жилище опера навевало тоску. Как хорошо, что он не опер, а фермер, что у него много земли, животные, большой дом, деньги и безбедная старость. А что ждет Лазарева? Беспокойная и очень тяжелая, нервная работа. Повезет еще, если его не подстрелят на задании.

— Капитан! — позвал он и услышал, как в соседней комнате скрипнула кровать.

Никитин встал, сделал несколько привычных утренних упражнений, чтобы окончательно проснуться и размять мышцы, затем отправился на поиски капитана Лазарева. И только осмотревшись, понял, что вряд ли это его жилище. Вчера он что-то говорил о жене, о том, что надо бы ей позвонить, а это значит, что он женат, что он семейный человек. А семейный человек не может жить в таком безликом, без единого следа женского присутствия месте. Эта квартира с выгоревшими шторами, вытертыми коврами и старой мебелью, какую можно встретить в старых провинциальных гостиницах, скорее всего, служебная.

— Доброе утро, капитан! — поприветствовал он лежащего в постели с больными глазами Лазарева. — Ты извини меня за вчерашнее.

— Да ладно, чего там… — Андрей натянул одеяло до самых глаз. — Голова трещит.

— Не знаешь, где моя машина?

— Знаю, сейчас возьмем такси и доедем.

Никитин подошел к окну — над Москвой нависли темные гематомные тучи, падал мокрый снег. Миллионы людей сейчас давились в метро, автобусах, троллейбусах, спешили на работу. Офисы, сослуживцы, зависимость от начальства, борьба за выживание. Какие же они все несчастные! Ему вдруг так захотелось домой на ферму, что он отказался даже от предложенного Лазаревым кофе.

— Нет, поехали, кофе я у себя выпью.

Через час, уже в своей машине, в тепле, слушая радио, он, мчась в Полевую, звонил всем своим работникам, расспрашивая, как прошла ночь, не случилось ли чего, и, только уже выяснив, что, слава богу, все живы-здоровы и все в полном порядке, успокоился.

На выезде из Москвы он свернул в сторону нового микрорайона, где рядом с метро недавно построили небольшой продуктовый рынок, с трудом припарковался, втиснув свой внедорожник между маленьким открытым, полным капусты грузовиком и старенькой «Газелью», вышел и быстрым шагом отправился искать Людмилу. Он знал, что она торгует именно на этом рынке, ему говорили, но вот где именно и как ее искать, он не знал. Хотя задача была из элементарных — надо просто найти молочный ряд.

Он нашел ее по запаху молока и творога. Это специфический запах, приятный и возбуждающий аппетит.

Он сразу ее узнал, по росту, по светлым волосам, по ее красной вязаной кофте, в которой часто ее видел. Она разговаривала с покупательницей, одновременно накладывая в пакет творог. Уверенно орудуя глубоким совком, она явно чувствовала себя на своем месте. Работящая, хозяйственная, смышленая, ответственная, да еще к тому же красавица (Никитин вспомнил ее теплое, упругое и гладкое тело, которым он, собственник по натуре, еще недавно владел и ощущал своим, как и свою землю, ферму и дом, и почувствовал приятное волнение).

Он не сразу к ней подошел, стоял и любовался ею, стоящей за прилавком с алюминиевыми подносами с перламутровым зернистым творогом жирного сливочного цвета, стеклянными баночками с топленым молоком, подернутым коричневой пенкой, кастрюлей со сметаной с торчащим из нее половником и пластиковыми бутылками со свежим молоком, и мысленно уже освобождал ее от этой изнуряющей работы с коровами, молоком, рынком. Он женится на ней, и она будет сидеть дома, готовить ему еду, выращивать розы в саду, встречать его вечером после тяжелого дня, а в выходные они будут выезжать в Москву, в театры или цирк, а может, иногда позволят себе слетать куда-нибудь в теплые края.

— Мне килограмм творога, — сказал он, возникнув перед ней с широкой улыбкой на лице.

Увидев его, Людмила оторопела от неожиданности.

— Ты чего здесь делаешь? — спросила она, и глаза ее моментально наполнились слезами. — Творога захотелось?

— Вообще-то, поговорить надо.

— Некогда мне. — Она достала пачку сигарет, чем удивила его, и, бросив соседке, торгующей голенькими, желтыми, с коричневыми подпалинами домашними курочками «Посмотри тут!», вышла из-за прилавка и быстрым шагом отправилась к выходу с рынка.

Спрятавшись за газетный киоск, она закурила, глядя куда-то в пространство. Никитин никак не мог понять, что выражает ее лицо. Грусть, обиду? У нее был вид человека, который попал в беду и уже отчаялся как-то выкарабкаться.

— Ты прости меня, — проникновенным голосом попросил ее Владимир. — Очень тебя прошу — прости.

Он вдруг понял, что вот сейчас, возможно, решается его судьба, и от того, что он сейчас скажет, какие подберет слова, возможно, зависит, согласится ли Людмила выйти за него или нет.

Она курила неумело, но как-то жадно, попыхивала тонкой сигареткой, втягивая щеки, и вызывала к себе почему-то жалость.

— Я понимаю, ты решил меня проверить… — Она усмехнулась, продолжая смотреть мимо него. — А что мне делать? Что?

Наконец она повернулась к нему, выбросила сигарету и растерла ее подошвой меховых сапожек.

— Выходи за меня! — бухнул он, рубанув ладонью воздух.

Она судорожно вздохнула:

— Ты это серьезно?

Никитин схватил ее за плечи и притянул к себе, крепко обнял и долго не отпускал.

— Ну что ты за дурочка такая?

— А ты? Ты-то умный, что ли?

— Так ты выйдешь за меня?

Глава 24. Костров. 16 января 2018 г

— Нет-нет, только не пышки! — засмеялась Лена, когда мы забежали, прячась от ветра и дождя, в кафе. Невский был по-вечернему синий, освещенный яркими фонарями, было очень холодно. — Я сегодня целый день пышки ела! Давай лучше пирожки какие-нибудь, с мясом, например!

Мне было стыдно, что я на весь день оставил Лену одну в продуваемом ветрами мокнущем Петербурге. Зато теперь, когда о работе можно было забыть хотя бы на время, я наслаждался ее обществом, любовался ее нежным румянцем, чудесной улыбкой и чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Я знал, что она ждет от меня рассказа, и я, конечно же, собирался ей все рассказать, вот только кое-какие подробности моей встречи с Ларой Михалевой мне пришлось все-таки опустить. Думаю, что жене вовсе не обязательно рассказывать всю правду. Вот у Лены, к примеру, сложился определенный образ меня — такого мягкого и сердечного человека, может, чуть таинственного и закрытого, но уж точно не грубого. Но, к сожалению, иногда в моей работе мне просто приходится быть другим, по-мужски жестким, грубым и даже жестоким. Иногда я становлюсь таким, разозлившись по-настоящему, а иногда — просто играю роль.

Собираясь встретиться с Ларой, я, безусловно, злился на нее. Зачем она солгала мне? Почему сразу не сказала, что ее сестра умерла? И скрыла от меня, что вышла замуж за своего зятя! Но главное — она не сказала мне, что Вадим купил квартиру у ее сестры. Почему так много скрыла? Получается, у нее рыльце в пуху! Да что там в пуху — в перьях!

Если это из-за Вадима ее сестра вскрыла себе вены, то у нее точно есть мотив его убить. И если она это сделала не сама, то могла подсыпать яд чужими руками. А после того как все было кончено и Вадим погиб, она приехала, чтобы лично в этом убедиться, и когда ей представилась возможность позубоскалить на его счет, потанцевать на его костях, то я стал для нее самым благодарным слушателем.

Вот с таким настроением я стоял перед парадным элитного дома на Малой Посадской, держа наготове свое фальшивое удостоверение следователя следственного комитета Москвы, чтобы прорваться через консьержку. Миловидная женщина, источающая запах кофе, без слов впустила меня в подъезд, сообщив с дружеской улыбкой, что «она дома».

Я поднялся на третий этаж и остановился, чтобы перевести дух. Надо ли говорить, что мои дела в последнее время оставляли желать лучшего. По сути, я провалил сразу несколько своих дел. Арестовали Игоря Светлова — раз, оставался на свободе убийца Вадима Соболева — два, исчезла весьма проблемная юная пианистка Таня — три, я не успел ничего предпринять, чтобы как-то спасти ее от обвинений в смерти девушки Оли, — четыре, я чуть было не провалил дело балерины Нины Сквозниковой, и это просто чудо, что мне удалось выяснить все до конца и положить конец сомнениям и мучениям Германа Шитова — пять (мой утренний разговор с Германом сделал его по-настоящему счастливым, что же касается моей просьбы по поводу Тани, то он ограничился сухой фразой «я работаю в этом направлении», из чего я сделал вывод, что он, находясь в глубокой печали, вообще временно отстранился от всех дел).

Словом, как-то все у меня складывалось пока нелепо, глупо, но стыдно мне было за все эти мои неудачи прежде всего перед Леной, моей женой. Вот ее мне уж точно не хотелось разочаровывать.

Возможно, поэтому я, стоя перед дверью квартиры, где проживала Лара Михалева, так нервничал. Да, конечно, это она отравила Вадима! Отомстила за смерть сестры. Все ясно!

Я позвонил.

Сказать, что Лара удивилась, увидев меня, — это не сказать ничего. Она была потрясена моим появлением у нее. Но и не впустить меня в квартиру не могла — тем самым она бы уж точно выдала себя с первой же минуты нашей встречи.

— Вы? Ефим Борисович, какими судьбами? — Она отошла, впуская меня. На этот раз она выглядела просто-таки роскошно. Пушистое длинное платье кремового цвета, на плечах белая вязаная шаль. Волосы красиво уложены, лицо загримировано так, словно она собралась в театр или в гости. Хотя было еще только утро, и она, скорее всего, просто привела себя в порядок, чтобы начать новый день своей новой прекрасной и благополучной жизни, заняв место своей сестры не только в ее квартире, но и в постели ее мужа. Я вспомнил, какой увидел ее в Москве. Женщина-подросток. Короткая стрижка, высокий голос, смешные домашние тапочки в форме игрушечных собачьих морд.

Понятное дело, что волосы ее не отросли и оставались той же длины, но они были иначе причесаны, да и взгляд ее был другой, вполне себе взрослый, и взгляды она на меня бросала уже иные, полные удивления, страха и одновременно презрения. Она уже понимала, что я загнал ее в угол и что теперь, в квартире Гуркина, петербургского чиновника, да еще к тому же в роли его супруги, ей будет очень трудно продолжать играть роль свидетельницы. Я мысленно уже надевал на ее тонкие руки наручники.

— Вы проходите, не разувайтесь… — Она жестом, царапнув розовым длинным ногтем указательного пальца воздух, позвала меня последовать за ней, по нежному лаку паркета, по коврам, в глубь квартиры. — Кофе? Чай?

Я и не стал разуваться. Понимал, что не та ситуация.

Мне показалось, что я вообще попал в миниатюрный музей — роскошь просто поражала: картины в старинных рамах, мерцающие зеркала, канделябры, драгоценная ткань тяжелых бордовых штор на высоких окнах… Интересно, что же такого она могла сказать или сделать Гуркину, что он с такой легкостью сделал ее своей женой? Быть может, она точная копия своей сестры? Я пожелал, что не успел выяснить это до моего появления здесь. То есть снова не подготовился.

Она привела меня в гостиную, усадила за длинный, теплого розоватого оттенка стол красного дерева и сама села напротив. Я сразу же достал свой телефон и положил рядом с собой. Она еще не знала, что это мина замедленного действия.

— Лара, если вы признаетесь, то сами знаете, суд это учтет…

Она сидела напротив меня и смотрела мне прямо в глаза. Молча.

— Когда вам пришло в голову убить его? Сразу после смерти вашей сестры Кати?

— Нет, гораздо раньше, — сказала она тихо. — Тогда, когда она продала ему квартиру за два миллиона рублей. Да, я очень хотела его убить, как хотели этого все те, кого он бросал. Он — хладнокровный, бесчувственный, циничный и больной на всю голову. Он — тварь, понимаете? Настоящая тварь! И я рада, я безумно рада, что его больше нет.

— Кто помог вам его убить? У вас есть сообщники?

И тут вдруг она откинулась на спинку стула и расхохоталась. Я не мог не обратить внимания на ее белоснежные ровные зубы. Не каждая актриса может позволить себе такой чудесный рот. Она была идеальна, в ней все было красиво, чисто, аккуратно и дорого. И она меня не боялась. Должно быть, знала наперед, что с таким влиятельным и состоятельным мужем ей не суждено попасть за решетку. Возможно даже, он в курсе. Или?

— Вам смешно? Должно быть, когда я позвоню и сообщу, что нашел вас и что вы признались в убийстве Вадима Соболева, вы придете в себя, и эта ситуация уже не покажется вам такой смешной.

— Вы что, действительно думаете, что я стала бы марать руки об этого подонка? Вы же спросили меня, когда мне пришло в голову его убить. Я и ответила вам, когда именно. Но я же не призналась вам в том, что это сделала я. Я знала, что когда-нибудь это случится. Что так не может продолжаться всегда. Хотя мысленно я часто, много-много раз его убивала. Просто резала на кусочки. Я ненавидела его. Страшно ненавидела! — И она сжала свои маленькие кулачки, да так, что косточки побелели.

Я взял телефон в руки и сделал вид, что звоню.

И тут она бросилась ко мне, схватила телефон и швырнула куда-то в сторону, я не успел заметить, куда именно, даже звука не услышал.

— Лара!

— Не надо никуда звонить! Не надо хотя бы мне калечить жизнь! Что вам от того, что Борис узнает обо всем этом? Ну, сделаете несчастной еще одну женщину! Нас, счастливых, не так уж и много. Я же рассказывала вам, как измывался над нами Вадим. А таких Вадимов, думаете, мало? Тем более что я не имею к этому убийству никакого отношения. И если вы пообещаете оставить меня в покое, то я, пожалуй, расскажу вам всю правду — обо мне, моей сестре и Вадиме. И о том, каким образом я оказалась здесь.

Она вернулась на свое место, затем, словно вспомнив что-то, ушла и вернулась с сигаретами. Закурила. Она прямо на глазах взрослела, старела, возвращалась в свой настоящий возраст, и даже пудра ее словно стала прозрачной, и я увидел проступившие сквозь нее морщинки. А глаза ее налились такой невыразимой печалью и болью, что я понял: и эта моя поездка, и эта моя версия — все оказалось ошибочным.

— И что же она тебе рассказала? — Лена с аппетитом поедала мясной пирог, запивая его сладким чаем. Она разрумянилась, глаза ее блестели, и выглядела она вполне счастливой. В отличие от меня, история Лары вызывала в ней лишь обыкновенный женский интерес, и ей не надо, как мне, переживать очередное фиаско. К тому же она действительно не знала, что для меня эта поездка должна была сыграть решающую роль — я собирался добиться от Лары признательных показаний.

— Она рассказала мне о своей любви к Вадиму. Даже не о любви, а о страсти. И когда она рассказывала мне об этом, она вспоминала, конечно, того, прежнего Вадима, а не того, каким он стал. История началась тогда, когда Катя, сестра Лары, поручила ей сдать комнату в ее квартире. Катя хорошо устроилась, вышла замуж за Гуркина и, чтобы как-то помочь своей незамужней сестре, сказала, что та может забирать себе деньги, вырученные за аренду. И вот так случилось, что Вадим, обычный механик, автослесарь, снял сначала комнату в этой квартире, а потом и всю квартиру.

— Это ведь Лара сдала ему квартиру? Да еще и денег не брала, я угадала?

— Да, у них был роман. Страстный роман. А когда в один прекрасный день в Москву к сестре приехала погостить Катя и увидела Вадима, тот вцепился уже в нее мертвой хваткой. И Катя, получается, увела Вадима у сестры. По словам Лары, Катя просто с ума сошла от любви. Стала все чаще приезжать в Москву. Чаще всего летала, да так, чтобы буквально на несколько часов, чтобы муж не заметил. Совсем потеряла голову. Она от этой самой любви заболела. Похудела, у нее развилась анемия. Потом она сделала аборт, после операции возникли осложнения…

— Да что же это за Вадим такой был? — всплеснула руками Лена. — От него, похоже, действительно были одни только неприятности.

— А потом он, видимо, сделал предложение Кате.

— Что, серьезно?

— Но Катя, полагаю, не все мозги растеряла. Понимала, что развод с Гуркиным ни к чему хорошему не приведет. Она и так уже запуталась, завралась. С сестрой поссорилась окончательно, просто вдрызг, что называется.

— Конечно! Она же приезжала и останавливалась напротив Лары, чтобы проводить время с ее любовником! Это было очень больно, я лично понимаю Лару. Удивительно, что она так долго терпела, могла бы вообще уехать куда-нибудь. Извини, я тебя перебила. Так что она ответила Вадиму? Отказала ему?

— Он сказал, что раз она ему отказывает, то он не может с ней больше встречаться. А вот этого она как раз больше всего и боялась. Эти встречи составляли смысл ее жизни. Тогда он сказал, что съезжает с квартиры, что ему предложили какую-то другую квартиру, где-то в самом центре и по сходной цене. Но все понимали, что его просто пригласила к себе пожить какая-то другая женщина. И тогда Катя спросила его, останется ли он с ней навсегда, но в качестве любовника, если она подарит ему квартиру. Ну, вернее, не совсем подарит — она назвала за нее смехотворную цену в два миллиона рублей.

— А что это за деньги? И почему именно два миллиона?

— Она знала, что Гуркина вообще не интересует московская квартира жены, она могла с ней делать все, что угодно. Поэтому она ничего не боялась. Однако она все же решила взять с Вадима немного денег, чтобы отдать их сестре. Конечно, это вряд ли могло их помирить, но ей показалось, что так будет справедливо. Она очень сильно переживала разрыв с сестрой и много раз пыталась помириться.

— И где Вадим взял эти деньги?

— Лара говорит, что он их как-то очень быстро нашел. Но когда Лара узнала, что Катя практически подарила Вадиму квартиру, то устроила сестре настоящий скандал. Она сказала, что не возьмет у нее никаких денег, что она сделает все, чтобы эта сделка не состоялась. Она начала рассказывать сестре про любовниц Вадима, стала увещевать ее, чтобы она не доверялась ему. Предупреждала, что, как только он получит квартиру, так сразу же и бросит ее. Но все было напрасно, и сделка состоялась.

— А потом она вскрыла себе вены, да?

— Да. Вадим бросил ее, и она этого не вынесла и покончила собой.

— И ты поверил ей? — усмехнулась Лена.

— В смысле?

— Ты действительно думаешь, что все было именно так? Фима, подумай хорошенько!

— Но я не понимаю…

— Ты же сам рассказывал мне, что она живет с Гуркиным как у Христа за пазухой, что она заняла место своей сестры. Причем они заключили этот союз почти сразу же после смерти Кати. Она же только в прошлом году умерла. Вот что должно было случиться, чтобы Гуркин так быстро забыл свою жену и женился на ее сестре?

— Они не близняшки, если ты об этом. Они вообще разные! Я видел Катины фотографии. Невысокая шатенка с карими глазами.

— Да не в этом дело. Я думаю, что когда Лара пыталась отговорить сестру от ее идеи отдать квартиру Вадиму, она не ограничилась предупреждениями о подлой сущности Вадима. Мне почему-то кажется, что она грозилась все рассказать Гуркину!

— И рассказала?

— Да. Рассказала. Больше того, она, я думаю, показала ему билеты Петербург — Москва, которые ей удалось раздобыть у сестры, плюс какие-нибудь компрометирующие фотографии, чем доказала ее неверность. Она подставила ее капитально и призналась во всем сестре.

— Не понял…

— Она призналась Кате, что Борис все знает. Она убила ее этим признанием. Кате ничего другого не оставалось, кроме как уйти из жизни. Я даже допускаю, что Лара подстроила так, что Катя сама удостоверилась в том, что Вадим ей изменяет — то есть подтолкнула ее к самоубийству, по сути, дала ей в руки лезвие или бритву.

Я поразился тому, как подробно, в деталях Лена все это обрисовала! Словно знала об этом наверняка.

— Она, может, не столько уже хотела вернуть себе Вадима, сколько отомстить сестре. Хотела, чтобы Катя заплатила ей за все — за ее удачный брак, за украденного любовника, словом, за все! По сути, она, я полагаю, и довела ее до самоубийства. Вот почему после ее смерти обманутый Гуркин увидел в ее сестре и красивую женщину, и одновременно близкого человека. Такие, как Гуркин, если не теряют, конечно, голову от любви, то стараются окружить себя своими людьми, понимаешь? Вот Лара была своим человеком, к тому же незамужней, одинокой и вроде бы вполне приличной женщиной. Она оказалась в нужное время и в нужном месте, поддержала Гуркина-вдовца, помогла ему, скрасила его одиночество сразу, я думаю, после похорон. На фоне изменщицы-жены Лара выглядела самой близкой и преданной женщиной. Вот и вся история. Она убила свою сестру, но не Вадима. А Вадима убил кто-то другой, и когда Лара об этом узнала, она приехала, чтобы в этом убедиться. Ну, это ты, я думаю, и так понял.

Слушая Лену, я уже сто раз успел пожалеть, что не надел на Лару наручники, — очень уж правдиво выглядела рассказанная ею история.

Вечер в компании моей прекрасной и умной жены был самым приятным моментом за последнее время — все остальное, что было связано с моими профессиональными делами, казалось мне одной большой ошибкой. Никогда я еще не чувствовал себя таким неуверенным.

— Фима, не грусти, — вдруг услышал я. — Мне кажется, я понимаю, что с тобой происходит. И ты думаешь, что эта поездка сюда не оправдала твои надежды. А я лично так не считаю. Во всяком случае, теперь ты точно знаешь, что Лара не убийца. Зачем ей было так рисковать, да и чего ради, когда она благодаря этому пройдохе Вадиму так ловко провернула свое дельце по присвоению чужой жизни, жизни своей сестры? Ну да, вернулась, чтобы позлорадствовать, да и только! Тебе же нужно как можно скорее найти настоящего убийцу Вадима. И у меня на этот счет есть кое-какие мысли.

Я взял ее теплую ладонь и поцеловал. Слов у меня не было. В который уже раз я поблагодарил бога за то, что он послал мне такую необыкновенную женщину, такого друга!

— Думаю, стоит обратить внимание на одну деталь. Ты сказал, что Вадим купил квартиру Кати Гуркиной за символическую сумму в два миллиона рублей. Я так тебе скажу, Фима. Для простого автомеханика эта сумма — огромна. Думаю, тебе надо бы проверить его счета на тот момент, приблизительно за неделю до сделки. Если ему кто-то перевел деньги, то ты узнаешь, кто именно, я имею в виду, кто из его любовниц. Я просто уверена, что деньги ему давали женщины. Если же никакого перевода не было, значит, их приносили ему наличными. Вот тогда узнать, кто именно передал ему эти деньги, будет практически невозможно. Но все равно, попробовать стоит. Это первое.

Второе. Я до сих пор не пойму, почему следствие так ухватилось за Игоря? Ну, попал человек в объектив камеры. И что? А если бы я вошла в этот подъезд в момент убийства? Получается, и меня бы задержали и постарались бы подогнать под мою личность и мои отношения с жертвой или с кем-то из соседей мотив?

Почему никому не пришло в голову проверить жильцов подъезда?

— Ты думаешь, не проверяли? Но как реально проверить, был ли у кого-нибудь из них мотив?

— Фима, чудес не бывает! Если это не Игорь отравил механика, значит, тот, кто находился в это время в одной из этих квартир. Это мог быть кто-то, повторяю, из жильцов или кто-то хитрый — хорошо подготовившийся к убийству преступник, который зашел в подъезд задолго до момента отравления. Вот почему никто не обратил на него внимания. Вадим мог, к примеру, обмануть и сделать несчастной дочь, племянницу, сестру или подругу кого-то из жильцов, и ему просто отомстили. Войти к нему и подсыпать яд в вино — пустяк для соседа. Или же его отравила одна из его любовниц, предварительно спрятавшаяся где-то в подъезде, предположим, в шахте лифта или на чердаке.

— Ракитин сказал, что чердак проверяли, там нет следов пребывания кого бы то ни было. Там даже эксперты работали, — вспомнил я. — Он сказал, что там, наверху, на площадке возле лифтовой шахты пол покрыт слоем пыли.

— Хорошо, пусть. Но эта женщина могла быть родственницей кого-то из жильцов. Думаю, что твой Ракитин недостаточно внимательно проработал эту версию.

Мне не хотелось разочаровывать Лену, тем более что она была права. Искать убийцу среди жильцов дома — задача не из легких, почти невыполнимая.

— А если допустить практически невозможное, что у Тани, ученицы Игоря, была связь с Вадимом? И это не Игорь, а она сама его отравила. И знаешь, зачем? Чтобы он не помешал ей выйти замуж за Светлова. Предположим, Таня была любовницей Вадима, и когда она переспала с Игорем и он сделал ей предложение, она испугалась, что Игорь узнает о ее связи с соседом. Она пошла к Вадиму, чтобы поговорить, сказала, что выходит замуж, и Вадим, который, как мы уже понимаем, жил за счет женщин, решил срубить деньги и с этой девочки и принялся ее шантажировать. Сказал, что будет молчать, если она даст ему определенную сумму. Кстати говоря, он мог в свое время шантажировать и своих любовниц, тем более ты сам рассказывал, что все они были замужем.

Я не мог не оценить гибкость ума Лены. Что ж, эту версию я действительно никогда не рассматривал. Но по одной причине: ведь Игорь в первую нашу встречу рассказал о том, что переспал с Таней. Он же и обратился ко мне за помощью, уверенный в том, что Таня, в жизни которой он был первым мужчиной, отправилась в полицию заявлять на него за изнасилование. Вот такой мнительный, впечатлительный, чувствительный и неуверенный в себе пианист.

Но как теперь узнать, действительно ли до той роковой ночи Таня была девственницей или нет? Была ли у нее связь с соседом или нет?

— Фима… послушай… — Лена отодвинула от себя чашку с чаем и посмотрела на меня задумчиво, отстраненно. — А почему мы не рассматривали вариант с теми, кто снимал квартиру или комнату в этом подъезде? Помнишь, ты рассказывал, что в квартире, которую снимала и снимает Таня, у нее есть соседка, не старая, как я поняла, женщина. Вы ее проверяли? Кто она такая? Откуда приехала? Почему снимает квартиру? Чем занимается?

И тут я вспомнил, что мне рассказывала об этой соседке Лара.

— Она не живет там! Она встречается там с любовниками.

— Вот как? И много у нее любовников? — Лена закашлялась, смеясь.

— Лара видела двоих. Она сказала еще что-то про тихий омут… Ну, вроде женщина приличная, а сама ведет такой вот образ жизни. И когда я спросил ее, давно ли она снимает комнату, она дала мне телефон хозяйки квартиры. Постой, у меня где-то записано. — Я принялся изучать свои электронные записи в телефоне. — Ну вот, есть! Раиса Дмитриевна, хозяйка.

— Звони! Может, она встречалась там именно с Вадимом? Одним любовником меньше, одним больше.

— Да-да, еще она добавила что-то вроде «на свидания ходит, как на работу. Что за потребность такая у женщины…»

Я позвонил Раисе Дмитриевне, представился, конечно же, следователем следственного комитета, сказал, что занимаюсь расследованием дела об убийстве Вадима Соболева, и как бы между прочим поговорил с ней о Таниной соседке. Узнал, что зовут ее Рита, Маргарита Васильева, что женщина очень приличная, филолог по образованию, работает редактором в каком-то издательстве, что ей эта квартира нужна для того, чтобы работать над рукописями в тишине. Сняла она эту комнату перед самым Новым годом, где-то в двадцатых числах декабря, то есть примерно недели за две до смерти Вадима. Неужели так долго готовилась?

— Да, интересно… — сказала Лена. — Две недели готовилась к убийству, сняла комнату якобы для свиданий. Но свидания точно были?

— Да, были. Лара видела двух мужчин, которые поднимались к ней.

— Надо бы найти эту Риту и проверить ее.

— И еще раз хорошенько поговорить о ней с Таней, может, она видела этих мужчин. Вполне возможно, что один из них и является убийцей.

— Фима, вот скажи мне, только честно. Ты стал бы снимать комнату для свиданий по соседству с пианисткой?

— Там изоляция, Игорь рассказывал.

— Изоляция. Да чушь все это! Все равно будет шум за стенкой, там же постоянно звучит фортепиано! А что, если ей нужен был этот шум? Или я сказала чушь?

Я признался Лене, что понятия не имею, зачем бы этой женщине понадобился шум. В голову ничего дельного не пришло.

— Вот и я об этом же, — произнесла Лена. — Но зачем-то она сняла именно ту комнату!

— Значит, — предположил я, — ей до лампочки был тот шум. Ей нужна была именно эта квартира. Или комната… или подъезд.

Глава 25. Альбина Носова. 16 января 2018 г

Тележурналистка Альбина Носова, прилетев из Сан-Хосе и не увидев в аэропорту своего приятеля, получила багаж и присела на скамейку, чтобы отдышаться, прийти в себя. Помимо небольшого чемодана и ноутбука при ней был большой пластиковый пакет с деревянными масками, картинами и сувенирами. Включив все свои телефоны, она сразу же обнаружила несколько пропущенных вызовов и от приятеля, и от няни своей маленькой дочки Маши, и от мамы. Все ее ждали, приятель извинялся, написал, что застрял в пробке. Ничего страшного. Главное, что она вернулась, отдохнула и теперь готова к своей московской жизни, любимой работе.

После теплого климата Коста-Рики ей надо было еще привыкнуть к московской непогоде, к морозу.

Чтобы убить время, она открыла ноутбук и сразу же попала на онлайн-передачу своего приятеля и коллеги тележурналиста Сергея Сторожева. Сначала не поняла, о чем идет речь. Показывали молоденькую девушку с испуганными глазами, которая пыталась что-то рассказать, а потом и вовсе расплакалась.

Выяснив, что это вторая часть шоу под названием «Пощадите пианиста», Альбина быстро нашла первую и, просматривая ее, почувствовала, как тело ее покрывается мурашками. Фотография мужчины во весь экран заставила ее разволноваться, а прозвучавшее в студии имя «Вадим» не оставило никаких сомнений в том, что она видит на экране того самого Вадима Соболева, предполагаемого героя (или точнее, антигероя) ее собственной авторской телевизионной программы «Женщина в любви».

Вот это сюрприз! Значит, пока она отдыхала в теплых краях, Сторожев, выходит, каким-то образом пронюхал про этого Вадима Соболева, скорее всего, вышел на всех тех женщин, которых она собирала специально для участия в своей программе, и, получается, украл у нее сюжет. И кто же это ее предал? Кто скрысятничал на канале? Кто-то из ее редакторов?

Настроение испортилось, она чуть не плакала. Да и шоу это смотрела уже с каким-то болезненным отвращением. Прошло всего-то несколько минут, и она, уверенная в том, что программа о Вадиме и его женщинах, сначала даже не поняла, при чем здесь какой-то пианист, и тогда решила взять себя в руки и перемотать видео с самого начала. И когда узнала, что Вадима Соболева отравили и что в его смерти обвиняют пианиста Игоря Светлова, поняла, что ошиблась, что передача вовсе и не о Вадиме, а о том, чтобы спасти музыканта, вся вина которого заключалась лишь в том, что он случайно зашел в квартиру Соболева, где и обнаружил его труп. То есть что сюжет никто не украл и что в ее стане нет крысы.

Вадима убили. Вот так да! Что ж, теперь, получается, она должна быть благодарна Сторожеву за то, что с его подачи имя механика, ее героя, которое прозвучит в названии ее нового сюжета, будет проглочено зрителями моментально, а интимные подробности его жизни, которые она собиралась осветить и над которыми работала перед тем, как улететь в отпуск, получат гарантированно высокие рейтинги!

Когда к ней подбежал ее приятель, оператор Саша, она, дав ему поцеловать себя в щеку, приложила палец к губам и вернулась к просмотру шоу. Не заметила даже, что этим огорчила своего друга.

— Это важно, подожди, мне надо досмотреть, — сказала она, похлопывая ладонью по скамейке рядом с собой, приглашая Сашу, вихрастого молодого парня в кожаной куртке и джинсах, присесть. Он был младше ее на одиннадцать лет, и два года они уже работали и жили вместе.

— Что, очередной альфонс? — спросил он, поскольку знал, какие темы интересуют Альбину и о чем вообще ее программа.

— Помнишь, я тебе рассказывала про Вадима Соболева?

— Ну, говорю же — очередной альфонс!

— Нет, Саша. — Остановив видео, она сощурила уставшие глаза и устремила взгляд в гущу пестрой аэропортовской толпы. Она смотрела на сверкающий мраморный пол, на синие светящиеся табло, на стеклянные кабинки турфирм, на одетых в строгую форму работников аэропорта и вспоминала все то, что слышала в свое время об этом мужчине. — Нет, это не просто альфонс. Это был какой-то потрясающий мужчина, пусть и механик, с поистине магнетической внешностью, волшебной сексуальностью и невероятным обаянием. Женщины, которые обратились ко мне, чтобы я рассказала о нем, да, ты прав, как об альфонсе, даже злясь на него, вспоминали его тем не менее чуть ли не со слезами на глазах. Соболев был самой любовью, представляешь?! Он очень любил женщин, и они любили его до безумия. Когда много любовниц, то становишься рассеянным, допускаешь ошибки и такие ситуации, когда они сталкиваются друг с другом, встречаются, знакомятся, ну а потом и объединяются против него. Я как раз и готовила такую передачу, собирала этих женщин, записывала интервью, чтобы предостеречь его будущих жертв. И вдруг совершенно случайно, включив сторожевскую программу, услышала его имя. Саша, его убили! Отравили! Ты представляешь себе, какое теперь продолжение можно сделать на основе этого шоу? Пианист Светлов — убийца! Да глупости все это! Его после этого шоу точно отпустят, у него и мотива-то никакого нет. Просто случайно проходил мимо. Да и вообще мне кажется, что я знаю, кто его убил, отравил.

— Знаешь?

— Ну да. Татарочка одна, ее зовут Роза. Я встречалась с ней, брала у нее интервью. Очень красивая девушка, просто кукла! Знаешь, такая редкая, драгоценная восточная красота. У нее муж — серьезный чел, ну очень крутой. А она совсем голову потеряла. Так влюбилась в этого Вадима, просто дышать без него не могла. Они несколько месяцев встречались, как она рассказывала, она к нему даже тапочки свои привезла, косметику там, шампунь, бельишко… Он собирался жениться на ней, сказал, что хочет продавать квартиру и покупать дом где-то в деревне, что рыбалку любит, или что-то в этом духе. Так она согласна была поехать с ним в глушь, сказала, что разведется и все такое. Ее муж потом избил. Страшно избил. Я, собственно говоря, о ней и хотела делать программу. А она мне рассказала про Вадима, сказала, что знает уже трех его любовниц. Муж бросил ее, конечно, развелся, вообще без копейки оставил, она почти приползла к этому Вадиму, а он ей даже не открыл.

— Ты думаешь, это она его отравила?

— Да не знаю, просто предполагаю. Но тот, кто это сделал, был очень на него зол. Конечно, это мог быть муж одной из его любовниц. Ох, Саша, тема — просто блеск! Слушай, а давай я прямо сейчас ей и позвоню!

Саша пожал плечами. Он, влюбленный по уши в Альбину, так ждал ее возвращения, так старался доставить ей удовольствие, что сам приготовил ужин, купил вино, а ей, похоже, сейчас совсем не до него. Что ж, он знал, с кем связывается, к тому же она предупреждала его о том, что профессия для нее куда важнее личной жизни. А еще она предупреждала его, что любит путешествовать одна и вообще ценит свободу.

— Алло! Роза? Что? Извините, не поняла… С кем я говорю? Капитан Стик? Это ваша фамилия такая — Стик? Интересная фамилия… Я? Меня зовут Альбина Носова. Да, та самая. Вообще-то я звоню Розе Стерниной. Вы можете ее позвать к телефону?

И вдруг лицо Альбины изменилось. Глаза уставились в одну точку. Саша внимательно наблюдал за ней.

— Хорошо, я запомню адрес, диктуйте…

У нее была феноменальная память, и практически все свои интервью она помнила наизусть. Что ей стоило запомнить какой-то адрес?!

— Саша, — она повернулась к нему. — Розу в ванне с водой нашли — она вены себе вскрыла. И знаешь, когда? Сегодня. После того, как посмотрела шоу.

— Ну, ты — ворона, — тихо сказал Саша.

— Думаешь, я накаркала? Считаешь, это она его отравила? Я же просто так сказала. Это мог сделать кто угодно.

— Ты бы хоть спросила, как Машка, — вдруг совсем не к месту осмелился упрекнуть ее Саша. — Мы с ней торт для тебя испекли.

— Ладно, ты прав. Поехали домой. Хотя нет, ты поезжай, но сначала подкинешь меня в Люблино, она там комнату снимала у одной своей знакомой. Капитан Стик сейчас там и хочет со мной поговорить.

Глава 26. Наташа. 16 января 2018 г

— Давай снимай всю свою одежду, я постираю. Она вся пропахла больницей.

— Ты ее лучше сожги или постирай и отнеси куда-нибудь в церковь, раздай бедным, — вполне серьезно сказала Наташа, снимая через голову свитер.

Сестра привезла ее к себе и правильно сделала — возвращаться в свою квартиру Наташа не хотела. Понимала своими травмированными мозгами, что лучше этого не делать. Что там абсолютно все будет ей напоминать о Вадиме. А в спальне, если она туда войдет, у нее вообще остановится сердце.

В Ритиной квартире она скорее придет в себя, будет пить таблетки, спать, смотреть комедии, читать книги, печь пироги для Риты и Сергея, потому что только у нее получается такое пышное и вкусное тесто. А квартиру она попросит сестру продать. Лучше так, чем снова оказаться на больничной койке. И хотя она лежала в кризисном центре, а не в настоящей психушке, ей этих двух недель вполне хватило, чтобы понять, насколько тонкая грань отделяет человека нормального от психически неуравновешенного.

— Как наше ничего? — заглянул в комнату широко улыбающийся Сергей. — Живот не болит? Все в порядке? Может, врача позвать или медсестру — перевязки делать?

— Нет-нет, медсестру пока еще рановато, — ответила за Наташу Рита. — Вот когда надо будет нитки вытаскивать, тогда и поедем в больницу, нам там все сделают.

— Ладно, я борщ поставил греться! — услышали они голос Сергея уже из кухни. — Давайте там, переодевайтесь и за стол!

Наташа сняла с себя всю одежду, набросила халат сестры и поспешила в ванную комнату, где для нее уже набралась ванна. В больнице, конечно, тоже было чисто и комфортно, но все равно, это же больница. Там словно все стены впитали в себя боль и страдания людей, их слезы и стоны. А здесь, в Ритиной квартире, было совсем по-другому, здесь даже дышать было как-то свободнее и запахи были приятные — пахло чистотой, домашней едой, шампунем.

Рита зашла в ванную вместе с сестрой, помогла ей залезть в ванну.

— Он же ничего не знает… Какая ты молодец, что ничего ему не рассказала. Пусть и дальше думает, что у меня был перитонит. Не хотелось бы, чтобы он относился ко мне, как к психованной.

— Ната, даже если бы Сергей знал всю правду, он никогда бы не относился к тебе, как к психованной. Он хороший и добрый человек, ты же его знаешь. Не горячо?

— Нет, наоборот — приятно.

Она лежала в зеленоватой воде, прикрыв глаза от удовольствия, и Рита, глядя на нее, вспоминала себя, когда она вот так же, после свиданий с Мишей отмокала в горячей воде, чтобы смыть с себя всю воображаемую грязь и обман.

— Знаешь, меня тестировали там, по триста вопросов задавали, и все такие идиотские. Идиотские вопросы для идиотки. Я отвечала и не понимала, зачем все это. Может быть, для того, чтобы заполнить какую-то сложную форму тестов, которая потом выдаст готовый диагноз?

— Наверное. Давай не будем про больницу. Ты же совсем поправилась. Ну подумаешь, нервы слегка расшатались. Как говорит твоя врач Елена Александровна? Наш организм — это…

— …химический завод, да, это на самом деле так. После системы мне становилось так хорошо и спокойно.

— Ната, я, конечно, не врач, не психиатр, но я попробую тебе кое-что объяснить. Ты пойми, так переживать из-за мужика — ну не стоят они этого! Уж столько фильмов пересмотрели, столько книг перечитали, разных историй наслушались о безответной любви и психических расстройствах на любовной почве… Вот когда с тобой это случилось, я вспомнила «Историю Адели», помнишь? Про дочку Гюго. Там Аджани в главной роли. Ну совсем девушка от любви с ума сошла. Нельзя так! Просто нельзя, и все! У тебя своя жизнь, и ты должна ее беречь. Понимаю, что любовь — это болезнь и все такое, что человек не может контролировать это чувство, что мозг отказывает, но все равно надо же полюбить в первую очередь себя, чтобы не свихнуться, когда тебя… уф… ладно, давай не будем об этом. Голову помоешь? Какой шампунь тебе подать?

За ужином она увидела на экране телевизора Вадима, его портрет. Шла программа Сторожева, и он что-то там говорил и даже произносил его имя. Ната почувствовала, как щеки ее запылали, пошла физическая реакция.

Рита вскочила и выключила телевизор. Сергей сидел за столом перед тарелкой с растерянным видом.

— У меня галлюцинации, да? Это же не он сейчас был на экране? — Слезы хлынули из глаз Наты. Сердце колотилось, и мысль о том, что ее сейчас свяжут и увезут за город, в какой-нибудь дорогой закрытый пансионат для душевнобольных (а сестра не позволит ей находиться в обыкновенной психушке), напугало ее до смерти. Именно до смерти. Может, ей лучше умереть? Но эти мысли — разве это лучше, чем галлюцинации?

— Сережа, нам надо поговорить… — сказала Рита мужу, и он вышел. Сестры остались вдвоем.

Рита взяла Нату за руку.

— Это не галлюцинации. Его больше нет.

Ната смотрела на сестру, пытаясь пропустить через себя услышанное.

— А почему он у Сторожева? Зачем ты выключила?

— Эта передача не про него, а про одного музыканта, которого обвиняют в его смерти.

— Он умер? Его на самом деле нет?

— Да.

— Его отравили, да? Цианид ER — девятьсот тридцат два? — Губы Наты скривились и задрожали. — Такие прозрачные изумрудные капсулы… Рита!

— Что, Наточка? — Рита присела к ней и обняла ее, поцеловала в щеку. — Вот просто забудь, и все. Ну надо же было нам включить этот канал как раз сегодня! Чертовщина какая-то!

— А может, это судьба? Может, так оно и должно было случиться? И что? Значит, я… я же ничего не помню!

— А тебе ничего и не нужно помнить. Главное, что его больше нет.

— Рита, а если меня вычислят? Постой… Мой ноутбук, где он? — Голова вдруг начала работать с непривычной ясностью, и туман, который вызывал сонливость и слабость, словно улетучился. — А?

— Продала.

— Кому?

— Тебя даже это интересует?

— Надеюсь, не знакомым?

— Нет, но все равно всю информацию удалила.

— Мы же там с тобой гуглили про этот ER — девятьсот тридцать два.

— Не переживай. Не думаю, что тот парень, что купил у меня на вокзале ноутбук, будет потрошить его, чтобы выяснить историю наших обращений. Говорю же, всю историю удалила.

— Рита, а если меня вычислят?

— Говорю же — забудь. Никто никого не вычислит.

— А если посадят невиновного человека?

— Не посадят. Видишь, вся общественность поднялась на защиту пианиста. Это уже вторая часть шоу.

— Но если дело стало таким громким… Рита, что делать? Может, мне уехать?

— Может, и уехать. Но только не сейчас. Ты еще слабая. Может, через неделю, вот мы тебя откормим, тогда и поедешь. Но все это не делается вот так, быстро. Надо все хорошенько обдумать.

— А как с этим жить? — Ната вцепилась руками в сестру, ногти ее впились в ее руку.

— Спокойно. Просто жить, понимаешь? Где твои таблетки?

Глава 27. Игорь. 18 января 2018 г

— Клара, что ты так дверью хлопаешь?

— Да я и не хлопаю вовсе! Еле коснулась… Да она спит, ее барабаном не разбудишь! А если уж я так тебе мешаю, то, пожалуйста, могу и уйти!

Они разговаривали шепотом на кухне в квартире Игоря. Таня спала в спальне, на правах спасительницы и верного друга. О том, что она ученица и им надо готовиться к конкурсу, на время было забыто. Слишком много всего произошло за последнюю неделю, чтобы думать лишь о музыке.

— Игорь, вот пока она спит, пока мы с тобой вдвоем и нам никто не мешает, пожалуйста, расскажи мне, что вообще произошло! — Клара приготовила яичницу и теперь раскладывала ее по тарелкам. Ее кружевные манжеты белыми бабочками летали над опасным жидким желтком. — Как случилось, что Таня оказалась у Сторожева? Как она попала на телевидение? Огурчик будешь?

А ему не хотелось рассказывать Кларе ничего. И не потому, что он побаивался ее. Просто он заранее знал, что, комментируя все услышанное, она не скажет ничего хорошего о Тане. К тому же ему предстояло объясниться с ней насчет Тани, признаться ей в том, что они собираются пожениться. Именно этого разговора он боялся, знал, что она не одобрит его выбор.

— Клара, ты видела шоу?

— Конечно, видела!

— И что ты поняла?

— Что я поняла? Да то, что все люди — злые и бессердечные. А еще, что самые чистые отношения готовы превратить в пошлятину. Уж не хочешь ли ты сказать, что все то, что она там рассказала, — правда? И у вас с ней отношения? — Клара нахмурилась. — Игорь!

— Не кричи! Говорю же — разбудишь! Дай девочке выспаться!

— Ты уходишь от ответа. Ты что-то от меня скрываешь. Игорь, я понимаю, ты уже не мальчик и сам волен принимать какие-то решения… И что тебе, наверное, уже надоела моя забота, опека. И это нормально. Но я совершенно ничего уже не понимаю! Ты можешь отвечать на мои вопросы по пунктам?

— Какие еще пункты? — Он не был готов разговаривать с ней и хотел, чтобы она ушла. Но и обидеть ее не мог, ведь она всю свою жизнь заботилась о нем, заменила ему и родителей, и друзей, всех! И это она попросила Кострова ему помочь.

Разве мог он рассказать сестре о том, что узнал от Тани? Таня, в отличие от самого Игоря, не стала лгать и рассказала ему абсолютно все, что с ней произошло, — выложила ему как на духу всю беспощадную правду, начиная с того момента, как она вышла на заснеженное крыльцо и увидела соседского парня…

После шоу, находясь в стрессовом состоянии, она вернулась домой и уснула. Но она была не одна. И что было между ними, между Таней и парнем по имени Женя, который повсюду ее сопровождал и оберегал от журналистов, уже там, у нее дома, он, возможно, никогда и не узнает. Но вот хорошо это или плохо, он пока не решил.

«Ты, Клара, хочешь правду? Получай! В то утро Таня вышла из дома, увидела соседского парня, который представился Женей, и отправилась с ним на лыжную прогулку. Потом они переспали, она рассказала ему о наших с ней отношениях, о том, что собиралась за меня замуж, потом по секрету поведала ему о том, что я здесь, в этом загородном доме Кострова прячусь от полиции, что меня подозревают в убийстве одного механика. И тогда этот Женя предложил ей свою помощь, организовал встречу с тележурналистом Егором Дроновым, и уже через него Танина история попала к более крутому и популярному тележурналисту и просто звезде экрана Сергею Сторожеву, который и раскрутил, развил эту тему, наприглашав море свидетелей, подключил к шоу лучших адвокатов, психологов, депутатов, как водится, общественных деятелей, известных музыкантов для поддержки твоего брата, и в результате этой программы меня отпустили домой под подписку о невыезде!»

Если бы он рассказал ей всю правду, она бы этого не вынесла. Особенно задела бы ее информация о Таниной измене. Но что было делать, если это уже случилось? Бросить Таню? Забыть о ней? Отправить ее обратно в деревню? И это после того, как она его спасла?

Ну и что, что они переспали с этим парнем? Случайно. Вернулись после лыжной прогулки, он уложил ее, уставшую, в постель и, когда она спала, воспользовался ее состоянием. Думая об этом, он испытывал такую душевную боль, и ему так хотелось с кем-то поговорить, что окажись рядом с ним Костров, человек, которому он стопроцентно доверял, точно бы поделился. Пересказал бы Танину историю во всех подробностях и спросил у него совета. Он действительно не знал, как ему быть, что делать и как вообще теперь жить!

После того как его выпустили из ада, из СИЗО (где его, на удивление, никто не бил и не оскорблял, все были заняты собой, и киношного мордобоя явно не предвиделось, и унижали единственно грязь и вонь), он первым делом отправился к Тане, и дверь ему открыл как раз тот самый Женя. Вероятно, узнав в нем того самого пианиста, вокруг которого разгорелся весь этот информационный пожар и была поднята общественность Москвы, этот парень вежливо с ним поздоровался, сказал, что Таня спит и что лучше им поговорить на кухне. Вот там-то Игорь и узнал о шоу. Больше того, Женя показал ему видео на своем телефоне, две части программы Сторожева. Игорь попросил его найти водки — уж слишком откровенное, неожиданное, скандальное поучилось шоу. Сокровенная тайна скромного пианиста, интимные подробности его личной жизни, роман с юной ученицей Таней Тумановой плюс и ее удивительная история о том, как она случайно оказалась свидетельницей убийства совершенно незнакомой девушки по имени Оля — ну все, абсолютно все было выставлено на всеобщее обозрение, стало достоянием миллионов зрителей.

Женя сбегал в магазин, купил водки и колбасы. Игорь пил вместе с Женей, не зная, что он Танин любовник. Хотя, узнай он это от него же, там же и тогда же, вряд ли отказался бы от водки — надо было все это пережить, переболеть.

После первых трех рюмок Женя показал ему еще одно видео с ютуба. Очень короткий репортаж о майоре Караваеве, в багажнике машины которого при задержании был обнаружен труп его жены, Ольги Караваевой. Караваев признался в убийстве своей жены, сказал, что сильно ее ревновал и не мог допустить, чтобы она от него ушла. И, к счастью, в репортаже не было ни слова о существовании в этом деле свидетельницы по фамилии Туманова.

— Значит, обошлось? И ее никто не ищет? — спрашивал заплетающимся языком Игорь.

— Нет, не ищет.

Когда Таня проснулась и увидела Игоря, она разрыдалась.

— Ну что ж, чем мог — помог. Оставляю вас! — С этими словами Женя нежно и как-то даже бережно поцеловал ее в лоб, распрощался с ними двоими и уехал. Таня же, выпив горячего чаю, с убийственной прямотой рассказала Игорю обо всем, что с ней произошло.

Она говорила ему, пьяному, страшные для него вещи и с таким спокойствием, как может делать только человек, заранее знающий, что ему все будет прощено. Она имела власть над ним, и они оба это знали.

Ее откровенность, размышлял Игорь, либо была вызвала ее желанием быть перед ним честной и дать ему возможность самому решить, нужна ли ему такая жена или нет, либо она действовала по расчету: в случае, если Игорь от нее откажется, она останется с Женей. И вот этот второй пункт сидел острым ножом в сердце, и когда Игорь об этом думал, он проворачивался, причиняя невыносимую боль. Но как, как он мог отдать ее этому парню? Как он мог допустить, чтобы она, с ее драгоценными руками и нежным телом, была подарена первому, можно сказать, встречному? Да он все сделает, только бы этого не случилось! Примет ее, даже если узнает, что у нее за эти сутки, что они не виделись, было несколько таких лыжников!

Вот почему он позвонил в тот вечер Кларе и попросил ее приехать за ними обоими — ему было важно как можно скорее заполучить Таню себе. Привезти к себе домой и уложить в свою постель. С тем, чтобы сделать ее своей женой. На всю оставшуюся жизнь.

— …да, по пунктам.

— Клара, я люблю ее и собираюсь сделать ее свой женой. Вот так. Мне и сказать-то тебе больше нечего.

— Хорошо… — Она задышала так, что пышная грудь ее начала подниматься и опускаться, как какое-то инородное тело, как муляж, до того это выглядело неестественно и даже смешно! — Но как она попала на телевидение, ты это можешь хотя бы рассказать!

И тут Игорю в голову пришла совершенно блестящая мысль сделать сторожевское шоу результатом неимоверных усилий Кострова!

— А ты не догадываешься, чьих это рук дело?

— Фима?! Неужели? Это что же это получается? Он сам выкрал у нас Таню, подстроил так, чтобы мы искали ее, засветились в Москве и чтобы тебя потом арестовали? Не слишком ли сложный план?

— Думаю, он просто хотел привлечь внимание ко мне, но сделать это без официального задержания было невозможно, — придумывал он на ходу.

— Просто гениально! — вдруг воскликнула Клара, принимая все за чистую монету, чем даже удивила Игоря. — Но почему же он тогда не предупредил? Я же чуть с ума не сошла, когда тебя схватили!

— Не знаю… Это ты сама у него спросишь, — произнес Игорь, в душе надеясь на то, что ему удастся поговорить с Костровым до того, как тот встретится с Кларой.

— Ты не представляешь себе, что сейчас творится в училище! Мне же звонят, рассказывают! Сторожев своим шоу всех поднял на уши! Каких только сплетен мне не пришлось услышать! Развей хотя бы один слух — Таня не беременна?

— Да не же, господи! — воскликнул он и в какой-то момент почувствовал, что ему становится трудно дышать. Ревность накрыла его с головой.

Глава 28. Костров. 17–18 января 2018 г

В поезде, возвращаясь в Москву из Питера, я делал записи в своем блокноте, планировал работу. Первое: мне надо было непременно встретиться с Ракитиным, извиниться перед ним и все объяснить, ну и, конечно, добиться того, чтобы Игоря выпустили из СИЗО под подписку о невыезде, то есть изменить меру его пресечения. И эта встреча, по моему мнению, должна была стать самым трудным делом из всех намеченных мной пунктов. Второе: проследить за соседкой Тани, Маргаритой Васильевой (телефон которой мне любезно сообщила хозяйка квартиры Раиса Дмитриевна). Третье: встретиться и поговорить с Германом Шитовым об убийстве Ольги Караваевой. Четвертое: разыскать Таню Туманову. Пятое: встретиться с Кларой и вернуть ей аванс.

Уже в такси я вдруг понял, что в убийстве Вадима Соболева я подозреваю целую кучу народу. И под первым номером у меня шел, как это ни странно, Игорь. Чудаковатый, странный, нелепый, наивный, восторженный, впечатлительный, влюбленный, немного безумный, он запросто мог отравить человека, которого считал любовником своей любимой Тани, причем независимо от того, на самом ли деле между Таней и Вадимом были отношения или нет. Убийцами могли быть женщины Вадима, причем это убийство могло быть совершено, так сказать, группой лиц по предварительному сговору. Уж слишком много их было у любвеобильного и циничного автомеханика. У Людмилы, «невесты», так же, как и у фермера Никитина, также могло появиться желание убить Соболева по личным причинам, к тому же у них отсутствовало алиби — товарищи со станции Полевая, с их же слов, занимались своим хозяйством, но доверять тем, кто бы мог это подтвердить, я не мог. Если бы в квартире Соболева были обнаружены еще чьи-то следы, помимо самого Вадима или Игоря Светлова, той же Людмилы или Никитина, вот тогда можно было бы как-то действовать в их отношении. А так не было ни одной конкретной улики — убийца вытер следы (причем помимо своих следы еще многих побывавших в квартире Соболева людей) практически со всех мест, где можно было бы обнаружить отпечатки пальцев: с ручек дверей, предметов на кухне и ванной комнате, с посуды, с кранов. И этот человек, все-таки скорее всего женщина, которая наверняка пила с ним вино, тщательно все протерла. Однако мыть не стала. Должно быть, побоялась касаться крана с водой. Какая холодная у нее, однако, кровь, раз она, наблюдая, как корчится в предсмертных судорогах жертва, спокойно уничтожала следы.

Или же, как считает Ракитин, не было никакой женщины и эти бокалы с остатками вина — бутафория, чтобы все подумали, что отравительница — женщина?

У кого еще был мотив для убийства Вадима? У мужа одной из его любовниц? Но тогда он должен был засветиться на камерах. Но ни одного мужчины, который хотя бы по возрасту мог подойти к этой версии, на камере не было.

Или же все-таки Вадим занимался чем-то, что приносило деньги и о чем ни я, ни Ракитин (я в этом был твердо убежден) не имели понятия.

…Очнулся я в постели. Рядом со мной на стуле сидел человек в синем форменном костюме с белой полосой. За его спиной стояла бледная, с перепуганным лицом Лена. В спальне пахло лекарствами. Мысли мои медленно приходили в порядок: боли нет, только слабость.

— Лена, что случилось? — обратился я к жене, упорно не желая замечать врача «Скорой помощи».

— У тебя был жар, очень сильный, — чуть не плача, проговорила она.

— Да ничего страшного, просто вирус. Еще, полагаю, нервное истощение, отсутствие иммунитета. Как-то вот так.

Доктор был молодой, с открытым приятным лицом, и ему хотелось верить.

— Фима, тебе сделали уколы, так что теперь будет лучше. Я сейчас сбегаю в аптеку, но быстро вернусь.

Я вспомнил, как мы с женой возвращались с вокзала на такси, как я планировал свой день. Что же стало потом?

Лена, проводив врача, быстро собралась и сходила в аптеку. Вернувшись, разложила на столике ворох лекарств, упаковки ампул, шприцы. Села рядом со мной, взяла меня за руку.

— Вирус?

— Думаю, ты подхватил вирус, может, замерз еще, ну и утомился, перенервничал. Фима, пожалуйста, откажись уже от этого дела. Понимаю, тебе неудобно перед Кларой, но что поделать, если они сами нарушили ваши договоренности и Игорь приехал в Москву? В следующий раз будут думать!

А ведь она была права. Если бы Игорь не покинул мой дом, то ничего бы и не случилось. В моем доме его точно бы никто не нашел. А так — он еще и меня подставил, сделал так, что теперь мне будет весьма проблематично работать с Ракитиным. Он не будет мне больше доверять.

— Тебе сейчас лучше поспать. Вот спи и ни о чем не думай. Если хочешь, я тебе почитаю или включу какую-нибудь аудиокнигу. Под нее и уснешь. А мне надо обед готовить.

Я улыбнулся. Еще не так давно я был совсем один и уже абсолютно отчаялся найти женщину, которая терпела бы меня с моей профессией, которая понимала бы меня и заботилась обо мне. А что я сделал для нее хорошего? Чем наградил? Нет, я, безусловно, дарил ей цветы и подарки, но что я знаю о ней? Чем она интересуется? Хотя…

— Ты хочешь меня усыпить, чтобы найти Танину соседку? Маргариту? Ту самую даму, которая снимает комнату для свиданий, а в свободное от любовных утех время редактирует книги в издательстве?

Лена покраснела, как если бы я уличил ее в измене.

Вот он, тот самый счастливый нерв, который так будоражит мою жену и делает ее жизнь наполненной смыслом. Она хочет помочь мне, а заодно утолить свой азарт.

— Возьми мой блокнот, там увидишь мои записи и телефон этой Маргариты.

— Фима, спасибо! Я быстро…

Уколы подействовали, и я заснул. А когда проснулся, Лена уже сидела рядом с кроватью в кресле и с ноутбуком в руках. Я взглянул в сторону окна — шторы были задернуты. Интересно, сколько же я проспал?

— Проснулся? — Лена подошла ко мне и присела на край постели.

— Что, уже вечер?

— Да, половина одиннадцатого. Ты хорошо поспал, и температура, слава богу, спала.

Я только после этих ее слов почувствовал, что моя пижама мокрая. Пощупал лоб — он был тоже влажный и холодный. Значит, сон действительно пошел мне на пользу и кризис миновал. Вот только внутреннее чувство подсказывало мне, что никакой это был не вирус, а что-то другое, быть может, мистическое и необъяснимое, что заставило меня на время оставить все мои дела и просто отдохнуть. Не зря же я так противился моей встрече с Ракитиным, не хотел — вот и не пошел. Даже слег с температурой! Быть может, это был знак свыше?

Лена принесла мне сухое белье, заставила меня переодеться, а сама в это время сменила постель.

— Ложись, я принесу тебе куриный бульон, — сказала она, как-то странно посматривая на меня, словно сдерживая улыбку.

Когда она вернулась с подносом, на котором стояла пиала с горячим бульоном и сухарики, я спросил ее, нашла ли она Маргариту Васильеву.

— Нет, я ее и не искала. Просто не могла придумать, что бы я ей сказала, если бы, к примеру, пришла к ней домой. О чем с ней было говорить?

— В смысле? — не понял я. — А где же ты была?

— Я нашла издательство, где она работает. Не без Сашиной помощи, конечно.

Саша — мой зять, опер. Человек, которому я бесконечно доверял и который время от времени выполнял мои поручения. Поскольку в моем последнем деле всю информацию я черпал от Ракитина, то Сашу с его возможностями приберег на самый крайний случай.

— Надеюсь, ты не ходила по издательству и не расспрашивала, кто такая Маргарита Васильева? — улыбнулся я, как всегда, ляпнув глупость и тотчас пожалев от этом.

— Все равно не обидишь, — сказала Лена, отмахнувшись от меня. — Я взяла с собой папку с какой-то макулатурой и пришла в издательство якобы по поручению автора, чтобы передать типа рукопись как раз Васильевой. Мне ее сразу же показали, она сидела за стеклянной перегородкой за компьютером и работала. Я позвонила ей, сказала, что жду ее внизу. Я наблюдала за ней, видела, как она встала и направилась к выходу, я же сразу бросилась к ее столу и сделала вид, что уронила рукопись.

— Ты украла ее телефон, который она оставила на столе?

— А что еще мне оставалось делать?

— Поизучала, позвонила по нескольким номерам. Все это проделывала в коридоре, где тряслась от страха. Получалось, что чаще всего она звонила мужчине по имени «Сергей» и какой-то «Нате». Было еще несколько номеров, но третий по регулярности и частоте был абонент по имени «Шевелев». Когда я позвонила ему, где-то совсем близко раздался телефонный звонок. Конечно, я подумала, что это совпадение, на этаже полно кабинетов, разделенных стеклянными перегородками, там куча народу, и без конца кому-то звонили. Тогда я позвонила еще два раза, и когда мои звонки совпали с тем, что я слышала, я двинулась на этот звук. И он привел меня в один кабинет. Я заглянула туда и увидела молодого мужчину, спросила, обращаясь к нему, где я могу увидеть Шевелева.

— Ты опасная, — поразился я. — И очень смелая.

— Да я трусиха! Ты не представляешь себе, как мне было страшно, что меня заподозрят в краже телефона!

— Надеюсь, ты его потом вернула?

— Да, конечно, вернула! Но предварительно скопировала оттуда несколько телефонных номеров. Ты слушай! Короче, я вызвала Шевелева на лестницу и представилась помощником следователя и даже предъявила ему удостоверение.

— Какое еще удостоверение?

— Купила в метро, какое же еще! Бутафорское! На имя Селезневой Анны Михайловны.

Нет, я, конечно, подозревал, что моей жене свойственен здоровый авантюризм, но чтобы вот так рисковать и действовать спонтанно, без строгого плана?! Хотя разве я сам не поступал вот так, отчаянно и, быть может, не очень-то и профессионально, когда понимал, что помощи ждать уже неоткуда, что другого способа добыть информацию просто нет?! Но тогда, слушая Лену, я разволновался, потому что не знал, что будет дальше.

— Фима, да ты успокойся! Видел бы ты сейчас свое лицо!

— Хорошо, рассказывай дальше.

— Мы были вдвоем на лестнице, и нас никто не мог услышать. Поэтому я, бегло представившись, сообщила ему, что мы разыскиваем девушку, Татьяну Туманову, пианистку, которая проживает в таком-то доме по улице Садовая-Каретная, и что у нас есть сведения, что в этой же квартире по соседству с ней проживает, то есть снимает комнату, гражданин Шевелев. Чтобы не дать ему опомниться, я сказала, что вполне возможно, что с девушкой случилась беда, и если ему о ней что-то известно….

— Лена!

— А что «Лена»? Мне же надо было его напугать как следует!

— И как он отреагировал?

— Он взял меня за локоть и отвел к окну, подальше от дверей, которые ведут в коридор с офисами. Он испугался, я сразу это поняла.

— «Я не живу там и ничего не снимаю!» — начал говорить он, и тогда я предложила ему два варианта нашего общения. Либо мы едем в следственный комитет и он там дает показания, либо мы побеседуем где-нибудь в кафе, в нейтральном месте, а уж после этого я решу, как действовать дальше.

— Конечно, он выбрал кафе.

— Разумеется. И вот там он мне и признался, что бывает по этому адресу время от времени, что та комната, что по соседству с Таниной, снята его знакомой женщиной. Тогда я начала задавать какие-то наводящие вопросы, вдаваться в детали, пытаясь понять, какого рода отношения существуют между этим Шевелевым и его любовницей, и сначала он отвечал как-то очень уж скупо, словно стесняясь этого разговора, но когда я спросила его в лоб, зачем им понадобилось встречаться в комнате, за стеной которой постоянно занимаются на фортепиано, он окончательно растерялся. Сказал, что давно был влюблен в эту женщину, но она никогда не обращала на него внимания, и что он точно знает, что сначала она встречалась в той квартире с другим мужчиной, ее одноклассником, Денисом Фейгиным, но недолго. А потом сама предложила ему встречаться. Они вместе обедали, и она рассказала ему, что у нее не ладится с мужем, что они на грани развода. Ну, тогда он и предложил ей встретиться у него. Они поехали к Шевелеву домой, но у него ей не понравилось, она сказала, что его квартира напоминает ей квартиру ее свекрови. Потом через несколько дней она позвонила ему и сообщила, что сняла комнату, он приехал туда…

— Лена!

— Ладно. Я сказала ему, что ему лучше во всем сознаться. Заявила, что мы прямо сейчас поедем в следственный комитет, что у меня есть доказательства того, что это именно он вошел в подъезд тогда, когда был убит Вадим Соболев. И что следствие располагает данными, будто бы между Маргаритой Васильевой и Вадимом Соболевым была связь и что якобы он, Шевелев, отравил Соболева, своего соперника. И что он заранее планировал это убийство, поэтому и снял эту комнату. Фима, ты бы видел его лицо! Он вытаращил глаза и весь пошел пятнами!

— Да уж… — Я допил бульон и передал ей пиалу. На моем лице вновь выступила испарина. Лена промокнула его платком, склонилась надо мной и поцеловала.

— И тогда он начал говорить. Его колотило от страха, поскольку мои обвинения выглядели вполне правдоподобно. Ведь я, во-первых, назвала имя его любовницы, во-вторых, связала историю их отношений с убийством соседа Соболева. Словом, быть может, он никогда в жизни никому и не признался бы в том, о чем рассказал мне, но обстоятельства складывались явно не в его пользу. Он — обыкновенный мужчина, немного трусливый, доверчивый и глуповатый. Мы сидели в углу кафе, и нас никто не слышал. Он сказал, что у него с Ритой, как он назвал Маргариту Васильеву, никогда не было близких отношений. Не сложилось. Да, она сама назначала встречи, и он приходил, она иногда даже раздевалась, но близости не происходило. Словно она никак не могла решиться. А он, в свою очередь, не мог вот так просто взять ее и завалить. Они встречались обычно ближе к вечеру, когда как раз возвращалась домой Таня и когда она начинала заниматься. Риту эти гаммы и этюды сильно раздражали, она говорила, что не знала ничего о соседке, когда снимала комнату. Для приличия я спросила у него, конечно, что ему известно об отношениях Риты с Вадимом, и тот ответил, что ему ничего об этом не известно. Я сказала ему, чтобы он никуда не уезжал и держал телефон включенным. Также предупредила, чтобы он ни в коем случае не рассказывал о нашем разговоре Рите.

— Понимаю… Ведь ты уже узнала то, что хотела.

— Да, узнала. Как я и предполагала, Рита сняла эту комнату не для свиданий, а ради самой комнаты. И покладистый и преданный ей, влюбленный в нее Шевелев был нужен ей как раз для алиби, то есть для того, чтобы в случае, если ее спросят, зачем она сняла эту комнату, она ответила — для свиданий. Предполагаю, что она любит своего мужа, поэтому у нее с Шевелевым (кстати, его зовут Михаил) ничего и не было.

— И что было потом?

— Я вернулась с ним в издательство, проводила его до кабинета, потом зашла к Маргарите Васильевой, сказала, что ей просили передать ее телефон, который она оставила в туалете, и ушла. Думаю, что она еще некоторое время находилась в полном недоумении от моих слов. Вот и вся история. Потом я поехала домой, по дороге купила творог и молоко. Фима, ну не смотри на меня так! Я просто хочу тебе помочь!

— И что тебе дала эта информация?

— Предполагаю, что у Риты на самом деле была связь с Вадимом. Думаю, что это была страсть, что она потеряла голову, и когда он ее бросил, она сняла эту комнату, единственное жилье, которое сдавалось в этом подъезде, чтобы только быть рядом со своим любовником. Если бы сдавался холодный чердак, она сняла бы и его. Однако она очень скоро поняла, что совершила ошибку, связавшись с Вадимом, поняла, что у него и без нее полно женщин. А еще, я думаю, он начал шантажировать ее, просить денег и угрожать, что если она не даст, то он сообщит обо всем ее мужу.

— Думаешь, она убила его? Отравила?

— Конечно. Поднялась еще утром в квартиру, ближе к вечеру спустилась к Вадиму якобы с деньгами, предложила ему выпить на прощанье. И подсыпала яду в вино. Потом вытерла все следы, вышла из квартиры, поднялась в свою комнату и затаилась там. А в перерывах между ее перемещениями в подъезд вошел чрезвычайно везучий, прямо скажем, во всех отношениях пианист Игорь Светлов. И влип по самое не хочу!

— Но у нас нет никаких доказательств!

— Конечно, нет. Но зато есть одна пружина, за которую, если потянуть, можно добиться признательного показания.

— И?..

— Если она убила, чтобы о ее связи с Вадимом не узнал ее муж, значит, она очень дорожит своей семьей и мужем. Поэтому, если предъявить обвинения в убийстве Соболева ее мужу (мотив известный — ревность!), вот здесь эта пружина и сработает. И она сразу во всем признается.

— Говорю же, ты опасная. Но что-то в твоей истории есть… Вот чувствую, что разгадка близко…

— Фима, скажи, если мы точно будем знать (но только мы двое), что этого мерзавца убила Рита, ты сможешь промолчать и не сообщить об этом своему Ракитину? Скрыть все улики преступления, мотивы, имя? Чтобы ее не посадили? Чтобы хотя бы ей жизнь не ломать?

— Но если она хладнокровно убила человека…

— Фима!

— Хорошо, я подумаю.

Больше мы этим вечером к разговору не возвращались. Лена напоила меня лекарствами, сделала укол, включила мне убаюкивающую музыку, и я снова уснул.

Мог ли я предполагать, что утром следующего дня, восемнадцатого января, спустя ровно одну неделю после убийства Вадима Соболева, Ракитин сам позвонит мне и, узнав о моей болезни, приедет ко мне, позабыв все обиды, и расскажет фантастическую историю о том, как одно грандиозное, в двух частях, телевизионное шоу расставило по местам и привело в порядок сразу все мои дела?! Что благодаря показаниям своей ученицы будет отпущен на свободу пианист Светлов, что в деле появится мощный, авторитетнейший свидетель тележурналист Альбина Носова, которая докажет, что убийство Вадима Соболева совершила некая Роза Стернина, покончившая жизнь самоубийством сразу после программы Сергея Сторожева. Последующие программы самой Альбины с приглашенными туда жертвами механика (по типу Розы) явятся последними завершающими аккордами в этом сложном деле. И ни у кого не вызовет сомнений виновность Стерниной — последовательность событий, видеоматериал Альбины Носовой и смерть Розы поставят логическую точку в этом деле.

Сторожевская программа всколыхнет и еще одно дело — майора Олега Караваева, признавшегося в убийстве своей жены Ольги Караваевой. Судя по тому, что до сторожевской программы, то есть до признания самой Тани, нигде не всплыло имя свидетельницы Тумановой, Герман Шитов сдержал свое слово, заставил своих работников проследить за Караваевым. Результатом этих оперативных действий стало задержание машины майора, в багажнике которой тот пытался вывезти тело своей супруги за город.

Появление сразу же после ухода Ракитина в моем доме Игоря Светлова и его неожиданная просьба, чтобы я присвоил себе авторство сложнейшего плана по его вызволению (включая исчезновение Тани, его «московский» арест и проплату телевизионного вмешательства), были восприняты мной просто как какая-то насмешка судьбы. Он был настолько откровенен, что не скрывал от меня абсолютно ничего и доверился мне, как на исповеди. И как я мог отказаться выполнить его просьбу, если от этого напрямую зависела его личная жизнь — Клара, его опекун и строгий куратор по жизни, не должна была узнать о симпатичном лыжнике, сыгравшем особую роль в судьбе самой Тани. А влюбленный пианист, еще не зная, на что обрекает себя, собираясь жениться на девочке, отравившейся запретной любовью, спешил со свадьбой как ненормальный. Убеждая меня в том, что ее распущенность можно простить, он прежде всего, конечно же, успокаивал себя — ну не мог он отказаться от нее, потому как сам был заражен любовным ядовитым и таким сладким вирусом.

Вечером, когда мы с Леной снова были одни и она укладывала в посудомоечную машину грязные тарелки, оставшиеся поле гостей, я спросил ее:

— Ну как тебе все это?

Она молча развела руками, что означало «без комментариев».

И уже перед самым сном, когда она принесла мне таблетки, она все-таки не выдержала:

— Но зачем-то она приводила этого Шевелева! Зачем-то мучила его, раздевалась перед ним… Нет, Фима, пусть все считают, что Вадима убила какая-то там Роза. Мы-то с тобой знаем, что это не так.

Глава 29. Таня. 16 марта 2018 г

Подняв полы платья, она, миновав холл, быстрым шагом направилась в сторону темнеющего между кадками с пальмами прохода, ведущего в подсобные помещения ресторана. Талантливый и артистичный ведущий как раз начал очередную викторину, и все гости, которых алкоголь сделал по-детски добродушными и наивными, повставали со своих мест, образовав в центре зала круг, чтобы внимательно выслушать условия и решить, справятся ли они с задачей. Именно такой момент и нужен был Тане, чтобы наконец выбраться из этого шумного и такого раздражающего ее ада, называемого свадьбой, и встретиться с Женей.

Он сказал, что будет дожидаться ее в своей машине позади ресторана, возле мусорных баков, точнее, за баками. Все-таки ее, в пышном свадебном платье, невозможно будет не увидеть, если она просто встанет и выйдет. На крыльце ресторана всегда найдутся курильщики, потенциальные свидетели ее бегства.

Все происходило как в тумане: покупка платья, драгоценностей, составление списка приглашенных, долгие и нудные разговоры с Кларой, взявшей все хлопоты по организации свадебного торжества на себя. И все это между утомительными репетициями, связанными с подготовкой к конкурсу, и не менее утомительными любовными играми будущих молодоженов — Игорь Николаевич тщательно готовился к браку, доказательством чего стала солидная стопка купленных им иллюстрированных пособий по сексуальному образованию.

Таня же куда более серьезно относилась все-таки к фортепианным занятиям: Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром — это не шутка, это адский труд, это почти сутки за роялем. Но теперь, после всего, что им всем пришлось пережить, и после того, как она спешно получила статус невесты, она уже прочно обосновалась в квартире Игоря Николаевича и должна была постепенно вживаться в роль хозяйки дома. Конечно, в силу своего характера и бытовой безалаберности (опять же, простительной, ведь она была юной, хорошенькой и тем более гениальной) она не осознавала этого и все равно чувствовала себя там в гостях, однако не могла не ощутить и некоторые существенные плюсы, качественно улучшившие ее жизнь: став, по сути, членом семьи и переехав к Светлову, она могла теперь еще больше заниматься, причем на превосходном инструменте, вовремя кушать и ложиться спать. Ее жених, когда его не было дома, строго следил за ней, контролируя ее по телефону.

После унылой и грязноватой квартиры на Садовой-Каретной квартира Игоря привнесла в жизнь Тани ощущение комфорта, уюта, чистоты и сытости. И она никак не могла понять, чего же ей не хватает, почему временами она чувствует себя несчастной? Ведь теперь, казалось бы, у нее было все, о чем она только мечтала!

Она никак не могла разобраться в себе. Порой, когда день складывался удачно и она справлялась с поставленными задачами, ей нравился звук, который она извлекала из рояля, да и пальцы бегали словно бы сами, и она не промахивалась мимо клавиш, это ощущение какой-то гармонии переносилось и на другое — ей начинали нравиться прикосновения жениха, она начинала понимать природу наслаждения. Но бывали и другие дни, когда она забывала, как ей казалось, ноты, то есть она играла в постоянном страхе что-то забыть, и ее начинало трясти, она нервничала до зубовного стука, до пота! Это были панические атаки, свойственные многим пианистам, и хотя она играла пока что не на сцене, а только репетировала, все равно она как бы заранее паниковала, боялась сцены, зрителей в зале, но, конечно, главное — она боялась Светлова. И тогда чувство неприязни к нему, как к человеку, держащему ее в постоянном напряжении, выливалось в отсутствие желания, и она отвергала его ночью. Говорила ему разные унижающие его достоинство слова и получала удовольствие, когда видела, как он страдает. Правда, потом, когда она успокаивалась, ей хотелось уже пожалеть его, и она обнимала его спящего, целовала его, повернутого к ней спиной, в затылок или плечо, и ей почему-то хотелось плакать от любви к нему, от нежности, ее переполнявшей.

Ей не с кем было поговорить об этом. Для всех, кто знал ее в этом большом городе, она была наглой провинциалкой, которая залезла в постель к своему преподавателю и соблазнила его с целью устроить свою жизнь. После сторожевского шоу, когда история любви Светлова к ученице была выставлена напоказ, только несколько человек, хорошо знавших Таню (не считая, конечно, Клары, которая из любви к брату приняла бы в снохи даже дикую ментавайку с заточенными зубами и юбкой из пальмовых листьев), порадовались ее союзу с Игорем. Это мама и практически все жители ее деревни. Мама редко звонила ей, боялась потревожить, помешать, отвлечь от занятий, у них была договоренность, что звонить будет Таня. И она звонила, часто, и чем ближе подходил день свадьбы, тем звонков становилось больше. Она рассказывала маме все то, что ее саму, Таню, волновало меньше всего, а маму очень даже: быт, деньги, подготовка к свадьбе, отношения с Кларой.

В минуты, когда Таню охватывало такое отчаяние, что хотелось выбежать из дома и бежать куда глаза глядят, чтобы только не быть прикованной ни к роялю, ни к этой набитой дорогими вещами квартире, ни к чужому пока еще телу мужчины, ко всем запахам, звукам, ощущениям ее новой жизни, она слышала голос, от которого вся покрывалась мурашками: «Только знай, что теперь у тебя есть я. И это — не пустые слова. Всегда и во всем можешь на меня рассчитывать».

Сбежав однажды, она начала испытывать изнуряющий зуд, толкающий ее на новое преступление. Даже мысль о том, что есть он, легкомысленный и живущий одним днем, как птица, мальчик-мужчина, молодой, красивый, с теплыми губами и нежными руками, доставляла наслаждение. Когда же Таня сбежала снова (они сговорились по телефону, и она выбежала из дома, села в машину, и они умчались снова за город, в дом с розовой крышей), она поняла, что жизнь не такая уж и скучная, что можно прожить вообще не одну жизнь, а хотя бы две, и поместить в нее сразу двоих мужчин, совсем разных, но любимых ею. Редкие и дерзкие свидания наполняли ее новыми эмоциями, и это ее состояние не могло не сказаться на музыке. Все звуки, извлекаемые ею из глубины волшебного «Blüthner», звучали особо, то с тихой, стыдливой проникновенностью, то с изысканной утонченностью, то переливались солнечной радостью, обрушивались сокрушающей мощью жажды жизни. Таня взрослела, и вся жизнь ее постепенно наполнилась вполне осознанной любовью сразу к двум мужчинам.

Возможно, будь Женя другим, не отпускай он ее к Светлову, она бы скоро потеряла к нему интерес. А так, подогреваемая его притягательной холодностью, она с благодарностью одаривала его своей нежностью, зная, что, расставаясь с ним ненадолго, всегда сможет к нему вернуться. Контраст между инфантильным и оторванным от жизни пианистом и крепко стоящим на ногах романтичным и в то же самое время циничным молодым парнем возбуждал ее, заставляя метаться между ними, любить их и, конечно же, страдать.

«Благословляю тебя, птичка моя! — за сутки перед свадьбой сказал ей Женя, отпуская ее, трепещущую, с сухим и горячим от поцелуев ртом, нервную, какую-то летящую, с близкими слезами. — И всегда тебя жду».

Ей показалось, что голос его дрогнул, а глаза потемнели?

И вот теперь она в его машине, едва поместилась в своем пышном, с многослойными прозрачными юбками белом платье. Без фаты, она оставила ее на стуле, боялась, что кто-нибудь на нее наступит.

Она дышала так, словно за ней бежала вся свадьба с подвыпившими гостями, вооруженными автоматами наперевес.

— Женя, Женечка… Что же теперь будет? Ты разлюбишь меня, да?

Он взял ее лицо в свои ладони и так посмотрел ей в глаза, что она вдруг поняла, что совсем не знает его. И что так может смотреть лишь раненое животное, зная, что умрет.

— Женя?.. Нет, ты не должен так на меня смотреть…

— Иди, тебя ждут, — сказал он тихо и принялся часто сглатывать. Таня увидела, как под кожей запрыгал его кадык.

— Так, значит… Значит… Ты просто ждал, когда я сделаю выбор?

Он, закрыв глаза, протянул руки вперед, схватил ее и впился в ее губы долгим поцелуем.

Она вдруг со всей силой оттолкнула его от себя и теперь, часто дыша, возвращала ему долгий, тяжелый взгляд. Они поняли друг друга.

— Мне пора. — Она открыла дверцу и, придерживая платье и обнажая при этом тонкие ноги в белых чулках, сквозь которые просвечивала гладкая розовая кожа, бросилась вон из машины. Бежала на тонких каблучках белых туфелек, перепрыгивая лужи и грязноватые рытвины со снежной кашей, после чего завернула за угол и, пробежав мимо мусорных баков, ворвалась в жаркую гортань ресторана, миновав которую распахнула дверь в холл.

Все, она вернулась. Сердце билось где-то в горле. По вискам струился пот. Она, пошатываясь, не спеша, дошла до дамской комнаты и, только закрыв за собой дверь, смогла расслабиться.

Как, как она могла ошибиться в нем? Получается, что он вовсе не тот, не такой, он другой, и он не хотел делить ее с Игорем. Но всегда говорил обратное, мол, иди к своему пианисту, тебя ждет карьера, успех, спокойная жизнь в браке. Он еще спрашивал ее, что он может ей дать? Да все!!!

Она тряхнула головой. Все. Она не должна больше о нем думать. Теперь она замужняя женщина и должна всегда быть со своим мужем. Она привыкнет к нему, научится любить его так, как любит другого. Они будут счастливы.

Она вышла из туалета и сразу же увидела Игоря. Он в растерянности стоял посреди большого холла и оглядывался — явно искал ее.

— Я здесь! — крикнула она, и он вдруг увидел ее и бросился к ней.

— Таня! Ты где? Я тебя потерял! — У него был вид потерявшегося в магазине ребенка, который ищет свою маму. И это несмотря на то, что на нем был вполне себе взрослый элегантный черный костюм и белоснежная сорочка с бабочкой.

Она обняла его, прижала к себе, словно это она была старше его и это он нуждался в заботе и ласке.

— Я здесь, Игорь… Здесь, с тобой.

Ей показалось, что в эту минуту она стала старше и даже выше, словно еще раз подросла за эти несколько минут.

Глава 30. Ната. 1 марта 2018 г

— Нет его, помер он, — услышала она, резко обернулась и увидела спускающуюся по лестнице пожилую женщину, впереди которой семенил сдерживаемый тонким поводком карликовый темного окраса пинчер. Притормозив возле ног Наты, пинчер оскалил свои мелкие острые зубки и стал похож на злого, маленького, прокуренного насквозь мужичка.

Ната промолчала и отвернулась. Она стояла перед дверью в квартиру номер девять, и время снова откинуло ее назад, в прошлое, когда она вот так же стояла здесь, на этом же месте, на пыльном резиновом коврике перед порогом, не зная, позвонить ли еще раз или уже уйти. И кто бы ей что ни говорил, она не могла поверить, что его больше нет. Вот сейчас она коснется пальцем кнопки звонка, и от его звука ее снова охватит паника, страх — больше всего на свете она боялась, что за этой дверью он не один, что на простынях, которые она купила Вадиму, сейчас лежит другая женщина. Она прямо видела эту картинку — она, голая, молодая, с полной грудью с торчащими сосками лежит, разметавшись на постели, а он сидит рядом, тоже голый, и влажная кожа на его плечах и спине кажется шелковой, до нее так и хочется дотронуться, и он курит.

— Что же вы все ходите? Говорю же, помер он, идите уже отсюда, глаза б вас всех не видели… Стыдоба!

Женщина удалилась, унося с собой обрывки грязненьких фраз, словно выплевывая их. Пинчер, как продавшийся старухе любовник, мелко семенил за ней, кривые паучьи ножки его издавали сухое дробное постукивание.

Был первый день весны, светило солнце, но это кажущееся тепло было обманчивым — ночью был мороз, и деревья в Москве покрылись инеем.

Ната никому не сказала, куда отправляется. Живя в квартире сестры, она вежливо подчинялась ей, понимая, что ей хотят только добра. Терпела, что к ней относятся как к тяжелобольной, постоянно спрашивают, не голодна ли она, не хочет ли она прилечь, отдохнуть, поспать. Она и сама понимала, что больна, и даже больше, чем когда была там, в больнице. Там она не знала, что убила человека. Там она ощущала себя жертвой и жалела себя, поэтому плакала. Слезы были доказательством тому, что именно она жертва. И если бы ей тогда сказали, что послужило причиной сбоя ее нервной системы, она бы, пожалуй, и не выкарабкалась.

Память стерла опасные воспоминания напрочь. Ната не помнила, что с ней случилось, где ее нашла сестра и как она оказалась в больнице. Она очнулась уже в палате с лысой Пашей, женщиной, которая вот уже много лет не может свыкнуться со смертью матери. Она не сумасшедшая, нет, просто очень слабая, хрупкая. Там, за больничным окном, время от времени появляется ее любовник с букетом цветов, и тогда Паша словно оживает и кажется совсем здоровой, но когда наполненный больничной суетой день переходит в тихий вечер, она остается наедине со своим одиночеством и начинает тихонько завывать, тоскуя по маме. Интересно, если бы вдруг оказалось, что она убила мать, выжила ли бы она, сознавая это? Или же человек, совершив убийство и перейдя страшную грань, становится сильнее, и его мозги уже работают иначе, а кожа покрывается защитным металлическим чешуйчатым, как кольчуга, панцирем, чтобы он продолжал жить, несмотря ни на что?

Наташа пришла сюда, в эту квартиру, чтобы вспомнить все. Пусть эти воспоминания убьют ее, значит, так оно и должно быть.

После хлопка нижней двери подъезда стало тихо, только голуби гортанно ворковали за окном, царапая жесть подоконника тонкими розовыми лапками.

Ната достала ключи, настоящее сокровище, копии тех ключей, что она похитила как-то раз, когда ей позволено было оставаться в квартире Вадима несколько часов кряду, пока он отгонял кому-то машину. Воспользоваться ими по назначению и вовремя она не успела — ее любовь была заколота, отравлена, обезглавлена практически сразу после этого.

И вот теперь она стояла с этими ключами в руке и чувствовала себя еще больше преступницей, чем раньше. Мало того, что убила, так теперь пришла сюда, чтобы поглумиться над тем, кто уже давно не дышит, не любит, не смеется, не разговаривает, не говорит всего того, за что и поплатился…

Она открыла квартиру, вошла и сразу же заперла за собой дверь.

Здесь было не прибрано. Душно. Тошнотворный запах напомнил ей о том, как именно она его убила. Пришла к нему с вином и сказала, что хочет помириться. Во всяком случае, таков был план. Но был и другой вариант. Она приходит к нему и говорит, что согласна.

— Что? Что ты сказала? — Он тогда резко повернулся к ней, свет от люстры (она так и не успела ее вымыть, три оранжевых плафона были густо засижены мухами) упал ему на лицо, и она в который уже раз залюбовалась им, этими полуоткрытыми, с тяжелыми веками глазами, аккуратным носом и тонкими губами, чисто выбритыми впалыми щеками, и отчаянная огненная мысль прострелила ее навылет: она видит его в последний раз. Нет, тогда еще она не собиралась его убивать, она пришла к нему, чтобы вымолить прощение, чтобы объясниться. И она, конечно же, не подозревала, чем может закончиться для них обоих этот разговор. Да, он наверняка будет недоволен, возможно, будет молчать или просто выпроводит ее, скажет, что у него дела. Будет много курить, жадно втягивая дым гуттаперчевыми щеками.

— Ты хочешь сказать, что отказываешь мне? — Он стоял напротив нее с сигаретой во рту и смотрел на нее каким-то странным взглядом, словно ему не верилось в услышанное.

— В смысле… — Зубы ее застучали, а губы скривила улыбка.

— Ты отказываешься выходить за меня замуж?

— Нет, что ты! Ты же знаешь, как я любл…

— Но ты же только что сказала мне, что отказываешься.

— Но я не о свадьбе, вернее, не о браке. Я сказала, что не смогу взять для тебя кредит.

— Вот как? И почему же? — Он сел на стул, раскинув ноги и скрестив руки на груди. — Отказали? В банке отказали? Это тебе-то отказали?

Она не могла сказать ему, что это сестра отговорила ее брать кредит. Пять миллионов — сумма огромная. И четыре, и три, и даже два! И в банке ей спокойно выдали бы эту сумму, потому что у нее приличная зарплата, потому что хорошая банковская история. К тому же у нее в двух банках свои люди, точно бы все получилось.

— Ната, не сходи с ума. Ты его совсем не знаешь. Если бы ты себе взяла, я бы помогла и поддержала, но ты же хочешь отдать ему!

— Рита, он хочет жениться на мне и построить дом на берегу реки! У него есть свои четыре миллиона, не хватает…

— …пять! Да? Ната, я так тебе скажу: возьмешь кредит — ко мне не приходи, мне не звони и вообще забудь, что у тебя есть сестра. Я понимаю, ты влюблена, твой мозг превратился в манную кашу, тебя поработили, сделали сексуальной наложницей, а теперь еще хотят поиметь и финансово. Я тебе сказала: возьмешь кредит — погибнешь. Ты не выдержишь предательства, свихнешься, когда узнаешь, что тебя грубо на… Понимаешь? Вот поди сейчас к нему и скажи, что ты не станешь брать кредит. Причем честно скажи, что дело не в том, что тебе в банках отказали, а в том, что ты еще пока не созрела для такого решения, что ты боишься. И это будет нормально, понимаешь? И если он нормальный мужик, то поймет; это во-первых, а во-вторых… Ната, я кожей чувствую, что он прохиндей. Отношения вы не оформили, он кормит тебя завтраками. Я не верю ему!

Она не могла вот так взять и отказаться от Риты. Рита — это самый близкий и родной ей человек.

— Нет, не в банке. Просто я пока что не готова. Это очень большие деньги. Мы с тобой еще не расписаны, да и участка я еще не видела…

Она боялась поднять голову и говорила, говорила, глотая слова и слезы.

— Значит, вот так, да?

Она не видела, как он поднялся, зато почувствовала мощный удар в голову, и вот она уже на полу.

— Ты — корова! Ты чего себе вообразила? Неужели ты действительно думала, что я тебя люблю! Идиотка!

Он пнул ее в бок.

— Чего разлеглась?! Сука! Да меня тошнило все эти месяцы от тебя, просто воротило! Идиотка климактеричная!!! Пошла вон!

А она не могла подняться. В голове звенело, шумело, словно громадный шмель в стеклянной банке. А еще не хватало воздуха.

— Ты старая глупая курица! — Он склонился над ней, потом вдруг взял ее за ворот свитера и поднял, как тяжелую, набитую песком куклу. Она почувствовала, как горло ее чуть не сломалось, — ворот врезался в кожу, она перестала дышать, в глазах потемнело.

То, что он говорил потом, она понимала с трудом — он разговаривал с ней на каком-то своем, грязном, матерном с примесью жаргона языке, и смысл сказанного им сводился к тому, что она для него старая, что он с трудом переносил ее в постели, что после нее он всегда долго мылся, чтобы смыть с себя запах ее старого тела. А ей всегда казалось, что в свои сорок пять у нее хорошее, вполне себе молодое тело, даже красивое. Он говорил ей такие страшные вещи про то, что спал с ней исключительно ради кредита, ради денег и что никогда в жизни не женился бы на ней, потому что у него есть невеста… И что никакого участка не существует, что он все это придумал, чтобы только развести ее на деньги. Он убивал ее не руками и ногами, что было бы куда менее больно, а словами и той правдой, которая была смерти подобна.

— Вадим! Это вообще ты?! — закричала она, захлебываясь слезами. — Это — ты-ы-ы!!!

Она никак не могла понять, как можно вот так, открытым текстом говорить женщине, с которой ты так много времени проводил в постели, что все это делалось, по сути, в счет будущих денег, в надежде на то, что она возьмет кредит. Он ей прямо сказал, что пользовался ею, пользовался, использовал… Он несколько раз повторил это слово — как ножом колол.

А потом схватил ее за руку, поднял, поставил, как куклу, набросил шубу и выставил за порог, босиком, вышвырнув следом ее сапоги и шарф.

Последнее, что она помнила из того адового дня, это ванную комнату Ритиной квартиры, где она, замерзая в горячей воде, икая и рыдая, рассказывала ей все то, что с ней произошло.

— Он даже не разговаривал со мной, как с человеком! Избил и выкинул из квартиры. Рита, скажи, что все это происходит не со мной! Господи, как же холодно…

Зубы стучали, тело содрогалось, ей хотелось уйти под воду с головой, чтобы согреться. Рита вытаскивала ее оттуда и плакала, плакала.

— С-сп-пасибо… что отговорила к-кредит…

Потом они пили водку на кухне, листали сайты — искали яд. Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал.

Да, вот здесь это было, в этой комнате. И здесь она упала после того, как он ее ударил. Это как же нужно ненавидеть человека, чтобы вот так с маху, как мужика, шарахнуть ее кулаком по голове? Что же в ней не так? И о каком запахе он говорит? Или же просто держал в голове такую вот дурно пахнущую заготовочку из самых унизительных и оскорбительных для женщин выражений? Ударил по ее возрасту, по телу… Слово «климакс» вообще оказалось бомбой замедленного действия, и она взорвалась чуть позже, вероятно, когда Рита, испугавшись замершей в ступоре сестры, определила ее в больницу.

Получается, что она, раздобыв яду по интернету (вот этот фрагмент ее жизни память удалила напрочь), снова пришла к нему, сюда, в эту квартиру, и, достав из сумочки деньги, которые сняла с банковского счета, реальные деньги, потому как, где найти бутафорские, просто не знала, извинилась перед ним, сказала, что очень виновата в том, что разочаровала его, что не поверила ему, и что это лишь часть денег, что завтра-послезавтра будут миллионы, вошла к нему, сказала, что хочет выпить, что нервничает. Да, вот только при таком условии, с пропуском в форме пачек денежных купюр, он мог ее снова впустить в свою квартиру. И увидев деньги, подумал, что не обеднеет, если угостит ее, старую климактеричку, вином. Возможно даже, извинился перед ней, сказал, что вовсе так и не думает, что она молодая еще и привлекательная женщина и пахнет розой. Сослался на нервы или еще на что-нибудь. Разлил вино по бокалам, и когда он отвернулся, она вылила приготовленный еще накануне дома раствор изумрудных капсул (цианид ER-932) в его бокал. И когда он выпил и схватился за живот, объявила ему, что это казнь. Глядя на то, как он корчился, сползая со стула на пол, она популярно объяснила ему, что с женщинами обращаться так, как он, нельзя. Что это непростительно, возмутительно. Тем более с женщиной, которая тебя любит, которая делает дорогие подарки, которая постоянно входит в твое положение и спасает тебя от долгов, от каких-то финансовых проблем, которая набивает твой холодильник вкусной едой, покупает тебе дорогие простыни, рубашки, куртки и джинсы, моет полы и варит суп. И это при том, что она знает о существовании и других женщин, названивающих на твой телефон или вовсе караулящих тебя в подъезде. Нельзя избивать женщину, которая была твоей рабой и потерявшую рассудок от любви, только за то, что кто-то более разумный и любящий ее отговорил брать кредит для ненадежного любовника. Что за такое преступление надо наказывать смертью.

Вероятно, вот так все и выглядело. Но поскольку убийство — это убийство, это то, что ее мозг просто не смог принять (что и вызвало в конечном счете сбой), она и забыла сам момент преступления, хотя и оказалась в больнице.

Наташа присела на диван и вдруг почувствовала дурноту, какая бывает перед обмороком. Причиной этого состояния стало вдруг ощущение присутствия Вадима в квартире. Ей показалось, что на кухне кто-то звенит посудой, а в ванной комнате кто-то плещется. Квартира стала наполняться звуками, зажила той прежней жизнью, как при Вадиме. Вот сейчас откроется дверь, и она увидит его, вышедшего из ванной комнаты лишь в наброшенном на плечи полотенце (тоже ее подарок), увидит его улыбку, глаза. Ей даже показалось, что она уже слышит его шаги за дверью. Испугавшись, что она сходит с ума, что вот сейчас она провалится в другой мир, из которого обратного хода нет, она решила проверить реальность на прочность и бросилась к телевизору, включила его. Вернулась на диван и лихорадочно защелкала пультом в поисках какой-нибудь нейтральной программы. Пусть это будут новости. И вдруг на экране мелькнуло его лицо. Она снова увидела Вадима и отшвырнула от себя пульт, словно и он тоже был плодом ее воображения, и его не существовало, как и телевизора, да и самой квартиры.

«Сегодня у нас в гостях известная журналистка и ведущая Альбина Носова…»

Это была сторожевская программа, на которую он пригласил свою коллегу Альбину Носову.

«Да, я пришла сюда, потому что просто не могла молчать. Дело в том, что после моей программы, в которой я рассказала истории нескольких женщин, ставших жертвами Вадима Соболева, мне стали приходить письма и от других женщин…»

Наташа сидела перед экраном с широко распахнутыми глазами, при этом открыв рот, как ребенок, увидевший в своей детской инопланетное существо, и не могла пошевелиться. Она никогда не верила в совпадения, считала, что люди, которые рассказывают об этом чуде друзьям, либо все преувеличивают, либо вовсе сочиняют, чтобы поразить, удивить или просто привлечь к себе внимание. Но то, что сейчас происходило на ее глазах, было действительно совпадением. Невероятным, потрясающим воображение, грандиозным, феноменальным! Получалось, что ее словно специально кто-то толкал в спину, чтобы она появилась в квартире Вадима именно сегодня и именно в это время. И тот факт, что у нее при себе были ключи, которые она сделала совсем для другой цели, — тоже не случаен. Все сошлось, совпало, и вот теперь она сидела на диване и слушала Альбину и приглашенных ею девушек и женщин, наложниц Вадима, которые рассказывали (не кому-нибудь, а именно ей, Наташе!) свои истории о том, как он, знакомясь с ними так же, как и с Наташей, на своей станции, вымогал у них деньги, как заставлял их брать для себя кредиты, как морочил им головы, обещал жениться; как некоторых, с богатыми мужьями, открыто шантажировал, как грубо и резко расставался… Глядя на них, было ясно — они тоже в душе приговорили его. Сколько искалеченных судеб, трагедий. Вот только они, эти женщины, зачем рассказывают о себе сейчас, когда его уже нет в живых? Разве что хотят вспомнить добрым словом какую-то Розу? Кто эта Роза и почему о ней все говорят в прошедшем времени?..

Она вернулась домой продрогшая, до метро шла пешком, подставляя свою разгоряченную голову снегу и ветру. В распахнутой шубе, с заснеженной головой она ввалилась в пустую квартиру сестры и рухнула на пол. Сил совсем не было. Рита с Сережей были на работе. В кухне тикали часы, отсчитывая секунды приближающегося безумия.

Нет-нет, так нельзя. Нужно взять себя в руки и согреться.

Она с трудом поднялась, отряхнулась от снега, сняла шубу и повесила ее на вешалку, взяла полотенце и подсушила волосы. В кухне согрела чайник, налила себе чаю.

Принесла ноутбук сестры, открыла и начала искать запись передачи, которую только что смотрела в квартире Вадима. Пересмотрела ее внимательно от начала до конца. Разобралась, что перед ней была снята еще одна программа, первая, носовская, посвященная жертвам Вадима. Это потом уже Сторожев на ее основе сделал свою, как в свое время Альбина зацепилась за эту тему, впервые прозвучавшую в сторожевской передаче, посвященной спасению пианиста Светлова. Словом, кто как мог использовал эту тему, чтобы заработать побольше денег. В сущности, никому нет никакого дела до этих женщин. Все это — просто жареные факты. И самая трагичная, конечно, тема — это не смерть Вадима, а самоубийство Розы Стерниной, которая, если верить всем этим телевизионщикам, и явилась той самой отравительницей, которая привела негласный приговор всех женщин в исполнение.

Наташа горько усмехнулась. Что же это получается? Не нашли настоящую убийцу, то есть ее, Наташу, и все свалили на Розу? И как же всем это было удобно!

Она никак не могла понять, радоваться ей или злиться? Ведь это она, она его убила! Отравила! Это она купила этот яд! Эти изумрудные горошины. Это она, она спасла всех тех, кто мог бы попасться в лапы Вадима. И это она должна быть там, на этой передаче!!!

Вернулась Рита. Ната схватила ее за руку, подвела к открытому ноутбуку, усадила и включила. Встала у нее за спиной и вцепилась пальцами в ее плечи.

— Смотри.

Глава 31. Костров. 1 марта 2018 г

Я тогда не знал, чем все это может закончиться. Да и никто не знал. Все, кроме нас с Леной, после всей этой истории вернулись к своей жизни, занялись привычными делами. Клара укатила на гастроли в Америку, Игорь с молодой женой готовились к майскому конкурсу молодых пианистов Натана Перельмана в Питере и, конечно, к свадьбе, назначенной на середину марта. Фермер Никитин женился на Людмиле и перевез ее на свою ферму. Ракитин занимался новым делом — убили молодую актрису, ее тело нашли в гримерке, в шкафу.

Мой приятель Герман отправил свою Нину лечиться в Швейцарию.

Сторожев и Носова продолжали вести свои телешоу, выставляя напоказ личную жизнь знаменитостей, копаясь в грязном белье, соревнуясь в рейтингах.

И только мы с Леной продолжали поиски настоящего убийцы Вадима Соболева. Гонорар Светловых, который я в силу определенных обстоятельств был вынужден оставить себе, был частично потрачен на реализацию следственно-разыскных действий, инициированных моей женой. Попросту говоря, мы заплатили одному доверенному лицу. Этот человек практически проживал в собственном автомобиле, следя за квартирой номер девять в том самом доме на Садовой-Каретной, где и разворачивались события, связанные с этой группой лиц.

Не скажу, что согласен с утверждением, будто бы убийца всегда возвращается на место преступления. Все это бред, какой-то глупый миф. Можно, конечно, вернуться, чтобы забрать что-то важное или дорогое. Но что дорогого или важного могло оставаться в квартире Вадима Соболева, я вообще не понимал. Однако моя Лена считала, что убийца непременно себя проявит, что совершит какую-то ошибку, как-то выдаст себя. И когда я спрашивал ее, зачем ему приходить в квартиру Вадима, она как-то странно на меня смотрела, словно хотела спросить, мол, ты что, действительно не понимаешь, что все дело в любви? Хорошо, пусть любовь, и я даже склонен верить, что женщины по-настоящему любили Вадима, но после его смерти что им там делать?

«Ты все равно не поймешь, — продолжала напускать туману Лена. — Для некоторых его квартира стала настоящим раем. А для кого-то — адом».

Я же был уверен, что она не сможет успокоиться, пока не узнает, для каких таких свиданий Рита Васильева снимала квартиру этажом выше и что общего могло быть между ней и Вадимом.

Мы выяснили, что мать Вадима после похорон заболела и в Москву, в квартиру сына, в ближайшее время приехать просто не могла физически. Значит, наш человек (назовем его Ваня), следящий за квартирой, мог видеть только тех людей, входящих и выходящих из подъезда, которые там проживали, плюс их друзей или родственников. В течение недели можно было спокойно всех запомнить и понять, кто и куда направляется. Вооружившись биноклем, Ваня следил из машины за окном подъезда, расположенного на третьем этаже, сквозь которое отлично просматривалась дверь квартиры номер девять. То есть если бы кто-то решил туда войти, то Ваня сразу бы увидел, понял.

Итак, Ваня следил за квартирой, Лена собирала сведения, касающиеся Маргариты Васильевой, а я отсыпался, пользуясь отсутствием новых дел.

И вот, наконец, спустя почти две недели, первого марта, Ваня позвонил и сообщил, что в квартиру номер девять вошла женщина, которую он прежде не видел. Лена, сильно нервничая и даже заикаясь, попросила его проследить за ней, и когда вдруг выяснилось, что она — родная сестра Маргариты Васильевой, все сразу встало на свои места.

— Фима… — Никогда я еще не видел ее такой возбужденной. — Фима, я все поняла! Рита отправила ее туда, чтобы та забрала оттуда что-то очень для нее важное, быть может, какую-то дорогую для нее вещь. Фима, это она, Рита, была любовницей Вадима, как я и предполагала. И она его так любила! Но он ее бросил, как бросал всех своих женщин, и тогда она захотела, вероятно, его вернуть, но прежде заставить его ревновать. Вот откуда эти искусственные любовники, с которыми она не могла переспать и которых держала просто для бутафории. Она сняла эту комнату этажом выше, чтобы он мог видеть ее и чтобы она могла чаще видеть его. Она приросла к этому подъезду, понимаешь, и каждая ступенька там была ей родной и напоминала ей о нем. И когда его убили, ну, эта Роза Стернина, и когда Рита узнала об этом, то перепугалась страшно. Я даже не удивлюсь, если узнаю, что она видела эту Розу там…

— Подожди… — Меня вдруг осенило. — Ты хочешь сказать, что она спрятала Розу у себя в комнате сразу после убийства? То есть что она была сообщницей?

— Нет-нет, что ты! Ты меня совсем не понимаешь! Говорю же, эти ее картонные любовники, в присутствии которых она не могла даже раздеться, свидетельствуют о том, что она любила только Вадима и приводила она в ту комнату мужчин, чтобы вызвать его ревность. И если это так, то она не могла желать его смерти. Все могло произойти совершенно по-другому. Роза и Рита могли быть знакомы. И убив Вадима, Роза, следуя своему плану, могла просто подняться к ней в комнату, чтобы там отсидеться.

— Но в камеру она не попала, — напомнил я ей. — К тому же убийство произошло днем, когда Маргарита была на работе. Если они не договаривались, то Роза не могла быть уверенной в том, что ей хотя бы откроют квартиру. Хотя она могла провести несколько часов в подъезде, дожидаясь Вадима. И опять же, Лена, я могу предоставить тебе запись с видеокамеры, чтобы ты убедилась, что в тот день никто из посторонних, не имеющих отношения к жильцам подъезда, туда не заходил. Разве что Роза была связана каким-то образом с жильцами…

Говоря это, я был не уверен в своих предположениях уже хотя бы потому, что не знал эту Розу в лицо, и чтобы выяснить ее принадлежность к семьям, проживающим в этом доме, я должен был плотно заняться этой версией, что мне делать совсем не хотелось. Да и Лена была не убедительна в своих рассуждениях. Однако я чувствовал, что правда, к которой я и сам начал уже остывать (ясно же было, что Вадима убила женщина, так какой смысл было ее разыскивать, если дело закрыто, пусть уже себе живет горемычная спокойно), где-то совсем близко.

— Что тебе известно о ее сестре? — спросил я уже скорее из вежливости, чтобы не обидеть жену, увлекшуюся расследованием, заразившуюся этим делом.

— Ничего.

И тогда я решил ей помочь и навел справки. Выяснил, что сестру зовут Наталия Васильева (получается, что Маргарита, взяв фамилию мужа, сохранила свою, девичью). Разведена, не имеет детей. Проживает одна. Что она еще недавно работала юристом в солидной нефтяной компании, но взяла отпуск по состоянию здоровья.

— Лена, — я позвал жену в кабинет. — Ты знаешь, где она провела половину января?

— И где же?

— В частной клинике неврозов, у моего приятеля Сомова Бориса. Причем поместили ее туда с тяжелым психическим расстройством одиннадцатого января, во второй половине дня!

— Ты хочешь сказать, что ее положили в день, когда был отравлен Соболев?

— Ну да.

— Тогда, быть может, это она была любовницей Вадима? Задумала убийство и, чтобы не вызвать подозрение и не попасть в объектив камер, сутки провела в комнате, которую сняла сестра, чтобы, отравив любовника, подняться на этаж выше и схорониться. И после того, как она это сделала, сестра отвезла ее в клинику. То есть они — сообщницы.

Я позвонил Борису Сомову, психиатру и хозяину клиники, сказал, что мне надо с ним встретиться и поговорить. Он назначил мне время, и я отправился к нему. В кабинете, стены которого украшали очень странные картины, по-видимому, отражавшие сложный внутренний мир пациентов, Сомов, высокий, крепко сложенный, с ежиком серебряных волос, холеный мужчина в белом халате, встретил меня коньяком и широкой дружеской улыбкой. В свое время я разыскал его сбежавшую дочь, а позже прятал его самого от собирающегося расправиться с ним отца погибшей в его клинике пациентки.

— Да, конечно, я хорошо ее помню. Ната — так ее все здесь звали. Наталия Васильева. Саша Логинова, наш доктор, с ней работала, тестировала. Насколько я понял, твоя Васильева рассталась с мужчиной, и у нее случился нервный срыв. У меня полклиники таких.

Мне нужны были подробности, но их не было. Нату накачивали препаратами, а потом выписали. Ничего особенного. Ни попытки суицида, ни разговоров, касающихся убийства или ядов, — ничего такого не было. Уцепиться не за что.

Тогда я решился попросить координаты ее соседок по палате, возможно, они что-то знают. Сомов сказал, что соседка была одна — Прасковья Серова. О ней он отозвался так: «Почти здорова, по матери убивается».

Я позвонил Серовой, представился адвокатом, сказал, что мне нужно поговорить с ней о ее соседке по палате — Наталии Васильевой. От ее реакции зависело, согласится ли она на встречу или нет, узнаю ли я что-нибудь о Васильевой или нет. Я был готов уже к тому, что Серова вообще бросит трубку, с какой стати ей с кем-то разговаривать о соседке по палате сомовского заведения, вряд ли ей захочется вообще вспоминать о проведенном там времени, и даже растерялся, когда услышал:

— Хорошо, подъезжайте. Прямо в моем доме внизу кондитерская есть. Там меня и найдете. Я буду в белой куртке и красном берете.

Я приехал, зашел в кафе и сразу ее увидел. Высокая худая женщина, увидев меня, помахала мне рукой, приглашая к своему столику.

— Я знала, что это случится, — сказала она с ходу, я даже не успел присесть. — Кажется, его звали Вадим? Да?

— Вам что-то известно?

— Я могу вам все рассказать, но официально никогда никаких показаний давать не стану. И если вы пришли с диктофоном, то выключайте сразу же.

Я, как мог, убедил ее, что не собираюсь ничего записывать. Но удивился тому, что ее как-то особенно-то и не интересовало, чьи интересы я, адвокат, представляю. Создавалось впечатление, будто ее просто распирало от той информации, которой она собиралась со мной поделиться. «Почти здорова…» — вспомнил я слова Сомова и как-то сильно в этом засомневался.

— Мерзавец ей попался, вот что я вам скажу. Встречался с ней ради денег. Она, конечно, молодо выглядит, как девочка, но ей сорок пять, между прочим. Влюбилась в него по уши. Деньги ему давала, много, она не бедная, в нефтяной конторе работает юристом. Подарки разные дарила. А ему все мало. Попросил ее, чтобы она взяла кредит в несколько миллионов, ну не гад? Дом собирался построить, замуж ее звал, подлюка!

Прасковья с сильно напудренным бледным лицом и подведенными черным карандашом глазами выглядела довольно гротескно в своем пушистом красном берете и с крутыми локонами, прикрывающими уши.

— И что случилось? Взял и исчез?

— Нет, не угадали! — Она рассмеялась хрипло, как смеются сильно курящие женщины. — Ее вовремя отговорили брать кредит, сестра отговорила, Рита. Я видела ее, хорошая женщина, Нату любит и жалеет. Часто к нам в больницу приходила, отбивные Нате приносила, пироги разные, кисель. Да-да, она-то и отговорила Нату брать кредит, умная женщина. И когда этот гад узнал об этом, он избил ее и выбросил из квартиры в подъезд, на холод, даже обуться не дал. Да, еще сказал, что она старая, что у нее климакс, представляете?! А она — просто куколка, все при ней. Говорю же, сволочь!

— И? — спросил я, хотя и так уже все понял.

— Она отравила его, — огорошила меня на редкость «здоровая» Серова, с чудовищной легкостью сдавшая свою соседку по палате совершенно незнакомому человеку. — И правильно, между прочим, сделала.

— Это не она, — поспешил я уверить ее, чтобы она и дальше никому не рассказывала о подружке-убийце. — Не она отравила.

— Да? А кто же? — удивилась она и поставила чашку с кофе на блюдце, промокнула розовые, в помаде, губы салфеткой.

— Вы телевизор смотрите?

— Кое-что смотрю… В основном сериалы, а что?

— Его другая женщина отравила, ее звали Роза Стернина. Она после этого покончила с собой. Посмотрите сторожевское шоу за январь. Сами все поймете.

— Постойте… Но вы же сказали, что вы адвокат. Тогда кого же вы защищаете, если она умерла, эта Роза?.. Не понимаю…

— Одного пианиста… — Я невольно окончательно сломал ей мозг.

Прасковья подняла голову и посмотрела на меня с недоумением.

— Ну, ладно… Не она так не она.

«Главное, чтобы сработало, чтобы ничего не сорвалось, чтобы мы оказались в одном купе, — твердила она, ежась от ветра в своем тоненьком плаще. — Фима, пожалуйста, не смотри на меня, как на самоубийцу. Ничего не случится. Все будет хорошо. Иди первый. Господи, холодно-то сегодня как…»

Перрон Курского вокзала после недавно прошедшего дождя жирно лоснился от света фонарей. Через четверть часа с платформы должен был отправиться поезд Москва — Адлер, на который было куплено три билета — Саше Сержантову, Ефиму и Лене. Саша Сержантов, зять Кострова, муж его дочери Геры, давно уже привык к разного рода подобным заданиям своего тестя и относился к ним с большим уважением. Он знал, что если его попросили отправиться на поезде из Москвы до Тулы, имея при себе оружие, значит, так того требовало дело. А дел у Ефима Кострова было всегда много, и все они были окутаны тайной. Одно Саша знал точно — что бы ни делал его тесть, чем бы ни занимался, все было подчинено гуманизму и закону справедливости. И если Костров кого-то защищал, значит, этот человек действительно нуждался в защите — настоящих же преступников Костров, поймав или вычислив, отдавал в руки официального правосудия.

На этот раз, правда, дело выглядело более чем странно: они с Костровым должны были сопровождать его жену Лену, едущую в соседнем купе адлерского поезда, в Тулу. Мероприятие это долго планировалось и готовилось. Специально нанятый человек отслеживал историю посещения сайтов сестрами Васильевыми, интересы которых мало чем отличались от интересов других женщин: кулинария, киношные сайты, библиотеки, путешествия. Пока, наконец, компьютер Маргариты не начал шерстить сайты с онлайн-покупками железнодорожных билетов. И вот после того, как была совершена покупка двух билетов на восьмичасовой вечерний адлерский поезд на 25 апреля, Саша подключил все свои связи в следственном комитете, чтобы забронировать нужные им места в этом же вагоне. Чтобы два Лениных места оказались в том же купе, где ехали сестры Васильевы, а Кострову с Сашей досталось все соседнее купе.

— Не рискуй, — давал последние наставления Ефим Лене. — Если почувствуешь опасность, сразу же стучи в стенку, и мы с Сашей немедленно начнем действовать.

— Фима, они же не преступницы! Мне же только поговорить.

В воздухе пахло креозотом, сырым асфальтом, горячей шаурмой, кофе, табачным дымом, женскими духами от проходящих мимо пассажирок. Скоро, совсем скоро поезд отправится на юг. Лена с небольшой дорожной сумкой поднялась в вагон.

Она понимала, что злоупотребляет добротой и терпением мужа, как понимала и то, что при любом исходе дела в тюрьму все равно никто не сядет. Но ей так хотелось узнать правду, тем более что история погубленных женских судеб могла бы коснуться кого угодно и из ее окружения, и она дала себе слово — в случае, если ей все же удастся докопаться до истины, она напишет об этом книгу. Непременно. Роман-предупреждение, роман с каким-нибудь броским названием, чтобы каждая женщина, прочтя книгу, была предупреждена и прежде, чем позволить себе влюбиться, вспомнила эту поучительную историю.

То, что сестры собрались к морю, ей стало известно от знакомого айтишника, который работал на Фиму. Что-то подобное можно было предугадать, все-таки Ната после болезни нуждалась в смене обстановки, в отдыхе, морском воздухе. Да и самой Рите после всего пережитого не помешало бы путешествие. Да, несомненно, сестры были связаны, вернее даже, повязаны этим убийством, но вот как именно были распределены роли, Лена пока не знала.

В то, что Ната угодила в клинику Сомова сразу же после того, как отравила Соболева, не верилось, хотя это было фактом. Не с улицы же она туда пришла! Скорее всего, ее оформила туда сестра. А это значит, что крышу Нате сорвало накануне убийства Вадима. Во всяком случае, это было логично.

С другой стороны, соседка по палате сама рассказала (ее никто за язык не тянул), что это Ната убила своего любовника. Стало быть, хотя бы намерение у нее такое было.

— Добрый вечер! — Лена вошла в купе и, увидев двух молодых женщин, занявших правый диванчик, улыбнулась и, закинув сумку на верхнюю полку, устроилась за столиком возле окна. За шелковыми белыми занавесками был виден темный, подсвеченный электрическим светом перрон с провожающими, которые пытались произнести что-то по-рыбьи беззвучное напоследок своим близким, посылали им воздушные поцелуи или просто в каком-то оцепенении махали рукой.

Сестры, хоть и были похожи, но все равно отличались. Маргарита была повыше и покрепче своей субтильной бледной сестрицы. Но вот одеты они были почти одинаково — джинсы, черные свитера. На ногах белоснежные кроссовки. Возможно, в сумке или чемодане одной из их лежит коробочка с флаконом, полным изумрудными капсулами цианида, так, на всякий случай, вдруг снова кто обидит.

Другая такая коробка с цианистым калием, купленная на том же сайте и за те же деньги, лежала в Лениной сумочке.

— На море? — спросила она своих соседок, те, переглянувшись, закивали. — Интересно, какая там сейчас погода?

Поезд дернулся и плавно поехал вдоль перрона, поплыли административные здания, ангары, подсвеченные мощными прожекторами, мокро поблескивавшие деревья и кусты, затем — чернота.

После визита чистенькой и свежей, как роза, проводницы, собирающей урожай билетов, в купе стало как-то нестерпимо тихо.

Лена открыла сумочку, достала яд и поставила прямо на столик, на белую салфетку, рядом с вазочкой с искусственными ландышами.

— Цианид ER — девятьсот тридцать два? Десять тысяч заплатили? — с лучезарной улыбкой обратилась к своим спутницам Лена. — Вам прямо домой доставили, курьером, или сами к метро бегали?

Ната просто окаменела. Сестра же ее, вдруг вскочив со своего места, взяла ее за плечи и у Лены на глазах выставила из купе в коридор.

— Постой здесь, никуда не уходи, — сказала она по-матерински заботливо и вместе с тем твердо, словно за ее дочкой водились легкомысленные и опасные прогулки по составу.

Вернувшись в купе, она щелкнула металлическим язычком, блокируя дверь.

Села напротив Лены. Посмотрела ей в глаза.

— Вы кто?

— Одна из вас.

— И?..

— Не знаю, кого благодарить.

— Про сайт как узнали?

— Сама туда заглядывала раз сто пятьдесят, но так и не решилась.

— Вы же здесь, в этом купе… не случайно?

— Говорю же, хочу узнать, кого благодарить за то, что отправили его на небеса. Хочу правду. Хочу вашу историю. Хочу понять, чего же не хватило мне самой, чтобы привести приговор в исполнение. И точно знаю, что это не Роза.

— Уберите это. — Рита кивнула на коробку, и Лена ее убрала.

— Вы курите?

— Нет.

— Я тоже. Но все равно — может, в тамбур? Скажите вашей сестре, чтобы вернулась в купе.

В Туле они втроем сошли с поезда, Лена, Костров и Саша Сержантов. Купили билеты до Москвы, в вокзальном буфете взяли кофе в стаканчиках и устроились в зале ожидания на серебристых металлических сиденьях. Была ночь, вокзал дремал, несколько пассажиров спали на своих местах, подложив под голову багаж.

— Она сказала, что подцепила его там же, где он познакомился в свое время с Натой, — в своей мастерской. Желание уничтожить его было так велико, что она не могла ни о чем больше думать. Стала планировать убийство. Ната, после того, что Вадим с ней сделал, когда она отказала ему в кредите, после всех оскорблений и избиения, чуть не повредилась рассудком. Ее срочно пришлось определить в клинику. В моменты просветления, когда Ната понимала, что ей худо и что надо подлечиться, говорила, что совершит «задуманное» сразу, как только поправится. Рита купила яд, как вы уже знаете, и стала думать, как бы его скормить Соболеву. Долго осматривала дом, подъезд, нашла камеры, поняла, что может попасть в объектив. Вот так ей и пришла в голову мысль снять в его подъезде комнату, чтобы иметь возможность задолго до убийства попасть в дом, ну и выйти, конечно, так, чтобы ее никто не заподозрил. Поскольку у нее никогда не было никаких любовников и она любит своего мужа, но единственной правдоподобной причиной, по которой она снимает квартиру, были свидания, она и пыталась приводить туда своих знакомых мужчин. Она сказала, что все эти две недели жила как в тумане и молила бога, чтобы все это поскорее закончилось. Она скрыла от мужа, где именно и с каким диагнозом лежит Ната, потому что могли начаться расспросы и Ната могла проговориться. А это могло бы помешать плану.

Лена отпила кофе, перевела дух и продолжила:

— Она сказала, что она с необыкновенной легкостью подцепила (это ее выражение) Вадима. Конечно, у нее дорогая машина, шуба, да и драгоценности все на себя надела… Начала разговаривать с ним, заигрывать, и он сразу повелся. Сказал, что хотел бы угостить ее кофе, на что она ответила, что, мол, любит красное вино. Слово за слово, он назначил ей свидание у себя дома. Он словно сам летел на свою смерть. И все случилось так, как она планировала. Она пришла к нему, они выпили вина, причем он — в последний раз в своей жизни, после чего она, надев резиновые перчатки, тщательно привела все в порядок, избавилась от следов. Но свой бокал с остатками вина забрала с собой, взяла чистый, куда плеснула вина, чтобы видно было, что пили двое.

Еще она сказала, что действовала с какой-то удивительной легкостью и ей не было страшно. Когда он корчился на полу, она показала ему фотографию Наты примерно с такими словами: «Теперь ты не забудешь ее никогда, тварь». Она была уверена, что, как только Вадим перестанет дышать, ее сестре сразу станет легче.

Потом она вышла из квартиры, поднялась к себе и стала поджидать Мишу, своего так называемого любовника. Она встречалась с ним еще несколько раз после того, как совершила убийство, и делала все это для того, чтобы ни у кого не вызвать подозрения, если она сразу съедет с квартиры.

О том, что она убила, она нисколько не пожалела. Однако была потрясена, когда поняла, что убийцей Соболева себя считает Ната. Поскольку яд по интернету они с сестрой искали вместе, а когда Ната вышла из клиники, выяснилось, что Вадим мертв, то она и решила, будто бы сама привела свой приговор в исполнение. Чтобы еще больше не травмировать ее психику правдой, Рита решила до поры до времени скрыть, кто на самом деле его убил. И тут, как я и предполагала, Ната, считавшая себя убийцей, решила пробраться в квартиру своего бывшего возлюбленного, чтобы попытаться вспомнить, как она с ним расправилась. Возможно, она боялась, что оставила там какие-то улики, — ведь она ничего же не помнила! Но в квартире на нее набросились все ее страхи. Она включила телевизор и совершенно случайно попала на канал, где шла сторожевская программа о Вадиме. Так она узнала о том, что его убила какая-то неизвестная ей женщина по имени Роза и что теперь можно хотя бы не бояться тюрьмы. Роза, получается, спасла всех! Правда, заплатив за это своей жизнью. Вот таким волшебным образом эта история для сестер была закрыта.

— А как ты объяснила ей, кто ты?

— Сказала, что я — одна их них. Что я — такая же жертва и что просто хотела найти ту, кто на самом деле решился на убийство, кто довел дело до конца. Ну и добавила, что хотела бы написать обо всем этом книгу.

— И как? Она поверила тебе?

— Да. Поверила. И даже предложила название. Может, и необычное, но по мне так в самый раз: «Вино для росомахи».

…Я смотрел на экран компьютера и не верил своим глазам. Как же так могло случиться, что я просмотрел собственную жену? Получается, что я ничего о ней не знал, ни о ее талантах, ни о ее характере? Воспринимая ее просто как любимую женщину, милую и спокойную, заботливую и кроткую, я понятия не имел, что получил в жены человека неординарного, умного, с большой фантазией и невероятно упрямого!

Да, именно упрямого, потому что, не желая мириться с предложенными самой жизнью обстоятельствами, которые вынудили меня бросить расследование и поиск убийцы Соболева, она решила сама завершить это дело, пусть даже и таким, литературным способом, описав возможный вариант последнего витка расследования, да еще и сделав себя главной героиней финала.

Была глубокая ночь, я захлопнул ноутбук и отправился спать. Вошел в спальню, разделся и лег. Судя по дыханию моей жены, она еще не спала. Ждала, должно быть, моего прихода, чтобы спросить, понравилось ли мне то, что она написала.

Я обнял ее, и она тотчас повернулась ко мне, по привычке положив свою голову мне на плечо.

— Не знаю, каковы твои планы относительно этого текста, но лично я воспринял его как окончание большого романа, — сказал я чистую правду. — Конечно, технически организовать приобретение билетов в том же вагоне, в котором ехали сестры Васильевы, не так-то просто, и здесь ты, конечно, переоценила наши с Сашей связи и возможности, но идея неплоха. Еще мне понравился ход, когда ты, оставшись с ними наедине в купе, достаешь из сумочки флакон с ядом и ставишь на столик. Я лично не смог бы придумать ничего лучшего, чтобы вызвать у обеих дам настоящий шок. И твое предположение, как все случилось на самом деле и кто убил Соболева, — в это я тоже готов поверить, учитывая все обстоятельства дела. Но есть одно большое «но»! Ну не верится мне, чтобы Рита вот так запросто выложила все какой-то посторонней женщине, даже учитывая тот факт, что ты представилась одной из жертв. Все-таки признание в убийстве чревато самыми тяжелыми последствиями, и зачем в чем-то признаваться, если официально уже названо имя убийцы, тем более что женщины этой, я имею в виду Розу, уже давно нет в живых.

— А что бы ты сказал, если бы я представилась ей родной сестрой Розы, которая нашла ее, Риту, чтобы отблагодарить ее за месть, чтобы выразить ей свое восхищение? Ведь эта сцена с ядом, Фима… Как бы это тебе сказать… Словом, я ее не выдумала, я реально купила яд на сайте, устроила нам встречу в кафе на окраине города, где и вытащила из нее признание.

Я даже приподнялся, чтобы посмотреть ей в глаза. Трудно было понять, придумала ли она это только что или…

— Поверь, это оказалось совсем не трудно. Иногда и убийце надо выговориться, излить душу.

С этими словами Лена вскочила с кровати, принесла свой диктофон и включила его. В темноте зазвучал незнакомый мне женский голос, такой глубокий и проникновенный, что у меня мороз пошел по коже:

«…Есть такое похожее на медведя животное, называется росомаха. У нее железные челюсти, и она демонически свирепа. Росомаха агрессивна, и у нее абсолютно отсутствует страх. Это опасное и, я бы даже сказала, циничное животное. Таким был Вадим…»

Женщина вздохнула, я услышал характерное звяканье чашки о блюдце, должно быть, она сделала глоток кофе или чая. А может, она отпила коньяк и в рассеянности поставила рюмку на блюдце?

«Я подцепила его с легкостью, мне хватило дорогой машины, шубы и брильянтов. Начала разговор, пару раз улыбнулась, и он сразу повелся…»

Я включил лампу и сел на постели. Лена устроилась в кресле, свернувшись калачиком и обняв руками колени.

Что это такое, очередная мистификация или реально записанное на диктофон признание убийцы?

«…Он назначил свидание у себя дома, в той самой квартире, которую ему подарила в свое время одна женщина, ее тоже уже нет в живых. Еще одна жертва росомахи. Он назвал мне адрес. Он словно сам шел навстречу своей смерти. Он ничего не боялся. И все случилось так, как я и планировала. Убила это животное, этого зверя. Дала росомахе напиться вина напоследок. Чтобы захлебнулся. После чего надела резиновые перчатки и тщательно стерла все свои следы…»

Лена выключила диктофон. У меня не было слов. Все было разыграно блестяще.

— Я обещала ей, что напишу роман. Имена и фамилии, конечно, изменю.

— Роман-предупреждение, говоришь? — Я взял ее за руку и притянул к себе, уложил рядом с собой, обнял. Свет лампы отражался в ее черных зрачках, щеки ее горели лихорадочным румянцем. У меня было странное чувство, будто бы я обнимаю не Лену, а ее двойника, пытающегося меня обмануть, но чудесного, прелестного двойника. Я поцеловал ее: — Уверен, что у тебя все получится. А я, если тебе понадобится моя помощь, буду рад быть твоим ручным консультантом. Бесплатным, заметь.

…Я собирался было уже выключить лампу, как раздался звонок телефона. Голос мужчины показался мне до боли знакомым:

— Ефим Борисович, это я. Вы уж извините, что я так поздно, уже глубокая ночь… Но она снова пропала. Таня. Мы с ней целый день занимались, вернулись домой, поужинали, она сказала, что ей надо ненадолго выйти, чтобы купить йогурт, кажется. Она вышла и пропала. Ее нет уже несколько часов! Я искал ее в ближайшем круглосуточном магазине — ее там нет! Не знаю, может, я стал мнительным или у меня галлюцинации, но мне показалось, что она, выйдя из подъезда, села в какую-то машину и уехала. Но, быть может, это была не она… я не сразу подошел к окну… Ох, подождите, кто-то звонит… Хоть бы это была она…»

И гудки.

Я выключил свет, лег поудобнее, обнял жену и закрыл глаза.

И приснилась мне росомаха…